I wish to love gratuitously

      Несмотря на то, что большинству неуютно находиться на мраморных террасах, да и, более того, настоятельно рекомендуется не проводить свободные часы в этом месте — долгое пребывание угнетающе влияет на психику — ему плевать.       В общем-то понятно, отчего такие доводы и просьбы — мрак и темнота поглощают. И Патронус тут ничего не решит: полое горное пространство давит, заманивает своими склизким противными щупальцами поддаться в черноту, перелезть через перила балкона и полететь вниз. Жаль, что ничего не выйдет — защитные чары не дадут.       Всё, что остаётся — глядеть в темноту, бесцельно блуждая глазами, в надежде найти хоть что-то. И по сути своей не важно, что.       — Ммм, — тяжёлым гулом отдаётся от стен за спиной, улетая прямо в пустоту, заставляя съёжиться, стать меньше.       Он трёт рукой сначала шею, затем переходит на переносицу, не переставая вариться в собственных мыслях. Или, точнее сказать, собственной критике.       Зелень радужки стекленеет, приобретая мутный цвет, пока думы всё дальше уносят его от реальности.       Начиная с первого появления в Колдовстворце от него все чего-то ждут. Первое же разочарование родных, близких и преподавателей было тогда, когда Алатырь-камень распределил его на факультет Дажбога.       Он и сам до сих пор не может понять, почему, постоянно задаваясь этим вопросом: на ДБ попадает только тот, кто не просто способен любить, а тот, кто ставит любовь целью жизни, возводя её в абсолют.       Причём не самовлюблённость — нет, для этого существует Ярила.       На «летнем» же факультете предпочитают любить безответно, нежели быть любимыми, обрекая других на страдания.       Что это значит — любить безвозмездно и без преград?       Никогда не понимал. И ладно бы проблема была только в этом.       Он «выделился» даже с перстнем: у всех детей коралл там, жемчуг, ну на крайний случай уж лабрадорит, а у него…       Алмаз. В свинце.       «Украшение», безусловно красивое, статное, в каком-то смысле статусное, но в равной степени всему вышеперечисленному, привередливое. А свинец ещё и ядовитый.       Он хмыкает, переводит взгляд на правую руку и всматривается уже в перстень, который всё ещё слушается своего хозяина неохотно.       Невольно вспоминается один из уроков теории магии, классе так в пятом, где педагог нудным голосом вещал о свойствах камней и металлов: Алмаз — камень великих, хорошо чувствует скрытое. Кольца с алмазами едва ощутимо нагреваются при наличии рядом потайных дверей, могут предупредить вас о ловушке или яде в еде. Слушаться алмаз начинает не сразу — лет через 7-10. Все это время алмаз настраивается на нового владельца, и только поняв вашу суть, начинает активно на вас работать.       Как только преподаватели заприметили весьма необычный, редкий перстень на ещё мальчишеской руке, относящейся к древнему, чистокровному роду — тогда для него начался ад: ему стали занижать оценки; требовать от совсем ещё юнца знаний на год вперёд; просить практически о невозможном. А он терпел — стискивал зубы, играл желваками, сжимал кулаки до лунок на ладони — но терпел, выгрызая себе отличные оценки, несмотря на предвзятость, как таковую.       Как бы ему хотелось отмотать время назад…       — Вы, я так понимаю, даже Темпус не способны наколдовать, раз уж находитесь за пять минут до отбоя в неположенном месте.       Он лишь закатывает глаза, неприязненно морщась и невербальным Акцио, срабатывающим через раз, подзывает свой пиджак с пола, впопыхах просовывая руки в рукава школьной формы.       Раскачивается на пятках и разворачивается на сто восемьдесят, стараясь сдержать вымученный стон, так больно застрявший в горле.       — Арсений Сергеевич, — выходит хрипло, по горлу будто провели наждачкой, из-за чего вынужденно прокашливается и повторяет уже более приятным тоном, чуть склонив голову:       — Здравствуйте, Арсений Сергеевич, — Подходит ближе, по-кошачьи ступая по мраморному полу, вычищенному до блеска, практически не создавая лишнего шума. — Я думал о теме выпускной квалификационной работы, вот и не уследил за временем. — Наигранная доброжелательная улыбка, дающаяся ему с каждым днём всё труднее, расползается на бледном подростковом лице, а взгляд останавливается на чужих глазах, но смотрит остекленевши, однако, преподаватель — как и все — не замечает ни болезненной бледности кожи; ни потухших, смотрящих сквозь, хрусталиков; ни кричащую о помощи улыбку, продолжая придирчивым тоном:       — И всё же, — Он подбирается к ученику, в отличии от него не стараясь ступать мягко, из-за чего эхо разносит чужие быстрые шаги по всему помещению, заставляя младшего мысленно сморщится от резко раздавшихся шарканий. — Вы могли бы обдумывать тему ВКР если не в комнате, то у себя в гостиной. — придирчиво-холодный тон и расчётливый прищур голубых глаз уже давно не пугает. Как и обманчиво-напускное спокойствие декана.       Парень тяжело вздыхает, неловко поводит плечами и коротко бросает, скорее для себя, нежели для собеседника:       — Да, — Стискивает ладони в кулаки и чувствует отрезвляющую боль, продолжая более глухо:       — И рискую быть втянутым либо в разговор о разных активностях, льющихся из уст сокурсников наперебой разным предложениям, либо в очередное, не предвещающее ничего хорошего, событие, — хмыкает как-то горько и, заправляя непослушные, вьющиеся вихры волос за ухо, язвительным тоном заканчивает:       — Плавали, знаем.       На чужом лице трескается маска холодности, уступая место хищному, предостерегающему оскалу, на что школьник лишь ухмыляется, и намеренно задевая плечом преподавателя проходит мимо, дабы спуститься в подземелья. Обманчиво-елейным голоском шепчет:       — Ну что ж, Арсений Сергеевич, до отбоя… — колдует Темпус, - Ровно минута, так что мне следует поторопиться. Добрых снов, — И лёгким шагом уходит с балкона, направляясь в общежитие, чисто интуитивно находя кратчайший, до нужного места, путь.

𓅓𓅓𓅓

      Пробуждение выходит трудным, тяжёлым, и просыпается он не благодаря, а вопреки: вопреки всем перешёптываниям и сплетням; вопреки преподавателям; вопреки ученикам. Устало садится на кровати, трёт глаза, смотрит на настенные часы, висящие в спальне битый год и мученически стонет, утыкаясь носом в подушку.       Собирает всю свою силу воли в кулак и опускает ступни на пол, так неприятно и мерзко холодящий ноги по щиколотку. Промаргивается, надеясь как можно быстрее поймать фокус, и оглядывает обжитую старенькую комнатку на трёх человек с ухмылкой. Тёмный оттенок зелёного мягко врезается в глаза, в кои-то веки не причиняя боли; на соседней койке храпит то ли сокурсник, то ли одноклассник, разговаривая во сне.       Юноша оскаливается, подходит к шкафчику, открывая старую, деревянную, скрипучую дверь и в расширенном пространстве ищет чистую рубашку, даже не стараясь использовать магию — утром всё равно не выйдет.       Спустя пять минут полностью одетый отправляется умываться, попутно стараясь не проклинать мир и всё, на чём свет стоит. Смотрит в зеркало и издевательски хмыкает самому себе, запихивая горькую обиду глубоко и надолго. Смоченными руками проводит по спутавшимся колтунам пару раз, больше не трогая волосы. Направляется в большую столовую, в коридоре захватывая недельную школьную газету под названием «Вестник».       Осматривает большое, ярко освещённое помещение в стиле барокко и поднимается на второй ярус, минуя три огромные ступени. Садится в самом углу второго этажа, и принимается читать новости в ожидании завтрака.

«Внимание, внимание, открыт новый сезон октябрьской гонки по Квиддичу! первые соревнования пройдут 20.09, не пропустите!»

      Перелистывает страницу, потряхивая левую руку от прострелившей фантомной боли, и читает следующий заголовок:

«Скорее спешите приобрести билеты на новый юмористический спектакль «Чёрт ногу сломит» от нашего театрального кружка!

Как сообщают товарищи актёры, история повествует о маленьком Чертёнке по имени Стёпка, который старается всеми силами подражать человеку тридцати лет, Алексею Ивановичу, и, таким образом, оказывается в совершенно нелепейших ситуациях!..»

      Откладывает газету, потирая виски. Разминает шею, хрустит спиной и пальцами, пока к нему не прилетает самолётик. Он хмурится, проверяет на заклятия, и, удостоверившись в безвредности, раскрывает.       С потрёпанного, смятого листка в клетку на него глядит, моргая огромными зенками уродливая карикатура на него же самого, а снизу намеренно корявым почерком выведено: «У-а-а-а-а, Меня обизают, мамя памаги, мне бладзером в мозг досталось, у-а-а-а…» — внезапно рисунок начинает лить крокодильи слёзы, заполняя всю бумагу водой и задыхается, умирая от недостатка кислорода.       Парень вылавливает в разношёрстной толпе глумливый взгляд однокашника, одним лишь взглядом посылая жалящее заклинание, мысленно скрещивая пальцы, и победно прыскает, видя гримасу боли на самоуверенном лице.       На столе появляется несколько тарелок с блюдами. Парень берёт бутерброд с колбасой и сыром, яичницу и тёплый чёрный чай с сахаром, чуть ли ни мыча от наслаждения. Торопливо пережёвывает еду и старается вспомнить расписание на сегодня. В голове всплывает «Продвинутая артефакторика» и ему хочется побиться башкой об стену. Встаёт из-за стола, впопыхах допивает остывший чай и поднимается наверх, в нужную аудиторию.       Кабинет уже гудит новыми сплетнями и байками, принимает в себя всех десятиклассников, записавшихся на факультатив, так нехотя вернувшихся к учёбе, но, сто процентов, так мечтающих на каникулах вновь оказаться в Колдовстворце.       Он тихо, стараясь не привлекать лишнего внимания, крадётся к задней парте четвёртого ряда и расслабленно выдыхает, когда никто не обращает внимания на долговязого юношу. Но это пока.       Гул постепенно затихает, и ровно в девять часов на пороге появляется так любимый всеми — кроме него — преподаватель.       — Ну что ж, — улыбчиво хлопает в ладоши педагог, заставляя приковать к себе взгляд. — Надеюсь, что неделя отдыха пошла вам на пользу, а не отбила все знания? — с ноткой ехидства в голосе спрашивает класс, на что в ответ получает нестройное и радостное «Да!», — Раз уж на то пошло… — заговорчески тянет старший, пробегая взглядом по ребятам и останавливает свой взор на нескладно высоком, костлявом шатене с отросшими, кудрявыми прядями волос, и мягкая, сдержанная улыбка сменяется на хищный оскал, выпячивая острые клыки владельца наружу. — Шасту-у-у-н, прошу.       Названый медленно встаёт и выходит в середину кабинета, ожидая вопросов.       — Пробежимся по базовым знаниям, — растягивает глубокий баритон, отдающийся от стен душного кабинета, и подбирается ближе к юноше. — Антон, сколько уровней мастерства в артефакторике?       — Семь, — без запинки отвечает парень, лениво раскачиваясь на пятках.       Преподаватель кивает.       — Артефактор какого уровня имеет право применять заклинание сложного алгоритма вариативности заданных условий без негативных последствий?       Мальчик вздыхает, жмурится и выпаливает на одном дыхании, на грани доброжелательного и издевательски-язвительного тона:       — Заклинание сложного алгоритма вариативности заданных условий, или же Алиум Вариарэ применяют артефакторы пятого уровня и выше, — причмокивает губой, будто бы призадумываясь, — Мастерам, не достигшим пятого уровня, настоятельно не рекомендуется применять данные чары, так как результат может выйти непредсказуемым.       — Хорошо, — недовольно произносит педагог, задаёт ещё несколько вопросов по пройденным темам и разрешает вернуться за парту.       — Сегодня у нас теория, — радостно бросает преподаватель, слыша разочарованные вздохи, — Ну-ну, не вешайте нос, тема-то интересная! — он запрыгивает на стол, начиная лекцию.       Антон берёт в руки перо и записывает конспект, пропуская ненужные, по его мнению, формулировки. Под конец занятия рука немеет, и он решает отдохнуть.       Перемена, как обычно, длится пятнадцать минут, за которые он надеется не вляпаться в неприятности, но госпожа судьба неблагосклонна.       — Эй, ушастый! — окликает зычный голос, и кудрявый останавливается на лестнице, поворачиваясь лицом к собеседнику, — Небось опять все каникулы сидел на своих террасах и зубрил всю учебную программу на сто лет вперёд? — Шестёрки позади коренастого, темноволосого парня гогочут, указывая пальцем. Толпа потихоньку собирается, ожидая начала представления, и улюлюкает, подначивая, — А чё домой не поехал, мажор? Или там недостаточно помпезно и чисто, а?! — зрители галдят, кто-то похлопывает задиру по плечу, но Антон лишь цыкает, бросает:       — Если ты считаешь, что здесь всё стерильно, то я тебя огорчу: тут забыли вынести пару мешков мусора. — И быстро переступает оставшиеся ступени, слыша брошенные в спину обидные фразы.

𓅓𓅓𓅓

      После четвёртого урока решает прогуляться до столовой, что становится роковой ошибкой: в атриуме его уже поджидает та самая группка подростков, что с утра были виновниками его головной боли.       Неспешно проходясь по залу, он успевает выставить Протего только благодаря предупреждению перстня и оборачивается, видя одни и те же лица.       — За базар отвечать не учили? — сквозь зубы цедит парень, опуская руку с кольцом, — Или родители научили только убегать? — злостная ухмылка не успевает расцвети, как в ответ на подначки прилетает связка Брахиабидно-Аларте Аскендаре-Левикорпус и противник висит головой вниз, опутанный лентами, брыкается, стараясь высвободиться.       — А ну поставь меня на место, сейчас же! — Краснощёкий от прилива крови, соперник смотрит прямо в глаза, ругается под нос, не оставляя попыток выкрутиться.       — Не смей ко мне приближаться и не смей говорить про то, чего не знаешь, — ледяным тоном чеканит зеленоглазый и щёлкает пальцами, роняя задиру на пол, — И если перемолвишься об этом с преподавателями, — гадко оскаливается и присаживается рядом с поверженным, мягко поглаживая по щеке, — То поверь, тебе же будет хуже, — И встаёт, насвистывая одну ему знакомую мелодию себе под нос.       Свинец неприятно давит на кожу безымянного пальца, из-за чего приходится остановиться перед большими, открытыми резными деревянными дверьми, ведущими в столовую, отступить к стене, снять перстень и потереть раздражённый участок, дабы охладить.       «Украшение» всё ещё выёживается, слушается через раз, но он и этому рад — теперь не нужно отрабатывать несчастное Алахамора или Акцио шесть часов к ряду, хотя с жестовой магией всё обстоит намного хуже: в то время как восьмиклассники беспрепятственно взмахивают рукой, заставляя объекты подниматься в воздух, ему всё ещё приходится выжимать из себя Левиоса, несмотря на то, что тот же самый Патронус на чаровстве пару лет назад он вызвал одним из первых — вон, у половины класса до сих пор телесного нет.       Хотя если посмотреть с другой стороны, то в русском ведичестве он преуспевает знатно, наказы и заговоры даются легче, чем дополнительная факультативная дисциплина заклинаний.       И структуру ему легче понять, ведь всё на русском — говоришь «Вспыхни!» — и в самом буквальном смысле вспыхивает пожар; говоришь «Облей!» — и струя воды обливает нужного человека. Но ему в этом году ведь сдавать заклинания тоже нужно, так что приходится настраиваться на другое мироощущение.       Правда, непонятно, зачем.       Тряхнув головой, надевает кольцо обратно на место, входит в столовую и усаживается за излюбленный стол в ожидании второго приёма пищи.       И ведь всё было бы легче, если бы не старинный фамильный род, чистота крови и предки: с детства ему вбивали правила поведения, этикета, требовали быть лучше — Пять по всем предметам? Я в твои годы уже состояла в КГУ, — и плевать, что тогда ему едва за восемь перевалило, что колдовать разрешают лишь с одиннадцати, а в КГУ в нынешних реалиях принимают только среднее и старшее звено. Но вот то, отчего он сам заходится порой истерическим хохотом: он не знает своих родителей. Просто два каких-то человека возвращаются домой раз в месяц, спрашивают, как там школа, да опять улепётывают по своим делам.       Пожилая горничная — Алла Романовна — и та больше про сына своих хозяев осведомлена. Всё время ворчит, причитает да рассказывает истории из собственной молодости, своими маленькими пытливыми глазками будто вопрос задаёт: «Внучок, ты как?», но ответ от молчаливого угрюмого подростка считать не может, сколько ни старается. Он лишь улыбается ей натянуто, машет рукой, безмолвно давая понять, что всё стабильно — стабильно хреново — и закрывается в комнате на долгие месяцы летних каникул, пока не наступает время вернуться в некое подобие дома.       Фамилия Шастун уходит корнями в легенды, сказки да небылицы, в те самые, где кот учёный всё ходит по цепи кругом, да избушка там на курьих ножках стоит без окон, без дверей. Только без романтичного налёта это всё до отвращения ужасно: пра-какая-то-бабка до сих пор живёт на самой опушке леса, между Навью и Явью, и Антону необходимо её навещать.       Вот и получается: родители — министры, учёные и вообще кто только можно; прабабка в бессчётном поколении — одна из самых первых чистокровных и известных на весь Маг.мир ведьм; и он — мальчишка с грузом ответственности за род и завышенными ожиданиями на плечах, тащащий неподъёмную ношу для троих великанов, в одиночку.       Хмыкает, уныло ковыряясь вилкой в пюре и отставляет посудину в сторону, не дожидаясь окончания ланча.       Плетётся по широким арочным коридорам, петляет между статуй и картин, безошибочно оказываясь на мраморных террасах. Присаживается на пол, опираясь на одну из колонн и опять — не опять, а снова! — устремляет взгляд в тягостную пустоту.       Попов Арсений Сергеевич — декан «летнего» отделения, по совместительству преподаватель «Апотропетических наук» и ведущий педагог такой дисциплины как «Продвинутая Артефакторика» — считается самым молодым учителем в Колдовстворце, но не менее выдающимся, нежели остальные преподаватели.       А всё потому, что «Граф» — как прозвали его старшие курсы — придирается к нему с такой дотошностью, что в пору было бы плюнуть на всё магическое и свалить куда подальше. Как сказал тогда декан:       — Мне не доставляет удовольствия, что Ярилыч попал на Дажбог — сверля пронзительным взглядом новоиспечённого пятиклассника, — Но раз уж на то пошло, то поблажек от меня не ждите, даже с учётом вашей фамилии. — Антон тогда только нахмурился, не представляя, во что превратятся последующие восемь лет обучения.       Однако ненависти, как думают многие, или неприязни к Попову он не испытывает. Ему просто нравится его бесить и видеть, как трескается отчуждённое выражение лица по швам, приобретая раздражённые, зловещие нотки, и в ответ на реакцию улыбаться самой развязной, похабной, издевательской ухмылкой.       Хуже уже всё равно не станет: он тянет всю учебную программу, доказывает преподавателям свои знания, отвечая на уроках на вопросы, предназначенные для двенадцатых классов, рассказывая то, чего знать не должен; демонстрирует магию высшей степени, которую не все выпускники университетов способны достичь.       Однако в ответ получает лишь — «Он же Шастун! Нечему удивляться» — и задавленно смеётся на брошенные вскользь фразы. Со стороны все объясняют личные достижения чистотой крови.       В «семье» от него требуют остепениться, найти пару, чтобы на следующий год связать себя магическими узами с наиболее подходящим человеком. Он отнекивается, плюётся ядом, но выбора нет: либо он сам, либо родители за этот год найдут ему идеальный, во всех смыслах, вариант. Потому что традиции.       Вызывает время и поднимается с пола, направляясь на сдвоенные «ПП» — «Принципы преобразования».

𓅓𓅓𓅓

      После полуторачасового издевательства на «ПП» он выходит из кабинета с нарастающей головной болью, никак не утихающей третий день к ряду.       На перемене приходится наведаться в приёмную медпункта, где ласковой улыбкой встречает всех посетителей дежурная медсестра, сидящая за захламлённым макулатурой столом. Мягким, тянущимся словно патока голоском, вопрошает:       — Что случилось, дружочек?       — Эм… — Он мнётся на пороге и гулко сглатывает, бегая глазами по маленькому светлому кабинету больничных оттенков, ссутулится сильнее обычного, но резкая боль заставляет ответить:       — Голова не проходит.       Юная на вид девушка с белокурыми, завивающимися до плеч волосами смотрит на него прозорливо, встаёт, и, обойдя стол, оказывается рядом с Антоном.       — Можно? — неопределённо взмахивает дланью с перстнем и Шастун кивает, позволяя себя проверить.       Над головой тут же появляются клубящиеся голубоватые нити магии, по которым зеленоглазый понимает только то, что у него недосып. Медсестра же вглядывается в переплетения, аккуратно вытаскивает то одну, то другую нить, хмурится непонимающе и качает головой. Когда заклинание рассеивается, тяжело вздыхает, пригвождая острым взором к месту.       — Совсем ты себя запустил, надо же, а всего десятый класс! — бормочет себе под нос, доставая из ближайшего к окну навесного шакафичка колбочку с зельем, — Вот, держи, — Зеленоватая смесь прилетает прямо в руки и парень хватает склянку, хмурясь. Работница медпункта, заметив заминку, цокает, но объясняет:       — Бодроперцовое. У тебя начинается простуда, — закатывает глаза, будто это само собой разумеющееся, встаёт «руки в боки» и сверлит пациента свирепым взглядом.       Пробка вылетает с громким чпоком, и юноша подносит горлышко к губам, вливая в себя всё до единой капельки, морщится, чувствуя неприятный привкус на языке и ощущает, как тело согревается изнутри, а давящая, головная боль проходит, не оставляя и следа. Из ушей идёт слабенький пар, а серебристый дымок вырывается изо рта.       Медсестра кивает чему-то своему и садится обратно за стол, возобновляя копошение в бумагах.       — До свидания, Екатерина Борисовна.       Девушка угукает, жестом разрешая валить и Антон вышагивает в коридор, выбрасывая склянку в мусорку, стоящую перед дверью в медкабинет.       Радостно пробурчав что-то под нос про свободный урок, перед входом в общежитие прикладывает перстень к двери, и, дождавшись, пока откроется дверь, заваливается в общую гостиную, заполненную тихими разговорами и шепотками десятка учеников. Выбирает один из многочисленных столов, расставленных по всему залу, плюхается за него. Достаёт из сумки пустой пергамент, список предметов для ВКР, и выводит на бумагу несколько возможных предметов: «Продвинутая артефакторика», «Боевая магия», «Алхимия» и «Хиромантия».       Подумав немного, вычёркивает из списка «Хиромантию» с «Боевой магией». От нервов неосознанно начинает грызть ногти, взвешивая все «за» и «против» по двум оставшимся предметам. Тяжело, горько вздыхает и обводит «Продвинутую Артефакторику».       Теперь ему нужно сказать об этом Попову, попросить подписать его доступ к запретным книгам и учебникам в библиотеке. Узнать дату первой консультации с научным руководителем. И что-то Шасту подсказывает, что научным руководителем будет сам «Граф».       Оставшееся время до ужина парень решает провести с пользой — принять душ. Проверив общую душевую на наличие свободных кабинок удовлетворённо кивает сам себе и поднимается в свою комнатку, дабы захватить нужные вещи.       В помещении никого не оказывается и он расслабляется, подходит к шкафчику у дальней стены, берёт оттуда любимую розовую толстовку, клетчатые штаны и скидывает с себя нелюбимую классику, оставляя рубашку с брюками валятся смятым клубком на постели, в то время как пиджак приходится аккуратно повесить на плечики, засунув в шифоньер. Жестом преобразовывает стоящий неподалёку табурет в большое зеркало и осматривает незакрытую ничем, болезненно-бледную кожу с чуть выпирающими костями, разбросанными по всему телу ссадинами, ранами, шрамами и кровоподтёками. Подкачанное тело с чуть заметными кубиками пресса обезображено не особо сильно в области живота и груди в сравнении с тем, что творится на спине и левой руке. Он поворачивается и рассматривает незаживающие, кровоточащие раны, уходящие далеко вглубь, будто расковырянные кем-то: бордовые, почти чёрные продолговатые рубцы уходят далеко под кожу, и юноша буквально видит, как пульсирует голое мясо внутри него. Он кривит лицо, бросает очищающее и засохшая за день кровь испаряется, а тело обжигает новой волной адской боли, и Антон на рефлексах закусывает ладонь правой руки, что-то неразборчиво мыча от неприятных ощущений. Когда чувства впивающихся в кожу миллионов острых игл сходят на нет, он жестом меняет зеркало на табурет и ставит его на законное место. Переодевается в домашнее и ищет полотенце.       Достав всё, что нужно, он спускается по винтовой лестнице, выходит в коридор, заворачивает за угол и распахивает самую дальнюю дверь. Из помещения валит тёплый пар: воздух в душевой нагретый, влажный, и он спешит как можно быстрее смыть с себя усталость прошедшего дня.

𓅓𓅓𓅓

      После ужина на выходе из столовой его окликает смутно знакомый голос, и юноша оборачивается, находя взглядом позвавшего. Чуть кивая головой задаёт немой вопрос.       — Пр-привет… — тяжело дыша произносит парень, учащийся на год старше Антона — Некит Бортник. Ниже Шаста на голову, но шире в плечах, со светлыми русыми волосами до ушей, уложенными шторками, большими карими глазами, курносым носом и в меру пухлыми губами. Он выпрямляется во весь рост, опуская руки с коленей и протягивает руку. Младший пожимает её, вопросительно вздёргивает бровь, — Я чё хотел-то… — неловко почёсывает затылок окликнувший, быстро проходясь взглядом по десятикласснику, — У нас это… Вратарь «Горных Мышей» слёг, а отборные по квиддичу через неделю… — Видит скривившееся выражение лица напротив и тут же поясняет:       — Ты ж играл предыдущие несколько лет, вот я и… — он замолкает, делая вид, что вслушивается в гомон столовой, опускает голову и разглядывает собственные кроссовки, всё время зыркая исподлобья на одного из лучших в прошлом игроков школы.       — Прости, не могу, — выходит глухо из-за того, что Шаст потирает переносицу. Опускает ладонь и смотрит прямо на товарища, — В этом году с левой рукой всё прям совсем плохо, — правая длань тянется к левому запястью, но он опоминается, резко возвращая конечности в нужное положение, — Она чудом вообще шевелится, часто немеет, — значительно тише поясняет зеленоглазый в ожидании ответа.       — А, ну-у-у… — неловко тянет собеседник, — Тогда бывай, что ли… — они прощаются и шатен спешит на террасы, надеясь больше никого знакомого не встретить.       В далёком шестом классе, будучи двенадцатилетним подростком, Антона позвал некий Никита на тренировку по квиддичу в одну из лучших команд Колдовстворца, когда увидел, как тот на физкультуре выписывал финты «мирового класса». Они хорошо сыгрались. Тоха оказался самым ценным игроком, потому что мог стоять на любой позиции — за исключением ловца. Вместе с Некитом он также входил в главную сборную школы, отстаивавшую честь на соревнованиях, выходящих далеко за пределы учебного заведения. К сожалению, во второй четверти прошлого года, на тренировке у парня отказала левая рука из-за «нагрузки»: множества ссадин, регулярно появляющихся теперь не только на спине.       Отыграв первый в сезоне матч, он заявил всей сборной о своём уходе, но услышал крики и оры досады. Больше всего взбунтовался конечно же Бортник: отлавливал на каждой перемене и с пеной у рта приводил аргументы, почему Антону стоит остаться в команде. В один момент устав от надоедливого внимания и одних и тех же фраз он психанул, показав единственную причину, по которой ушёл из спорта. Ник тогда стоял и хлопал глазами, по меньшей мере пять минут, не в силах выдавить ни звука. Когда отмер, то закрыл рот рукой и поднял взгляд на товарища, сдавленно кивнув.       Антону было печально расставаться с единственным хобби, позволяющим выместить все таящиеся внутри чувства, но либо так — либо он бы остался без руки.       Однако он до сих пор может похвастаться тем, что в музее истории Колдовстворца, на одной из множества полок, отливая золотистым игривым блеском, стоит немалых размеров значок «Лучшему игроку десятилетия» — с его полным Ф.И.О.       Отогнав ненужные сейчас воспоминания и мысли, входит в небольшой проход, из которого так и тянет замогильной прохладой. Гнетущая атмосфера давит на сознание, заставляя прикрыть глаза, тяжело выдохнуть и оглядеться по новой. Садится на пол, оперевшись на одну из колонн. Теперь, не боясь быть услышанным или увиденным, наконец даёт волю своему сознанию, пока в мозгу крутятся неприятные навязчивые думы. Отпускает себя, позволяя словам сорваться с губ:       — Всем не терпится надо мной поиздеваться, поглумиться, доказать мне, что я ничтожество, — Взгляд блуждает по темноте, ни за что не цепляясь, руки лихорадочно заламываются, на лице застывает болезненный оскал. — Люди думают, что раз я Шастун, то одарён от природы, что мне не надо трудиться и выгрызать себе зубами гранит, — Взъерошивает непослушные волосы и подходит к перилам, запрыгивая на них. Садится, — И если у меня что-то получается лучше, если я рассказываю ещё незатронутые на уроках темы — то, по мнению общества это просто потому, что я родился с золотой ложкой в жопе, — он замолкает на некоторое время, забывая где находится, маска язвительного юноши трескается по швам, но ему не до этого, — Я должен быть лучшим из лучших, не ударить в грязь лицом, даже если требуют невозможное, потому что иначе меня ждёт наказание, — Неосознанно потирает запястье левой руки, — Единственное, к слову, чем занимаются мои родители по отношению к своему чаду, — он смеётся, но как-то задушено, истерически, продолжая вести диалог с самим собой, — А в этом году мне ещё надо найти партнёра, иначе буду в браке с Кузнецовой, — морщится от собственных слов, — Так плюс ко всему, из-за моего перстня всем кажется, что я им должен. Потому что «Во мне есть скрытое и великое», — показывает кавычки руками, мотает головой, жмурится, промаргивается и осматривается. Перед входом замечает смутные очертания и тут же тушуется, подходя ближе. Невольным слушателем его личного монолога становится никто иной, как Арсений Сергеевич. — Ну конечно! — шепчет сквозь стиснутые зубы неслышно и встаёт напротив.       — Антон… — начинает декан, но юноша его останавливает жестом.       — Простите, Арсений Сергеевич, — Он вновь прячется за язвительно-гадкой ухмылкой, спрыгивает с ограждения и манерным, развязным шагом бредёт ближе к брюнету, — Давайте просто забудем всё, что я тут наговорил, — хлопает в ладоши, — Вы не должны были стать свидетелем…этого… — невербально колдует Темпус, и выдаёт:       — Ну, время позднее, так что позвольте откланяться, — И, не дав педагогу секунды даже на раздумья, вприпрыжку мчится к выходу, ретируясь от неприятного общества. В коридоре переходит на бег и позволяет себе отдышаться только в подземельях, когда входит в общую гостиную, плюхаясь на старое, облезлое кресло болотного цвета, стоящего напротив камина, расположенного в центре стены.

𓅓𓅓𓅓

      С того момента на террасах проходит около недели, за которые он успевает обсудить и выбрать тему для ВКР с «Графом», назначить несколько собеседований и начать избегать Сергеевича один на один. Но это не отменяет странного поведения преподавателя.       Отношение декана к нему постепенно меняется. Становится как-то… мягче?              Обсуждает Шаст с ним теперь сугубо определённые темы, старается не дерзить и не нарываться, в коридорах с ним не здоровается и всякий раз старательно прячет глаза, дабы не встретиться с чужим сверляще-изучающим взглядом.       Укладывается во время консультаций будущей квалификационки всего в двадцать минут вместо положенных сорока пяти и незаметно созерцает его во время уроков, пока Попов расписывает очередную тему на доске.       Не было печали да несчастье помогло, как говорится: одноклассники бросают на него и препода косые взгляды, сплетничают, выдумывают всё более безумные вещи, но не решаются высказать и спросить прямо в лицо, замечая «потепление» между двумя враждующими лицами.       Единственный смельчак, решивший высказаться оказывается тем самым задирой, похоже уже отошедшим от прошлого позора. Вновь решив попытать удачу, он, в свободное от уроков время вечером очередного дня ловит парня на лестнице в коридоре, грубо встряхивает и разворачивает к себе лицом с гадкой ухмылочкой, что в купе с грубыми чертами лица смотрится до отвращения ужасно.       — Теперь понятно, Шастун, как ты себе оценки зарабатываешь, — благоговейно шипит он, и толпа в ответ на это заявление шумно и одобрительно галдит, поощряя его поведение, — Горло работать не устало? А анус не болит?! — мерзко гогочет сильнее сжимая чужие запястья, откидывается немного спиной назад и смотрит хитро на юношу, — Чё, язык проглотил, или не слушается после жаркой ночи?       — Отпусти, — обманчиво спокойным тоном срывается с губ светловолосого, но чувствует только сильнее схватившие его пальцы, — По-хорошему прошу, отпусти, — рокочет ледяным тоном, впиваясь глазами в задиру, стараясь успокоиться. Тот лишь хмыкает, игнорируя фразы Шаста, притворяясь глухим, — Ну, — поводит плечами и на лице появляется манерная улыбка, — Ты сам напросился, — с азартным огнём во взоре ехидничает, и не успевает обидчик ничего сообразить, как отлетает к дальней стене, звучно ударяясь о каменную кладку, безвольно падая на пол, — Я предупреждал, — совершенно серьёзно молвит он, разминая шею. Осматривает вмиг притихшую толпу, — Кто-то ещё хочет высказаться? — выгибает бровь, и, не услышав протеста, хлопает в ладоши, — Вот и славненько, — Натягивает доброжелательную улыбку и в приподнятом настроении шагает до общежития.

𓅓𓅓𓅓

      Слухи об интимной жизни семнадцатилетнего школьника разлетаются по замку на следующий же день.       Он понимает это, как только спускается из комнаты и все ребята, находящиеся в общей гостиной, мигом замолкают, провожая прикованными к высокому юноше взглядами.       Тот лишь закатывает глаза и мысленно отмахивается, надеясь лишь на то, что сплетни не успели дойти до родителей.       Спокойно завтракает, не обращая внимания на пытливых однокашников, бредёт на первую в расписании «Алхимию». Но стоит ему зайти в тёмное помещение с затхлым, застоявшимся воздухом, освещённое слабыми огоньками свечей, как сердце ухает вниз, ступни будто прирастают к полу, взор замыливается, колени подкашиваются, а руки трясутся.       Тихо переговариваясь с преподавателем, отделённым от них учительским столом, спиной к двери стоит молодая супружеская пара, активно кивающая на рассказы об успехах чада. Но стоит всем услышать шаги, как они тут же оборачиваются и доброжелательная улыбка медленно сползает с их лиц, сменяясь на ледяную, надменную маску, полную безумного предвкушения.       — Собирайся сын, — гремит хрипловатый бас на весь кабинет, пока крепкий коренастый мужчина пронзает взглядом серых глаз юношу, — Ну же, — нетерпеливо цыкает, сильнее сжимая локоть спутницы, — Тебе срочно нужно домой на пару-тройку дней, — мгновенная пауза не предвещает ничего хорошего, и в голове парня уже набатом отдаётся следующая фраза:       — По семейным обстоятельствам, — И несмотря на то, что словосочетание крутится в мыслях, его всё равно окончательно пригвождает к месту. На красивом мальчишеском лице виднеется отчаяние, но, не в силах ослушаться, он, понурив голову, еле слышно хрипит:       — Да, отец.

𓅓𓅓𓅓

      Как только мальчик ступает из камина на мягкий и чистый ковёр, отряхиваясь от летучего пороха, его тут же припирают к стенке. Неприятный, высокий, писклявый голос шипит прямо на ухо:       — Что ты себе позволяешь, мелкое отродье! — Звук пощёчины настолько звонкий, что домовик Даня появляется прямо за спиной его хозяйки, надеясь узнать, что происходит. Юноша не может сфокусироваться, яркое освещение сильно режет по глазам и он зажмуривается, стискивая зубы, — Как ты мог! — Ещё одна пощёчина, в этот раз, оставившая след на бледной коже. Парень приваливается к стене, стараясь устоять на слабеющих ногах, — Сплетни о том, что мой сын лёг под какое-то отродье, ещё и зарабатывает таким образом оценки, немыслимо! — Она закатывает рукав чужой рубашки и пару раз замахивается маленькой плёткой, появившейся в ладони из воздуха, оставляя новые перекрёстные раны на более старых отметинах, — Как ты смеешь позорить нашу семью, нашу фамилию, наш род?! А ты не думал, что об этом скажут в наших кругах?! — женщина ещё пару раз больно бьёт в те же места, вырывая жалобный стон с уст сына, всхлипывает, и отступает, позволяя отцу подойти ближе.       — Давай, Антош, — с отрешённым видом кивает молодой высокий мужчина. В руке покоится хлыст, от которого исходит мягкое золотистое свечение, иногда сменяющееся на пламенно-рыжие оттенки.       Заметив цвет предмета, юноша гулко сглатывает, снимает рубашку и разворачивается к стене. Расставляет по обе стороны от себя руки, накладывает Силенцио, и утыкается затылком в холодный мрамор.       Первый удар застаёт его врасплох, из-за чего он немного скатывается вниз, но тут же выпрямляется обратно, пока из глаз брызжут слёзы, из закусанной губы течёт тоненькая струйка крови, капая на оголённое тело, а руки невольно сжимаются в кулаки. Второй замах становится сильнее, и задевает на этот раз особенно глубокую рану: Шаст стукается головой, подаваясь вперёд. Он чувствует, как недавно затянувшиеся рубцы вновь открываются, превращая собственную спину в мешанину из крови, отлетающих и отслаивающихся ошмётков кожи, кровоподтёков и голого, ничем неприкрытого розоватого мяса, куда каждый раз целятся его родители, желая доставить как можно больше боли, чтобы он запомнил урок.       После десятого попадания во все болезненные точки, ему разрешают шевелится, снимают заклинание молчания, коротко бросают домовому: «Останови кровотечение», и уходят, хлопая входной дверью.       Когда маленький, растрёпанный, чумазый человечек в старых обносках подходит к нему, помогая аккуратно присесть на пол и заглядывает в глаза, юноша невесело усмехается, потирая лоб.       — Антон, может, хотя бы обезбол? — обеспокоенно хрипит рыжеволосый Данька, накладывая зачарованные бинты, которые не приносят боли при взаимодействии с отметинами, оставшимися от орудия, являясь исключением из правила.       Антон лишь качает головой, прокашливается, сипло выдаёт, не в силах даже взглянуть куда-то, кроме частички ковра:       — Больнее будет.       Данька безмолвно соглашается, аккуратно накладывая повязки, старается не задевать ушибы, и потирает ладошки, когда заканчивает.       — Спасибо, — криво улыбаясь треплет прислугу по лохматым отросшим волосам и поднимается с пола, надеясь не упасть без сознания в коридоре, пока будет брести до спальни.       Невольно отмечает, что находится в Московском фамильном доме и кривится от этого факта. Останавливается около фамильного древа, приваливаясь напротив гобелена, тяжело дыша. В ответ на него смотрят десятки глаз, презрительно фыркая, кто-то даже выкрикивает «Выродок!» и Антон в этом голосе узнаёт двоюродного дядю.       Данька бредёт следом, всё время что-то бормочет, шёпотом ругает хозяев, огрызается в ответ на оскорбления, защищая подростка пока никто не слышит, берёт Шаста за руку и перемещается вместе с ним в небольших размеров комнату, в которой царит творческий беспорядок.       Шатен вскрикивает от боли на весь трёхэтажный особняк, обсыпает матом всех и вся, но как только по помещению раздаётся чужой всхлип, вылавливает домовика и присаживается на коленки, утирая слёзы Даньки.       — Ну ты чего? — ласково вопрошает, отводя маленькие кулачки вниз, заставляя поймать зрительный контакт, — Я тебе благодарен, сам бы не дошёл, — Второй раз измученно улыбается домовому, мягко поглаживая чужие ручки, — Ты ж не знал, что я так отреагирую? — Даня мотает головой, стараясь вырваться из на удивление цепкой хватки, но пресекает попытки, успокаиваясь, когда понимает, что на него не держат зла, — Давай-ка лучше я спать лягу, а ты мне почитаешь, хорошо? — человечек безмолвно соглашается. Юноша с трудом перебирается на кровать, ложится на живот, стараясь не тревожить спину, и постепенно проваливается в дремоту под размеренный, тихий и спокойный голос магического существа.

𓅓𓅓𓅓

      Воскресенье он проводит в постели, онемевший от боли. Поднимается с кровати только с утра, чтобы умыться, дважды, дабы справить нужду, и меняет один раз позу, просто чтобы поесть принесённую заботливым Данькой еду прямо к нему.       Раны при малейшем движении пульсируют, напоминая о себе, не дают сосредоточиться на мыслях. От ослепляющей боли он закрывает глаза, стараясь утихомирить волны фантомных ударов. Ежели он не тревожит разворошённые спину и руку, то всё не так плохо — фоном эти муки стерпеть намного легче, нежели при элементарной смене позиции с лежачей в полусидячую.       Когда наконец тело начинает его слушаться, за окном сгущаются сумерки, вырисовывая звёздами красивые, непонятные никому послания. Сверившись со временем, глухо и тихо стонет, понимая, что через два часа нужно быть в школе.       Выбирается из тёплой и уютной кровати, аккуратно ступая по скрипучим доскам и садится на старый неудобный стул, придвигаясь ближе к рабочему столу, на котором покоится артефакт неизвестного ему назначения. Ещё при первичном осмотре он выделил для себя три важных вещи: артефакт не тёмномагический — значит, к кровной магии либо отношения не имеет совсем, либо задевает поверхностно; нанесённые изначально чары сильно повреждены — использовать его, пока он не восстановит переплетения — не стоит; даже с «дырами в механизме», волшебством от него фонит так, что если не используешь нужных заклинаний — головная боль тебе обеспечена.       Первостепенно он проверяет его на порчи и заклятия — когда ничего такого не обнаруживается, аккуратно берёт круглый предмет, по габаритам походящий на монету, в руки. Тот призывно поблескивает в свете лампы. Внутри прозрачного ободка с начертанными рунами, обрамляющего перламутровый, чуть выпуклый, гранённый камень, с затёртой от времени гравировкой на латинском — а на каком же ещё? — языке, струится волнами магия, циркулируя по замкнутому кругу. Вязь из рун идёт по всей поверхности обрамления, причём от некоторых из них пролегают тонкие углублённые линии, переплетаясь друг с другом в хаотичном порядке.       Он откладывает вещь в левую сторону и тянется к кипе талмудов и исписанных бумаг, выуживая оттуда собственные пометки по поводу соединений. То, что на артефакт нанесён рунический круг сразу бросается в глаза, только вот непонятно, почему они переплетаются ещё и с затёртой надписью.       Юноша ставит локти на дубовую поверхность и устало потирает виски, пока внутри возникает вопрос: стоит ли взять его с собой, и сделать практической ВКР? Подцепляет артефакт пальцами, крутит в руках, будто изучает, пару раз подбрасывая, и возвращает на стол. Задумчиво взирает на непонятную вещь и резким движением кладёт к себе в карман, чтобы не забыть.       Уже когда он, полностью собранный, заносит ногу над перегородкой в камине, слышит скрип двери и тяжёлые отцовские шаги.       — Чтобы ты больше не имел с ним ничего общего, кроме уроков.       Шастун стоит спиной к отцу, но чувствует на себе этот липкий, отвратительный взгляд, полный ожидания. Он молча кивает и аппарирует обратно к себе в комнаты, продумывая новую модель поведения с одним определённым человеком.

𓅓𓅓𓅓

      Он возвращается в школу ещё более дерзким и обходит теперь Арсения третьей стороной, говорит с ним теперь только по учёбе, из-за чего Поповский старается его выловить на переменах, что жутко раздражает. Однако, после уроков он вынужден идти к Арсению и отсиживать там положенные 45 минут для подготовки своей работы. Благо, в этот раз половину подготовки он проведет с пользой — изучая артефакт.       Постучавшись в открытую дверь и услышав «входите», юноша ленивым шагом бредёт до первой парты и кидает рюкзак прямо на стол, ловя на себе недоумённо-возмущённый взгляд преподавателя.       — Шастун, я что, невидимый? — скрестив руки на груди вопрошает брюнет, вздёргивая бровь вверх.       — А чё, хотите? — безразлично бросает парень, складывая ноги на всё ту же многострадальную парту, — Могу устроить, — Щёлкает пальцами и на месте учителя красуется пустое место.       — Шастун! — грозно рычит преподаватель, отменяя дезиллюминационные чары, — Ты не дома!       — Поэтому я так себя и веду, Арс Геич! — фраза выходит преувеличенно бодрой, и для завершения картины младший прикладывает руку ко лбу, якобы отдавая честь.       — К пустой голове не прикладывают, — отчаянно шепчет преподаватель, потирая переносицу. — И не фамильярничай! — бьёт рукой по столу, вскидывая взгляд на парня.       Шаст в ответ на это лишь цокает и закатывает глаза.       — Хорошо, сладкий. — И улыбается, похабно так, развязно.       — Сил моих нет! — выкрикивает преподаватель, садясь рядом. — Ну, чё сидишь? Доставай все что надо.       Шатен тяжело вздыхает и роется в портфеле пару минут, пока не выуживает оттуда нужные конспекты, с громким хлопком размещая на столе. Уже хочет было спустить рюкзак вниз, но вовремя останавливается, хлопает себя по лбу и вытаскивает тот самый артефакт, который когда-то давно нашёл дома. Замечает пытливый взор и нарочито медленно кладёт заинтересовавшую вещь в чужие руки.       — Шасту-у-ун! — тянет Попов, медленно переводя взгляд с предмета на мальчишку, — Ты у кого эту древнюю штуку спёр? — внезапно слышится отчетливый ритм — это декан факультета Дажбог старается не задушить студента, тарабаня ногой по полу.       — Да не спёр я! — всплескивает руками младший, ставит локоть на стол и кладёт голову на руку, — Я в старинных фамильных вещах пару-тройку месяцев назад копался-копался, и до него докопался… — указывает головой на артефакт в руке старшего, — Ну спросил, нужен ли он кому, чё делает, возможно ли починить, и так еще, по мелочи — откидывается на спинку и раскачивается на стуле, прикрывая глаза, — Ну мне ответили мол нет, не надо, отвали, не мешай. Ну я и забрал его на изучение, — пожимает плечами.       Повисает недолгая пауза, в которой слышен гул из коридора, да чужие перебранки с разговорами.       — Поздравляю, — совсем нерадостным тоном молвит Попов, — Ты нашёл артефакт, что был сначала утерян, а потом и уничтожен несколько веков назад.       Антон резко возвращается на место с таким грохотом, что голубоглазый вздрагивает от неожиданности.       — И что он делает? — Как бы между прочим интересуется Шаст, пока в глазах загораются азартные исследовательские искорки. Он даже не замечает, как облизывает языком губы, зато это замечает декан и переводит взгляд чуть ниже, повторяя чужое движение, — Ну? Сюша, блин, не томи! — щёлкает пальцами перед лицом, стараясь привести старшего в чувства.       — Шастун! Ещё хоть раз я услышу от тебя хамство — пальцы отрежу! — вполне серьёзно угрожает преподаватель, но младший лишь хмыкает:       — Да на здоровье, — хрустит пальцами и лохматит волосы в нетерпении, — Как он работает? Как называется? Его можно починить? А сколько он стоит? — Арсений Сергеевич машет рукой, останавливая словесную тираду и подзывает книгу, открывая на триста девяносто четвёртой странице.       Текст написан на смешении древнерусского и древнеславянского диалекта, из-за чего прочесть его становится значительно сложнее, но Попов не будь Поповым, если не скажет одно единственное слово:       — Читай.       Через битых двадцать минут Антон узнаёт, что артефакт называется «привлекающий любовь», и, в теории, он притягивает к носящему его любовь всей жизни, просчитывая то, насколько совпадают люди. Так же юноша узнаёт, что починить его невозможно, так как все схемы и планы создания были уничтожены автором этого самого артефакта.       — Ндаам, — вздыхает горько парень, тоскливо поглядывая на сломанную вещь, — И нафиг он мне нужен тогда? — берёт его в руки и закидывает в портфель. — Трёхочковый! — кричит, заставляя брюнета прикрыть уши от громкого звука. Одним движением подхватывает рюкзак, продевая в лямки руки и встаёт, — До скорой встречи, Сенька! — и вылетает из кабинета раньше, чем Попов успевает сделать хоть что-то.

𓅓𓅓𓅓

      Теперь он сторонится его, коверкает чужое имя как только может, лишь бы не произносить правильно. На переменах обходит кабинет десятой стороной и делает вид, что не слышит, как чужой глубокий баритон зовёт одного студента по фамилии, прося остановиться. Когда у Шаста сдаёт терпение из-за того, что его выловили у входа в столовую, схватив за запястье, он шипит неразборчиво, зыркает на преподавателя злобно, бросает:       — Не приближайтесь, — и, потирая ноющее от невыносимой боли запястье, на всех порах мчится в комнату, дабы не показывать никому свою слабость.       Но когда его никто не видит, как только наступает время отбоя, юноша садится за стол и выписывает на бумагу все свои сокровенные мысли, после сжигая их в огне. Однажды вечером, совсем вымотанный, засыпает прямо на стуле, с пером в руке, оставляя весьма весомую улику, которую замечает его сова — Соня, и решает отнести человеку, чьи инициалы начерканы на обратной стороне листа. Само послание не такое уж и длинное, да и не особо понятное: Письмо Попову Арсению Сергеевичу, декану отделения «Дажбог». Адрес: Медная гора, подземелья, школа ведичества «Колдовстворец».

Мне бы хотелось подарить тебе букет из бутонов красных роз, Базилика, распустившейся акации розового дельфиниума и гиацинтов: либо пурпурных, либо голубых. Но мне не хочется раскрываться. Я пока не понимаю даже себя, но… Ответа давать не нужно. Искать и вычислять меня — тоже. Всему своё время.

      Когда Антон открывает глаза и осознаёт всю трагикомедию ситуации, то начинает тихо истерить. Смех пробивается наружу самым первым, как защитная реакция, следом проступают слёзы, что текут ручьём из глаз и только в самую последнюю очередь из горла вырываются еле слышные всхлипы и хрипы, которые он душит в себе. Падает на пол и потихоньку раскачивается как сумашедший, пока остекленевший взгляд мечется из стороны в сторону, но тут взор цепляется за открытую клетку со спящей птицей, и пазл складывается воедино.       — Что же я наделал… — хрипит, выдирая золотистые кудри волос.       Сгрызает ногти до крови, жмурится до звёздочек перед глазами, но ничего поделать не может — всё уже сделано.       — Ни в сказке сказать, ни пером описать — ухмыляется горько, стараясь успокоиться. Дышит еле-еле, подавляя новые волны рыданий и в более-менее вменяемом состоянии бредёт ползёт в душ.       Настраивает воду до кипятка, дабы отпарить все свои раны, предварительно закусывая ремень, чтобы никого не разбудить своим криком. Резко заходит под струи воды и мычит от неприятных до жути ощущений.       — Как же я себя ненавижу. — первое, что произносит юноша после водных процедур.       В первый раз он вскакивает в поту от приснившегося кошмара в третьем часу ночи и ещё около сорока минут пытается отогнать страх и сомкнуть глаза. Потихоньку кошмаров становится всё больше, сна всё меньше и теперь дай Бог, он спит по два-три часа в сутки.       Организм изнашивается, организм протестует, но он не знает, что ещё делать, ведь невыносимо каждую ночь проживать собственную насильственную смерть. Она ощущается всем телом, каждой клеточкой, откликается на любую манипуляцию в грёзах, и это мучительно.       Под глазами образовываются мешки, внимание утекает сквозь пальцы, а на уроках всё больше клонит в сон. Кружится голова, от резких движений мир темнеет на доли секунд, а руки трясутся так, будто у него болезнь Паркинсона.       Все мысли лишь о том, как бы не заснуть на очередной паре, как бы не отрубится на глазах у всех, как бы не опозориться.       Масла в огонь подливает его любовь ненависть к одному голубоглазому брюнету с очаровательной раздражающей улыбкой. Не выдерживая, он после уроков вместо подготовки к Вкр срывается на террасы, пока из мыслей не вырывает чужой хриплый голос:       — Я так и знал, что ты будешь здесь, — Юноша оборачивается, пробегается взглядом по силуэту, приваленному к каменной стене около входа на балкон, и в смешанных чувствах возвращает взгляд в пустоту. Уши краснеют, но он не произносит ни слова, продолжая мысленно уходить во тьму, — Так и будем молчать? — насмешливо проносится за спиной и раздаётся стук шагов: на спину между лопаток ложится тёплая ладонь, поглаживая. Антон поводит плечами в нервном жесте и издаёт непонятный булькающий звук. Собирается с мыслями и задушено выдавливает:       — Это неправильно, — съёживается весь от собственного шёпота, лихорадочно метает взгляд по всему пространству, ни на что не обращая внимания.       — Кто тебе сказал? — Чужое лицо наклоняется ближе, оказываясь в считанных сантиметрах от мальчишеской щеки. Он отодвигается, закатывает глаза и теперь глядит прямо, не избегая зрительного контакта:       — Моя родословная, — всхлипывает как-то больно, но тут же закрывает рот руками, понимая, что только что сказал.       Арсений поднимает брови, молча возмущается, неодобрительно качая головой.       — Почему? — Будто и вправду не понимает истинную суть проблемы, хищником нависая над бедным десятиклассником.       — Вы правда хотите узнать? — презрительно-лукаво ухмыляется и отнимает обе руки от перил, закатывая левый рукав белоснежной рубашки до локтя, Открывая вид на кожу: она вдоль и поперёк испещрена незаживающими ссадинами, синяками и кровоподтёками; на особенно глубокие раны наложены бинты, однако не для остановки кровотечения — они лишь для того, чтобы не испачкать одежду. На руке нет живого места — вместо неё одно мясо, изуродованное настолько, что назвать это нечто частью человеческого тела — язык не поворачивается.       — Это… — ошарашенно шепчет Арсений, прищуриваясь сильнее, — Это… Кто тебя… Так? — указывает непослушным пальцем на предплечье и сверлит взглядом тяжело дышащего Шастуна, что старается успокоится, подавляя непрошенные эмоции. Младший быстро пробегается по собственной руке и отстранённо отвечает, разрезая тревожную тишину вмиг охрипшим голосом:       — Родители, — Быстро раскатывает рубашку до кисти и вновь опирается руками на холодные, отшлифованные перила, — Так что прошу в последний раз, по-хорошему, — закрывает глаза и по трясущимся губам Арсений Сергеевич вдруг понимает — Антон серьёзен, — Отстаньте от меня, Арсений Сергеевич, — пальцы потирают переносицу, голос срывается, но ученик упорно продолжает, не обращая внимания ни на хрипы, ни на боль в горле:       — Иначе просить буду не я, а родители, — Он вновь заходится истерическим хохотом, и замолкает.       — Мне запретили с вами пересекаться во внеучебное время вне зависимости от обстоятельств, — Открывает глаза, щёлкает пальцами и вновь смотрит на декана с вызовом, закрываясь, — Всё, я свободен? — Теперь угадываются манерные дерзкие нотки, присущие только Шастуну.       Попов, не в силах выдавить ни слова заторможено кивает, оставаясь один на мраморных террасах.