Идеалист

Джон склоняется над чертежом и заговорчески вертит в руках ручку, как бы раздумывая, что еще добавить. На него с усмешкой глядят нарисованные по краям контура кривоватые рожицы, которые Джон добавил просто, чтобы были. Дополняют картину, так сказать. Ведь Джон Дейви Харрис — законченный идеалист, а это значит, что ни одна деталь не должна быть утеряна. Джон откладывает ручку, поднимается с своего места и с наслаждением потягивается под хруст затекших суставов. Часы на столе скромно подсказывают, что время уже давно как не детское, и даже самые взрослые уже предпочитают нежиться в кроватках. Джон ухмыляется и делает скидку себе на возраст — так или иначе, а лет ему уже много, так много, что со смехотворными человеческими сорока они не идут и в сравнение. И Джон, возможно, даже согласится, что действительно перерабатывает — любая его работа и без того безупречна, хоть с лупой рассматривай — не придерешься. Он уже сделал все, что мог, выложился на тысячу… нет, на десятки тысяч процентов, Джон это знает, синдром самозванца — не про него. И он давно бы благополучно пошел себе спать, вот только давящий, шумный, надоедливый жужжащий рой в голове из собственных мыслей постоянно активен, и именно эта самая ловушка из десятка различных «а что, если…» не позволяет присесть и на секунду, требуя постоянно делать-делать-делать, бежать-бежать-бежать, работать-работать-работать… Ну вот, опять отвлекся. Харрис хватает со стола очки — нет, не свои солнцезащитные, они у него всегда при себе — и направляется к стоящей в дальнем углу комнаты кушетке. Прямо там с раскрытой грудной клеткой лежит почти законченный автоматон. Его глаза закрыты, — Джон не суеверный, конечно, но работать под чужим пристальным, пусть и неживым, взглядом ему не то, чтобы сильно нравилось — а темные волосы тускло поблескивают в золотом свете заглушенной настольной лампы. Дилан. Так его будут звать. Джон выбирал это имя долго, скрупулезно перебирая различные варианты так, чтобы имя подходило образу, чтобы вписывалось в тщательно прописанный сценарий и, что самое главное, резонировало с его синестезией. У парня перед ним темно-синие, как океанская глубь, глаза, и имя у него тоже синее — Дилан. Потому что все должно быть идеально. Джон надевает сварочные очки и склоняется было к автоматону, внимательно рассматривая сложнейший механизм, имитирующий человеческие органы, как в дверь тихо стучат, а после она со скрипом распахивается. — И снова ты работаешь допоздна, Джон — звучит знакомый низковатый баритон. За спиной слышатся шаги, Саймон подходит к столу и склоняется над чертежами, как чужие руки ловко его разворачивают и прижимают к краю. Саймон не успевает среагировать и что-то сказать, только поднимает удивленный взгляд, но поймать своими глазами чужие не может — перед ним только копна шоколадных волос. — Не нужно ждать меня, Саймон. Ты устал, тебе стоит пойти поспать, — звучит у самого уха. Губы Джона едва ощутимо мажут по виску, тяжелая рука ложится на затылок, но Саймон этого уже не замечает. Солус вяло кивает и едва разборчиво шепчет что-то про то, что Джон прав, а после покорно покидает комнату, направляясь в спальню. Джон вовремя успел. Еще чуть-чуть, и Саймон бы наверняка заметил свой собственный чертеж, а это добавило бы Джону ой как много лишней работы. Завтра Саймон не вспомнит ни этой комнаты, ни данного неловкого случая, уж Джон об этом позаботится. Удобная все-таки эта штука со сном. Джон ее, конечно, отключит потом, но пока пусть будет. Он на Саймона за любопытство не злится, сам же программировал, сам учил, но в его планах нет пункта, согласно которому Саймон должен осознать себя автоматоном. А, значит, что-то от него все же приходится скрывать. Харрис кивает своим же мыслям, снова натягивает на глаза сварочные очки и поворачивается к Дилану. Он с ним еще не закончил. *** Джон горбится, склоняясь над ноутбуком, пока активно создает очередной код. Саймон преданным псом находится рядом, не маячит, не мешает пустой болтовней, но и в одиночестве не оставляет. Вот сейчас с тихим стуком ставит на стол чашку. Джон по запаху понимает — кофе. Даже не заметил за работой, как Саймон отходил. Джон улыбается, с неким трудом отводя взгляд от экрана ноутбука и выпрямляется, блаженно откидываясь на спинку дивана. Столик у дивана слишком низкий, долго работать за ним практически невозможно, но у Джона так всегда — где упал, там и остался, если дело касается работы. Горячий кофе соблазнительно манит своим густым терпким запахом, и Джон поддается, хватая кружку. С первых же глотков на него снисходит несравненное наслаждение. Улыбка, довольная и воистину кошачья, расползается на его губах. Он прерывисто выдыхает. — Потрясающе, — хвалит Джон, ловя заинтересованный взгляд Саймона. — Просто идеально. Ты так хорошо меня знаешь. Саймон улыбается и чуть-чуть наклоняет голову. — Ты сам учил варить меня этот кофе. Считай, выгодно инвестировал в будущее, — Солус щурится и смотрит прямо Джону в глаза. — А ты научился делать его так идеально. Что бы я без тебя делал? — тянет Джон, внимательно наблюдая за чужой реакцией. — Помер бы с голоду, — отвечает Саймон, и Джон улавливает укоризненные нотки в его голосе. — Постарайся закончить к ужину, — и уходит на кухню. Джон Дейви Харрис — законченный идеалист, это, вроде бы, уже упоминалось? И именно поэтому его Саймон — абсолютный идеал. Джон часто говорил это ему. Говорил, какой Саймон исключительный, какой потрясающий друг, отличный ученик, прекрасный напарник, замечательный сосед. Идеал, одним словом. Саймон на такие заявления чаще всего отвечал молчанием, отведенным взглядом, в котором внимательный ко всему, что касается его творений, Джон ясно улавливал чужое удовлетворение. Эта реакция тоже была идеальной. Проведя большую часть своей жизни в одиночестве, непонятый и отвергнутый всеми, Джон решил, что для такой работы ему необходимо чье-то крепкое плечо. Он бы и сам справился, естественно, но зачем брать все на себя, когда можно разделить это с верным другом? До создания Саймона Джон толком и не знал, что такое дружба. И, несмотря на то что именно Дилан являлся экспериментальной моделью, Саймона Джон закончил раньше всех, вложив в него всю душу. Он об этом с самого детства грезил, считай, ревностно вынашивал идею о верном человеке рядом, идеально подходящим под все параметры и запросы, и искал способы воплотить эту затею в жизнь. А когда нашел — воплотил с блеском. Саймон был прекрасен по всем существующим меркам. Джон дал ему отчасти похожий и идеально подходящий к нему самому характер; дал яркую, как и у него самого, внешность; Джон долго настраивал его голосовой модуль так, чтобы этот голос был достаточно низким, но не слишком грубым, чтобы его голос звучал сладко, как мед, чтобы хотелось заслушиваться и теряться в нем; черт, Джон даже дал ему похожий вкус в одежде. И Саймон получился идеальным. Джон пребывал в настоящем экстазе, обучая Саймона всему тому, что знал сам. Джон водил Саймона по модным бутикам и каждый элемент его костюма шился на заказ. Джон учил его готовить этот кофе так, чтобы каждый раз он получался идеально. Джон обучал Саймона жизни так, как учителя наставляют маленьких несмышленых детей, но Саймон вовсе не был несмышленым. Солус быстро учился, быстро соображал. Саймон даже выработал свое собственное чувство юмора, которое Джону понравилось до слезящихся от смеха глаз и щемящей в груди нежной гордости. Его первый, его идеальный друг. Настолько идеальный, что Джон доверил ему собственную жизнь, решив именно его сделать своими руками, глазами и ушами. Но, надеюсь, вы не успели забыть: Джон Дейви Харрис — законченный идеалист. А это значит, что одним идеальным творением он ограничиваться не собирается. *** После ужина они с Саймоном сидят на том же самом диване. Эти вечера стали настолько привычными и родными, что Харрис даже допускает мысль о том, что, возможно, будет за ними скучать. Но сейчас для этой мысли еще не время и не место. Джон вертит в руках бокал с вином. Алая жидкость плавно обтекает стенки бокала и влечет своим приятным ароматом. Это уже не первый бокал, да и тот полупустой. Краем глаза Джон видит, как Саймон тянется за стоящей на столе бутылкой и подливает еще алкоголя себе в бокал, а после наполняет уже бокал Джона. Они переглядываются и снова чокаются. Джон позволяет себе смешок. На самом деле, он никогда не любил алкоголь. Ему категорически не нравилась перспектива потери ясности мысли и контроля над собственными действиями и словами. В последствии, конечно, выяснилось, что алкоголь на Джона не оказывает практически никакого влияния, но очень долгое время тот упрямо отказывался даже начинать пробовать. Вино в его доме появилось вместе с появлением в нем же Саймона. В рамках эксперимента Джон хотел проверить, как сработает заложенный код и подействует ли алкоголь на установленные у автоматона сенсоры. Вино казалось ему самым благородным видом алкоголя, именно поэтому выбор было решено остановить на нем. Красное полусладкое, Джон видел в этом одному ему ясный символизм. Эксперимент показал весьма и весьма удовлетворяющие результаты. Вино на Саймона правда действовало: выпивший, тот становился более расслабленным и в некоторой степени даже тактильным. Под алкоголем Солус чаще шутил и в общем был добрее. В будущем Джон с неожиданностью отметит, как с приближением «дня X» менялось воздействие вина на Саймона. Чем ближе был день «разлуки», тем задумчивее становился Саймон. Джон не закладывал в него сентиментальность, по крайней мере, не на таком уровне, но к тому времени Солус, с молчаливого одобрения уже лишь только наблюдающего Джона, уже весьма заметно отбивался от предписанного кодом сценария. Ах, ну что за ирония — сердце плана наконец стало таким очеловеченным, что даже самому создателю оставалось лишь дивиться. Но все это, естественно, будет потом. Сейчас Джон может сказать, что вино ему действительно чем-то понравилось. По крайней мере, в приятной компании и после тяжелого дня оно вполне неплохо дополняло вечер. Осушив бокал, Джон со звоном поставил его на стол, но рукой показал Саймону, что пить больше пока не собирается. Тот кивнул и будто даже стал серьезнее, зная, что сейчас Джон обязательно что-то расскажет. В чем, впрочем, был абсолютно прав. — Как продвигается строительство общежития, мой друг? — буднично поинтересовался Джон, закидывая правую руку на спинку дивана так, чтобы свисающая кисть ненавязчивого касалась чужого плеча. — Они укладываются в рекордные сроки, — задумчиво протянул Саймон, тоже отставляя свой бокал. — Мне нравится, если тебя интересует мое мнение. Симпатичное местечко, я бы сказал. — Меня всегда интересует твое мнение, Саймон, — отвечал Джон. После этого между ними повисло молчание. Не неловкое — подобного между ними буквально не существовало, а, скорее, привычное. Джон запрокинул голову наверх и уставился в потолок, раздумывая о чем-то своем, а Саймон не мешал, лишь молчаливо взирая на знакомую картину. Спустя неопределенное время Джон, наконец, заговорил. — Я хочу наконец поведать тебе твою собственную роль в этом представлении, мой дорогой друг, — Джон выждал театральную паузу. Возможно, даже слегка передержал. — Ты станешь управляющим этого общежития. Мысленно Саймон порадовался, что сейчас ничего не пил — иначе бы точно поперхнулся. Во все глаза уставившись на безмятежно улыбающегося Джона, Саймон судорожно пытался ухватиться за мысль и сказать что-то дельное. Харрис не торопил, внутренне ликуя от полученной реакции, и ждал. — Но… почему я? Зачем? — возможно, это было далеко на самое умное, что мог сказать Саймон, но на что-то иное в тот момент его не хватило. Джон не удержался от смешка. — Ну а кто же еще? — ответил он так, будто Саймон уже заранее знал все его планы, а сейчас просто запамятовал и выставил себя в глупом свете. Они замолчали. Солус все пытался сформулировать более четкий и острый ответ, — через время он обязательно научится, у него все еще впереди, — но перед тем, как тот, наконец-то, собирался что-то сказать, его отдернул Джон. Харрис вскинул руки, подобно дирижеру симфонического оркестра, а после подался вперед и ткнул пальцем в центр деревянного стола так, будто на нем лежала карта, чертеж или схема действий. — Как тебе известно, дружище, я очень не люблю, когда кто-то пытается обвести меня вокруг пальца, — начал он. — Сейчас Джоди думает, что ей удалось меня перехитрить. Но, конечно же, они не могут позволить себе не перестраховаться. Джон скривился, как будто съел дольку кислющего лимона, но продолжил. — Тот план, который нам с тобой необходимо провернуть, имеет огромное количество ответвлений, и я хочу, чтобы все было продумано до мелочей. Им известно, что я — гений во плоти, но даже так они имеют смелость меня недооценивать. А зря. Атмосфера гостиной стала заметно напряженнее. Саймон сложил руки перед собой и выпрямил спину, ловя каждое слово. Только он умел настолько предано слушать. — Они попытаются меня контролировать в первую очередь с помощью моих же созданий. Как пошло, — с сарказмом хмыкнул Джон. — И это значит, что у нас с тобой в первую очередь есть два пути: у них либо получится стереть мне память, либо нет. Лично я, как бы ни прискорбно было признавать, ставлю на первое. Саймон не решился перебивать. — В случае амнезии ты станешь моим первым проводником. На правах управляющего ты сможешь устроить все так, как будет выгодно мн…, — он осекся — как будет выгодно нам. И в первую очередь ты обязан проследить за самой важной деталью, — снова пауза. — Я должен буду жить в одной комнате с Диланом, тем автоматоном, над которым я сейчас работаю… Тихо-тихо! Не задавай вопросов. Джон несильно пихнул его в плечо. Солус осекся, так и не произнеся ни звука. — О твоей должности я договорюсь с Джоди, она пойдет мне на встречу. После все общежитие будет в твоей власти. Этот парень, Дилан, запрограммирован особым образом. Я представлю его вместе с остальными стандартными образцами, у этих остолопов мозгов не хватит заметить заложенный в него паттерн. Но не спеши расстраиваться, друг, Дилан — лишь один из многочисленных элементов плана. Очередная из лазеек. Джон всегда знал, что сказать, дабы полностью завладеть доверием Саймона. Несмотря на заложенный в код уровень подозрительности и скептицизма, слова Харриса Саймон всегда воспринимал за абсолютную истину, не допуская и мысли о том, что его друг может ему врать или, как минимум, что-то недоговаривать. Вот и сейчас это сработало на ура: напряженные плечи Солуса расслабились, услышав удовлетворяющий ответ, и Саймон уже был готов пуститься в детальное обсуждение плана и своего в него вклада с Джоном, не переживая обо всей только что полученной информации больше положенного. Джон мысленно улыбался своей очередной маленькой победе. Меньше знаешь — крепче спишь, и пока что Саймон может сохранить себе привилегию в виде долгого здорового сна. Они долго обсуждали детали и нюансы, настолько привычно, что Солус так ничего и не заподозрил. Идеальная работа. Значительная часть плана уже приведена в исполнение, а это значит, что пора основательно взяться и за другую, не менее важную и решающую. *** За окном вновь сгущались сумерки, а Джон перебирал пальцами темные пряди, занимаясь уже косметическими деталями. Пробор чуть левее, ресницы можно и подлиннее сделать, уголок губ опустить, а лицо сделать слегка суровее… Хотя нет, не так. Нужно подкорректировать форму бровей и немного опустить их для более отстраненного и безразличного вида, точно. Вы скажете, что человек, уделяющий чрезмерное внимание деталям — идиот, ведь именно в этом случае появляется риск упустить из виду общую картину, но будьте осторожнее с такими смелыми заявлениями, Джон и обидеться может. Слово «идиот» и имя Джона — не те вещи, которые могу стоять в одном смысловом ряду. Детали доставляли Джону несравненное удовольствие, и он свято считал, что именно из них и складывается общая картина. Если ты, опираясь именно на детали, не можешь строить логические цепочки — это исключительно твоя проблема и никого в нее припекать не нужно. Детали — священный мост между ОКР и истиной. Придумывая себе — а, может, и нет — потенциального соседа, Джон сразу понял: Дилан будет «мозгом». Как минимум, потому что сосуществовать в одном помещении с тупицей Джон не согласится ни при каком условии. Этот остров же должен стать «раем для мироходцев». Вот и Джон желает ухватить и себе тоже частичку этой «сладкой мечты». Джон Дейви Харрис — законченный идеалист, вы же помните? Он нашел свой идеал в низком голосе, забавном цилиндре и розовом пиджаке, но с чего вы решили, что он остановится на чем-то одном? Вот и сейчас, скрупулезно заканчивая работу над Диланом, Джон вновь ощущал то звенящее ожидание в груди. Так чувствует себя маленький ребенок за минуту до того, как ему в руки вручают красивый сладкий леденец, который тот выпрашивал у родителей весь день. Это чувство — секунда до получения красного диплома о высшем образовании; это — момент, когда ты впервые вставляешь ключ в замочную скважину своей первой квартиры; это — мгновение перед тем, как на твоих глазах снимают ткань с памятника, возведенного в твою честь. Джону Дейви Харрису хорошо известно это чувство, но оно просто не может надоесть. Он откладывает инструменты в сторону и делает свет в мастерской слегка ярче. Вдох — задержка — выдох. Джон заносит друг над другом руки и снова замирает, оттягивая сладостный момент, а после звонко хлопает трижды. Слышится шум и автоматон перед ним открывает глаза, принимая сидячее положение, и оборачивается на Джона. — Что я… О. — тихо говорит он с задумчивым видом. А у Джона внутри все полыхает адовым огнем. Даже не так — ад с этим пожаром и рядом не стоял! Лава в аду разливается медленно, томно, она тягучая и плотная, а огонь внутри Джона — настоящая воля разрушения. Такого пламени не видели лесные пожары, не знали погибающие в огне существа. С такой же силой, возможно, горит само Солнце, Джон не проверял, но он не удивится, если даже небесное светило окажется менее горячим, чем его внутреннее пламя. Будь Джон автоматоном — даже расплавиться бы не успел. Просто взорвался бы на месте. Но он человек, и сейчас это очень удобное обстоятельство. В два шага подлетая к Дилану, Джон вокруг него практически порхает, обходя то с одной стороны, то с другой. Харрис хватает того за подбородок и требовательно разворачивает к себе, лицом к лицу, так близко, что он чувствует на себе чужое дыхание. Даже оно у автоматонов предусмотрено. Глаза Джона блестят в свете ламп, но едва ли они в этом блеске виноваты. Виной всему этот автоматон, от которого сейчас Джон не оторвался бы и под дулом пистолета. Он с восторгом рассматривает каждый миллиметр этого совершенного, обворожительно-красивого лица, он тонет в океанских глазах и едва сдерживается, чтобы не заорать, куда там на весь дом — на весь квартал как минимум. Дилан никаких эмоций не показывает, послушно терпит, потому что помнит. Позволяет налюбоваться, а Джон и любуется, невесомо проводя костяшками пальцев по острой линии челюсти. Того гляди, порежешь палец. Великолепно. Совершив над собой практически нечеловеческое усилие, Джон отрывается от созерцания своего творения и тянется на стол за зеркалом, хватает его и протягивает Дилану. Тот послушно принимает предмет и смотрит на свое отражение, отмечая изменения. Харрис, в свою очередь, нетерпеливо дергает руками в ожидании комментариев и любимой реакции. Но Дилан молчит, ничего не говоря, и Джон, с чувством между восхищением и разочарованием напоминает себе, что Дилан — не Саймон, и тот не будет эмоционально реагировать в угоду чужому вампиризму, поэтому Джону приходится сдаться первым: — Ну что же ты молчишь, Красавчик? — почти ноет он, — Скажи хоть что-то! Дилан спокойно откладывает зеркало и — о, Матерь Божья, смилуйся! — ухмыляется, отвечая своим низким насмешливым голосом: — Мне нравится, — заключает он. — В этот раз даже не придраться. Джон горит, плывет и плавится одновременно. — Ну наконец-то! — восклицает он, привычно разводя руками, — Тебе, вообще-то, не угодить. И почему я вообще учитывал твое мнение в этом вопросе? — Джон уверен, что ответ Дилана его не разочарует. Первым ответом ему служит ухмылка. — Потому что это — мое тело, и я хочу, чтобы оно было идеальным. Одна ухмылка зеркалит другую. — Ну да, ты же у нас «осознанный», все дела, — как бы капитулирует Харрис. — Хотя бы сейчас отстанешь. Дилан скептически выгибает бровь и складывает руки на груди. — Это ты ко мне пристаешь, а не наоборот. Ты можешь отключить меня в любой момент. О, Время, Джон почти что слышит в этой фразе упрек. — Это все издержки, Красавчик, ну ты же знаешь. Джон провоцирует, явственно и намеренно, а Дилан это замечает и на провокацию не ведется. Как там мудрые мира сего говорили? Молчание — золото? Быть умным — вовремя притвориться немым? Или как-то так, едва ли Джон старался запомнить. Естественно, это далеко не первое «испытание» Дилана. Джон давно успел опробовать свой особый паттерн, сработавший с блеском, и включал Дилана уже каждую ночь, пока Саймон спокойно себе дрых где-то за стенкой. Это почти измена? Джон не знает и судить не берется, потому что как минимум глупо «изменять» собственным творением с подобными же. Саймон Солус был его идеалом делового партнера, с Саймоном самое то делить один дом, распивать по вечерам вино и строить планы в ставку на собственную жизнь. Дилан — идеал другого образца. У него такой ум, что Джон подумывал о том, будь Дилан человеком или, как минимум, не его созданием — Харрис бы влюбился, как мальчишка. И почему таких людей, как его автоматоны, не существует ни в этом, ни в других мирах? Они идеальны, несравненны, но их портит всего одна переменная — они созданы его руками для себя же. От этой мысли по Джону вновь бьет одиночество, заряжая неплохую такую отрезвляющую оплеуху: «ты в этой жизни все еще один, что ни делай и как ни старайся». Не то, чтобы ему было так уж больно: после её кончины Джон вполне ясно осознал, что отныне любить способен себя и только себя. Возможно, встреть он свою копию — она бы определенно вызвала его интерес как минимум намерением скорее избавиться: на этой сцене нет места для двоих Джонов. Зато, возможно, найдется место для двоих… Не совсем Джонов. И Джон, естественно, врал про «веру в стирание памяти». У него давно уже другой план, не требующий, даже не так, не терпящий вмешательства кого бы то ни было со стороны. Но вероятность никогда не равна нулю, и поэтому Харрис готовится ко всему и сразу: только он один на такое способен. Возможно, какая-то часть него даже желает все забыть только для того, чтобы впервые увидеть своих Идеальных, чтобы восхититься, испытать этот экстаз, которого ему не суждено узнать, будучи тем, кто он есть сейчас. А после неизменно разочароваться. Дилан, все это время молчавший, слезает с кушетки и привычно проходится по мастерской, подходя к столу и опираясь на него бедрами. Он ждет, когда же Джон, наконец, выплывет из своих мыслей, но этого, как обычно, не происходит, и поэтому он сам его отвлекает, кашляя в кулак. — Ты ведь сотрешь мне память обо всем этом, да? — задает он вопрос больше риторический и теребит в руках край темной толстовки, — И что будет тогда? Спустившийся с небес на землю, Джон на некоторое время замирает, даже удивленный подобным вопросом, и выглядит в это мгновение по-уязвимому настоящим, таким, каким обычно не бывает даже во сне, без масок и показной театральщины. Но наваждение проходит так же быстро, как появилось: Харрис берет себя в руки и не улыбается — по-звериному скалится, медленно приближаясь к не собирающемуся отступать Дилану: — А тогда, Красавчик, — Джон подходит вплотную, зажимая парня между столом и своим телом, а после внутренне усмехается от неожиданного чувства дежавю. Он вновь наклоняется неприлично близко, вторая рука хватает Дилана за подбородок, чтобы смотрел внимательно, чтобы не смел отворачиваться и лучше даже не моргал, — А тогда мы сможем в полной мере насладиться друг другом. Как в первый раз. Слова отпечатываются тяжелым дыханием на самых губах и, кажется, остаются так глубоко в сознании, что стереть это воспоминание едва ли представляется возможным.