Было больно осознавать

Тусовка в доме общего знакомого проходила неплохо. Ну, почти хорошо. За исключением того, что Глеб сидел на диване, поджав ноги и обняв себя за колени. Много алкоголя и запах прокуренных комнат не был незнакомым, но доверия не вызывал. Поджав губы, Викторов с обидой смотрел на причину его расстройства. Было до жути больно и прожигало сердце и грудь. Он много терял, но пытался освещать этот мир своим мертвым светом. Хотелось почувствовать себя живым. А Серафим что? Серафим даже и не думал, даже такая мысль не пролетела в его голове, что Глебу плохо. Да, он прекрасно знал что его друг очень эмоциональный, знал что у него трудности в прошлом и есть сейчас, но Сидорин правда не понимал что его друг пожирает себя изнутри. — Глеб, че такое? Что случилось? — наконец-то Сима обратил на него внимание. — Ничего, не знаю что случилось, просто плохо. — Да ладно тебе, пошли выпьем, полегчает пиздец как, — предложил Серафим, плюхаясь на диван рядом с другом. А у Глеба от таких слов глаза наполнились слезами и появилось опасение, что щеки скоро покраснеют от соли слез, а лицо станет мокрым. Пытаясь скрыть эмоции, Викторов развернулся полубоком к Серафиму, и сильнее вжался в диван. — Не хочу, — почти промяукал Глеб, кидая быстрый взгляд на чужое родное лицо. — Брат, че за хуйня происходит? Ты уже какой день ходишь сам не свой, даже посмотреть мне в глаза не можешь! В этот момент, когда Глеб понял, что другу интересно его состояние, он захныкал. Горячие слезы полились ручьем с него глаз, и он закрыл лицо руками, легонько вздрагивая. А Серафима, признаться честно, давно волновало состояние Викторова. Он видел, что друг находится в подвешенном состоянии, но как бы банально не звучало, не думал что все так плохо. Глеб часто уходил в депрессуху, и это было его нормальное состояние. А когда он увидел что друг прячет лицо в маленьких ладонях, опешил. — Глеб, ты чего? Глеб? Ну ты че, иди ко мне, — Серафим подвигаться ближе к кареглазому и обнимает его одной рукой, а вторую подносит к лицу и нежно перехватывает татуированные руки, заглядывая в полные боли и слез, глаза. Сима широко раскрыл глаза, когда увидел лицо товарища. Он смотрел на него так, как будто Серафим был его единственным спасение. Смотрел так, что слезы, катящиеся по чужим щекам, делали больно почти физически. Смотрел так, что боль сочилась. — Котенок… — единственное что смог вымолвить Серафим, за мгновение до истерических рыданий. Глеб аж согнулся пополам, слезы хлынули рекой, а изо рта сорвался громкий всхлип. Слезы изнеможения окрасили его бледное лицо, щеки покраснели и глаза выдавали всю правду. Сима очень испугался. Глебу было плохо. Очень плохо. А он не заметил это раньше. Где то не спросил, не написал, не сказал что то. Ощущение причастности к причине слез близкого человека начинало зарождаться и усиливалось. Серафим не придумал ничего лучше, чем обхватить друга руками и крепко прижать к себе. Он прижал голову своего котенка к своей груди, заставляя продолжать выпускать слезы и оставлять их в чужой толстовке. Громкие рыдания выходили изо рта, заставляя хрупкое тельце каждый раз вздрагивать. Серафим, все также прижимая его к себе, прислонился к стенке дивана, и положил руку на его голову, руками перебирая кудряшки, поглаживая. То он вытирал соленые слезы, то опускал подбородок на чужую макушку, прижимаясь сильнее, обхватывая чужое тело, шепча слова поддержки по типо «я рядом, родной, я здесь», «ты мой хороший, успокаивайся», «мы справимся со всем». Когда всхлипы почти иссякли, а Глеб перестал плакать, лишь нервно дыша, Серафим аккуратно взял его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. -Буся, что случилось? Что произошло? Ты же знаешь что можешь всегда мне все рассказать, пожалуйста, только не молчи. — Мне просто плохо, Сима, — начал выговариваться Глеб. — Я постоянно чувствую себя одиноко и мне очень плохо. Мне очень тяжело, куча соблазна вокруг, я не хочу опять сорваться, но держаться все сложнее и сложнее, — произносил Викторов, пока его глаза заполнили новые слезы. — Ты сильнее этого, Глеб… — Сильнее себя? — прошептал Глеб, закрыв глаза, давая слезам волю. Серафим нежно обхватил лицо друга двумя руками и произнес: — Я рядом. Котенок, я здесь, я с тобой. Мы со всем справимся. Я готов на всё ради тебя. Я люблю тебя. Я буду искать специалистов если нужно, буду приезжать у тебе ночью и обнимать тебя, пока не станет легче. Я люблю тебя больше жизни. От таких слов Глеб опять расплакался, попытался спрятать лицо где то в районе шеи Симы, но голубоглазый не давал ему этого сделать. Серафим смотрел в неземные глаза своего друга, целовал его макушку, нос, щеки, стиралась пальцами дорожки слез, которые мигом становились мокрыми. — Я тебя тоже, — единственное, что мог сказать Глеб.