Ты будешь жить для меня?

Неправильный мир

— Это нормально, — на спокойном выдохе произнёс Дазай, пристально вглядываясь в ночное небо. — Люди исчезают из твоей жизни и поступают правильно, вне зависимости от того, как ты это переживаешь.       Он посмотрел на растерянного Фёдора и без лишних слов протянул ему ментоловую сигарету. — А как ты это понимаешь? — тяжело сглотнув, Фёдор принял из рук товарища сигарету и начал вертеть между пальцев. — Как ты отличаешь, что правильно, а что нет?       Дазай не знал ответ на этот вопрос. Мысли водили хоровод вокруг одной прозрачной истины, которую он и сам не смог постичь в полной мере: всё происходит именно так, как должно произойти.       Подав другу зажигалку, парень глубоко втянул тяжёлый дым в лёгкие, выигрывая время для ответа. — А я и не знаю, Федь, — наконец вырвалось из него. — Никто из нас не в праве судить о правильном и неправильном, весь этот мир неправильный, а жить в нём — одно разочарование. — По-твоему, не имеет смысла задумываться о чём-то подобном? — Фёдор внимательно посмотрел на товарища, сидящего боком. На улице уже стемнело, и видны были лишь очертания лица от слабого света уличных фонарей внизу. — Я считаю, что не стоит делить людей на правильных и неправильных, — со странной резкостью в голосе отозвался Дазай.— То, что она ушла от тебя, не делает её плохим человеком, а тебя — хорошим. — Я не думаю, что она была плохой,— Фёдор начал подражать интонации собеседника, звуча настороженно и решительно. — Я считаю, что она была слабой, поэтому и сбежала. — О… — произнёс Осаму почти беззвучно. — Не знал, что ты любишь силачей. Поискал бы себе девушку из клуба по боксу, а не помощницу библиотекаря по четвергам. — Ты понимаешь, о чём я говорю, Дазай.       Дазай понимал.       Юан была симпатичной девушкой с ухоженными волосами и лучезарной улыбкой. Робкой и открытой, наивной и ранимой. Она обижалась на его шутки и почти плакала, когда Дазай называл её розовый цвет волос «синдромом фламинго». Но была в ней и другая отличительная черта. Она никогда не носила майки с коротким рукавом. Даже в самую ярую жару нельзя было увидеть её без любимой мастерки.       И они оба знали почему. Фёдор — потому что спал с ней, а Дазай — ибо первый, очевидно, не умеет хранить секреты. Даже такие интимные, касающиеся другого человека, не безразличного ему.       Её предплечья покрывали мелкие шрамы, которые она оставляла на своем теле в качестве напоминания о собственной доверчивости. Это Фёдор и осмелился обозвать слабостью. — Я понимаю, о чём ты, — тон Дазая, казалось, стал ещё холоднее. — Но этого мало, чтобы называть человека слабым. Иногда причинять боль себе — единственный способ обезопасить от неё других, — на последнем предложении голос Осаму едва заметно дрожал, что не укрылось от Фёдора. — О, давай не будем оправдывать бедняжку только потому, что она решила, что может кого-то обезопасить или спасти. Она даже о себе не в силах была позаботиться, — Фёдор звучал уже почти раздражённо и не был так уверен, говорит он о Юан или… — Слабость в том и заключается, что она истязала себя вместо других. Её считали жалкой за её доброту. — И ты тоже так считаешь? — Дазай почти незаметно начал теребить край бинтов на левой руке. — Ты тоже считаешь, что она была жалкой? — Да, Осаму, я так считаю. И не нужно меня за это осуждать. Я бы ни за что не стал оставлять на себе уродливые следы без намерения уйти из жизни, — Фёдор не смотрел в сторону товарища. — … — Осаму шумно вздохнул, усиливая хватку на собственном запястье. — Ты всегда был невыносимым эгоистом. Никогда не воспринимал всерьёз чужие проблемы, будто это спасёт тебя от реальности, в которой ты не хочешь жить. Проблема в том, — парень нервно сглотнул, — что мы не можем выбирать, в каком мире нам родиться, забавно, да? — впервые за диалог на его губах появилась вялая улыбка, скорее напоминающая оскал. — Но мы можем выбрать, как нам жить и когда нам умереть тоже.       Не дожидаясь, когда товарищ выйдет из оцепенения и сможет что-то ответить, Дазай затушил окурок о металлический каркас карниза, поднялся на ноги и быстрым шагом побрёл к лестнице, ведущей прочь с крыши. На душе было горько, язык щипало от произнесённой вслух фразы, а ноги сами несли подальше от свидетелей его слабости. Именно так он окрестил свой «порок». // Твоя слабость отвратительна.// //Уродливые следы.//       Тяжёлая железная дверь мерзко проскрипела и закрылась со страшным грохотом, оставляя Фёдора в ещё большем недоумении и ступоре: "Неужели Дазай и правда считает меня конченым эгоистом?"       Он и ранее замечал за Осаму негативное отношение к миру и жизни, приправленное острым юмором. Тот, бывало, заявлял о необходимости отрубить себе голову, чтобы избежать обычной мигрени, и при любом недуге первым делом предлагал топор. Впрочем, предлагал он и лекарственные препараты, но только пачками за раз, для надёжности. На вопрос «Что сможет тебе помочь?» отвечал без тени сомнения «Цианистый калий», а после долго и нервно смеялся, надрываясь почти до слёз. Не говоря уже о бинтах на его предплечьях. Фёдор предполагал, что под ними скрывается, но никогда не спрашивал и никогда не видел. Ведь Осаму всегда жизнерадостен и весел, а значит и не было смысла говорить о неприятных вещах. Сам же он не мог объяснить, откуда взялась эта испепеляющая ненависть к саморазрушению. Он всегда предпочитал причинять вред другим, нежели наказывать себя. Общение острыми, как лезвие бритвы, фразами с Осаму, приправленное борьбой за лидерство в конкурсе плохих шуток, связывало их покрепче якорной цепи.       Но сегодня с ним что-то было не так: насмешливый взгляд сменился лёгкой грустью, голос стал строгим до мурашек, ушли привычная ухмылка и неуместный юмор. Дазай говорил серьёзно впервые за год, что они провели в одной комнате общежития, и от его слов волосы на затылке вставали дыбом.       Фёдор взглянул на небо, придумывая причины собственного неуместного раздражения, но видел там лишь небольшую россыпь тусклых звёзд — всё, что можно узреть в городе. Никакого ответа, лишь шары газа в бескрайнем космосе, такие же одинокие, как теперь и он сам.       Парень достал из кармана свои сигареты и закурил ещё одну, воспользовавшись врученной ему зажигалкой, а позже внезапно звонко рассмеялся, давясь дымом и хрипло откашливаясь.       Он вспомнил, как умело его друг умеет играть на чужих эмоциях, заставляя людей отвлекаться и бессознательно задумываться о том, что ему было нужно. Всё же для двадцатилетнего парня он всегда казался слишком умным. Раздражающе умным подлецом. — Вот ведь сукин сын, оставил меня одного на чёртовой крыше кампуса. Получается, меня сегодня бросили дважды? Какого чёрта?       Мысль о том, что это очередная уловка Дазая, вызвала странное чувство облегчения. Он вскочил на месте, улыбка не сходила с его лица. Сбросив окурок на оживлённую улицу, парень отправился в комнату, где надеялся застать друга и поведать ему, как глупо очередная дурацкая манипуляция заставила его отвлечься от душевной раны. Ну и устроить за это серию подзатыльников, разумеется, которая закончится шуточной борьбой, как и всегда.       Почти бегом он преодолевал опустевшие к ночи коридоры, нашёл нужную дверь и открыл её собственным ключом. — Осаму! Я знал, что всё это был твой очередной хитрый план! — с порога начал кричать Фёдор, сбрасывая обувь и куртку. — Ты, чёртов засранец, специально сказал всё это, чтобы эффектно уйти. Хотел провернуть мне шоковую терапию?! — парень включил свет и осмотрел пустую комнату, растеряв весь боевой настрой и улыбку.       Из ванной доносилось журчание воды, которое тот не смог заметить сразу, будучи увлечённым монологом. — Эй, ты слышал? Хитрый лис, я разгадал очередную твою загадку, за это ты должен угостить меня своим паршивым виски! — с возвратившимся приступом веселья парень начал постукивать в дверь ванной комнаты, глупо улыбаясь.       Ответа не последовало. За ветхой деревянной дверью не было никаких звуков, кроме стекающей в слив воды. Вода журчала в одном ритме, и ничего ей не препятствовало. //Весь этот мир неправильный, а жить в нём — одно разочарование.// //Но мы можем выбрать, как нам жить и когда нам умереть тоже.//       Фёдор проглотил густой ком, опустившийся к горлу. Странное парализующее чувство страха охватило тело. Дышать стало тяжело, конечности онемели. Подсознание зажгло в голове красный сигнал тревоги и пожарную сирену, в висках запульсировало от напряжения. Парень неуверенно взялся дрожащей рукой за ручку и, собрав оставшиеся силы, открыл незапертую дверь.       Что было далее, сам Достоевский, скорее всего, уже не вспомнит. Это было слишком, он не был готов увидеть то, что увидел. Звуки собственного оглушающего вопля смешались с журчанием воды и были еле слышны из-за сильной пульсации в ушах. //Люди исчезают из твоей жизни и поступают правильно, вне зависимости от того, как ты это переживаешь.//       В комнате со светлыми стенами было много пара. Из открытой кабинки текла алая вода, подгоняемая напором душевой лейки, ручьями она стекала под раковину и подбиралась к ногам остолбеневшего от шока Фёдора.       Дазай безвольной куклой в уже чёрном от впитавшейся воды студенческом костюме сидел в углу. Рукава некогда белой рубашки были закатаны, оголяя искромсанные предплечья, откуда и начинала свой путь кровавая река.       Парень не шевелился и не реагировал на вошедшего, что спустя секунду уже, игнорируя рвотные позывы и бьющий в нос запах металла, колотил его по щекам и тряс за плечи.       Пока ехала скорая, Фёдор отчаянно дрался с кровью, стремившейся покинуть тело Осаму. Поднимал руки товарища вверх, туго намотав полотенца на страшные раны, пытался нащупать пульс, чтобы получить хоть какой-то намёк на то, что не опоздал, безостановочно звал Дазая, бранил и проклинал его за выходку, обещал расплату и даже умудрялся нервно шутить, что топором тот бы справился гораздо быстрее. Однако жалкие попытки психики абстрагироваться от происходящего разбились о выступившие на мужественном лице горькие слёзы, капелью срывавшиеся прямо в реки чужой крови. //…весь этот мир неправильный…//