Не-жизнь

Меня пробудило противное жужжание, но ещё долгие минуты я был погружен в свою память. Ведь после явиля Семён. Нет, я не знал, что это он. Лишь чувствовал, как меня уводят. Как везут. Чувствовал больничный запах. А потом… Кристина Витальевна снова кричала. Её крик в моей памяти был противнее, чем это жужжание. И я проснулся. Телефон. Все тело затекло и ноги болят ужасно. Звонят из больницы. Больницы… Поля… Поля. Может быть, я не прав? Может быть, она хотела умереть? Может быть в тот самый день, когда встретила меня? Может быть, нет смысла к ней идти?.. Нет. Такого нельзя допускать. Я должен, даже если нет сил. Потому что я взялся. Потому что нет ничего хуже, чем миг, в который тот, кто тебя защищал, отпускает твои руки. Это жестоко. Это слишком жестоко. Я не хочу… Чтобы обо мне помнили только это.

***

Но в больнице я чувствовал себя ещё хуже. Ещё потеряннее. И у меня не было слов для Поли. Ни единого слова, когда я вошёл в палату. Нечего мне было ей сказать. Мне не было жаль. И я ненавижу лгать о том, что испытываю. Впрочем, говорить об этом — тоже. Но Поля посмотрела на меня с видом столь измученным и страдальческим, что я все же устало выдохнул: — Что такое?.. — Ничего! Представляешь, я и прийти в себя толком не успела, а они вместо нормальных врачей шлют ко мне психотерапевта! — Поля с возмущением, но и некоторой опаской покосилась на дверь. Психотерапевт? В таком случае, мне лучше быть осторожным. Я совсем не хочу, чтобы меня проверяли на адекватность, потому что… Во мне и на каплю её не найдётся. А лечение… У меня нет времени, нет таких денег и просто нет причины. Если я сойду с ума однажды, так будет легче. Так тоже подойдёт. — Наверное, чтобы проверить, не повредил ли удар, — медленно проговорил я. — Не повредил, чтобы это ни значило! Здесь отчего-то решили, что я сумасшедшая, раз решилась на такое! Но разве не каждая уважающая себя девушка не будет терпеть оскорблений и!.. — тут она случайно наткнулась на мой взгляд своим и возмущённо сдвинула брови, по всей видимости, не увидем там того, что считала закономерным. Я медленно моргнул, склонив голову. — Тебе нужно было попросить меня отомстить, а не прыгать с лестницы, Поля, — сказал я, но сам едва ли верил, что стал бы нападать на кого-то из Академии. Не сейчас. Сейчас нет причины. — Мстить!.. — она драматически всплеснула руками. — Когда уже совершенно поздно мстить!.. Где ты был, пока твою жену оскорбляли? — Вышел на свежий воздух. Я пьянею намного быстрее других, я же тебе говорил, — ровно проговорил я. Но она права. Как бы то ни было, я пустил все на самотёк. И вот к чему это привело. Глупо. Не надо было сюда приезжать. — Вот я никогда не оставляю тебя в трудную минуту! А ты!.. Подумать только, открываю глаза, а вместо тебя тут… Они! — Это ведь их работа, — заметил я. Да и чем я мог бы тут помочь? Если врачи решили, что так нужно. — Меня просили уйти отсюда. — Мало ли, что они просили!.. Они ничего не понимают! — Я тоже не понимаю, Поля, — я знаю, что оставил её. Но я не представляю, как и кто в академии мог умудриться её оскорбить. — Зачем? — Ты обещал быть со мной и в горе и в радости! К тому же, эти грубияны тут без тебя оскорбляли меня, — Поля надулась, как ребёнок, и с обидой откинулась на подушку. — Прости, Поля, — за то, что радости у нас с тобой никакой нет. Хотя, мне казалось, ты считаешь иначе. — Что они наговорили? Я могу устроить разборку и сейчас, не волнуйся. — Они велели мне успокоиться! И проводили какие-то дурацкие тесты. А ещё!.. Сказали, что мне повезло, что я головой толком не ударилась! Но мне же больно, без разницы, головой или локтем! Они, конечно, извинялись, но совсем не искренне! Я продолжал смотреть на неё. Очевидно, дольше, чем требовалось для правильной реакции. Для праведного гнева. Для нормального мужа. — Тесты проводили для того, чтобы убедиться, что с тобой все хорошо, Поля… Я же говорю, это такая работа. А про то, больно ли тебе, думать будут травматологи. И я… — Но я не спятила! — выкрикнула она и отвернулась от меня. — Никто меня не понимает! — Ну конечно, ты не спятила, — вздохнул я. Чтобы сойти с ума, нужно этот ум сначала иметь. Я осторожно сел рядом с ней, но мне тут же пришлось пожалеть: все поплыло и несколько мгновений я не мог собраться. Нельзя было сюда приезжать. — Лучше скажи, что нормальные врачи говорят. Тебя отпустят отсюда сегодня? — Нет, они, кажется, хотят окончательно разозлить меня! Я пролежу здесь ещё неделю, пока они будут заниматься своими проверками! Неделю. Целую неделю. Я подавил вздох. Я не смогу целую неделю ночевать у столбов. А если и смогу, перестану казаться нормальным хотя бы формально. — Я пойду и спрошу у них, возможно ли тебя перевести в больницу в нашем городе. — Лучше сразу домой! Ты без моего присмотра и чаю себе не заваришь, а ложиться спать будешь в том же, в чём придёшь с работы, и пачкать мои простыни! — может, в мою душу и пробился бы хоть лучик сочувствия, если бы всё это звучало как странная шутка. Но Поля смотрела на меня абсолютно серьёзно. Поэтому я, криво улыбаясь, пошутил сам, и пожалел об этом в тот же момент: — Нет, дорогая. Тебе нужно выздороветь как можно точнее. Голова — очень важный орган. За меня не волнуйся, я заведу себе хозяйственную любовницу на это время. Губы Поли тут же потеряли свою капризную поджатость и раскрылись во вздохе возмущения, а глаза округлились от негодования. — Кто она?! Вот чем ты отвечаешь на доброту?! — она зарыдала, старательно пряча лицо в ладонях. Несколько очень долгих секунд моя голова отказалась даже осознать, что это сказано всерьёз, на самом деле. Что-то похожее на возмущение, несогласие: невозможно ведь такую шутку воспринять всерьёз. Затем смирение. Я снова вспомнил, как встретил Полю. И со вздохом, постарался поймать её, хотя бы за запястье. — Поля… Ну Поля, успокойся, это была шутка. Идиотская шутка. Никого у меня, кроме тебя, нет, да и не нужен мне никто… И поэтому, — Может быть, мне не стоило продолжать. Но я устал. Устал даже стараться скрывать усталость. — Я на тебя разозлился, вот и говорю глупости. Ведь я вёз тебя веселиться, а ты что сделала? — Но ведь это тебе нужно было развеяться, пока я терпела их физиономии! — без тени сомнения и единой слезинки уставилась она на меня. Я застыл, глядя ей в глаза, слишком ясно сознавая, каково это, когда у тебя стеклянный взгляд. Мне? Мне, развеяться? В Академии?! Поля… Не раньше, чем я стану прахом! Всё-таки очень сложно, очень сложно решать для себя, что думать, если человек явно без головы на плечах, но зато с добрым сердцем. — Но… — но я ведь ей столько раз говорил, что ненавижу Академию. Даже если для настоящей ненависти во мне уже не осталось сил. — Но это… Не получилось бы, если бы ты прыгнула с лестницы, Поля… — Ты и им сказал, что я прыгнула?! — она распалялась всё больше. — Так вот зачем мне прислали мозгоправа! Я же сказала, что я не чокнутая! Меня схватил за ногу какой-то злодей, которого они даже не ловят! — Схватил за ногу?.. — повторил я, встал и отошёл к окну. Я старался не спешить, но стремился скорее скрыть… То, что, в отличие от глупых шуток, могло оскорбить на самом деле. Улыбку. Нервную, больную и все равно отвратительно-счастливую. Поля не сошла с ума. Конечно. Мне все ясно. Совершенно ясно. Это дядя. Я ведь видел его там. Я его видел… Так Поля… Ему не понравилась? А может быть… он ревнует? Мне вдруг захотелось совсем бессовестно рассмеяться. Я медленно, очень медленно, бессмысленно вдавливая ногти в ладони, вдохнул. Боль уже давно никак не могла ничем мне помочь. Никак повлиять. Но я должен… Удержаться. Раз здесь ходят психиатры. Не хочу, чтобы они забрали у меня это странное, неожиданное, ненормальное удовольствие. — Это меняет дело, Поля, — неестественно проговорил я. — Я пойду и скажу им об этом, и они тут же изменят подход, — и прежде, чем она возразила, я стремительно вышел из палаты. И зажал рот ладонью. Нельзя. Здесь смеяться нельзя. Мне нельзя становиться пациентом. Не сейчас, когда дядя так близко. Не сейчас, когда дядя так открыто выражает свое недовольство. Не сейчас! Я спешил, но дурацкие смешинки вылетали в воздух и каждый, кто шёл мимо, казался мне личным врагом, слишком опасным, чтобы даже пытаться противостоять. На улицу я почти выбежал. И расхохотался. Расхохотался так, как уже давно не мог. Так гадко и истерично, но все равно радостно. Я чувствовал себя пьяным, больным и совершенно ненормальным. Зато все ещё дорогим дяде! Ещё немного, и я стал бы танцевать с этой дикой, неожиданно нахлынувшей волной радости! Я зашагал к выходу за территорию больницы, стараясь не видеть взглядов старушек и обеспокоенных взрослых, серьёзных, нормальных… Идите все прочь! Дядя все ещё любит меня, все ещё любит, блуждая тенью, по Академии! Если бы я мог!.. Если бы я мог стать ещё одной тенью… Сейчас я и так плохо отличим от теней! Но что же мне делать? Дядя завещал жить нормально сам… А что может быть нормальнее, чем нелюбимая жена, скучная работа и отсутствие понимания, зачем вставать по утрам?! Я хихикнул ещё раз, словно подхватил смешинку, и снова смех залился и забурлил. Это было даже невыносимо и даже больно. Живот, губы и горло кричали мне о том, что они уже не могут, они разучились, они не хотят снова становиться весёлыми. Дядя… Дядя, раз ты так близко, дядя, дай мне подсказку, дай мне путь! Я не знаю, что же мне тогда делать, если эту женитьбу ты не одобряешь! Я запнулся и чуть не упал, ну просто в лучших традициях Семена! А когда выпрямился толком, снова едва сдержал смех. Дядя ответил. Дядя ответил так скоро! Мой милый, милый дядюшка… — Ты что, научился стрелять получше?! Ну так скорее, давай, я уже заждался! — в дорогой машине, прямо напротив ворот сидел мой брат. Арнольд.