all i wanted was you

ты привязываешься

к человеку,

а потом он уходит.

и ты горишь.

горишь изнутри.

      «Затишье перед бурей».       Именно так можно было бы назвать главу, если бы ее жизнь была книгой.       Затишье перед бурей, длиной в неделю.       Лучшую неделю в ее жизни.       С того дня, как они окрестили заброшенную промзону «универсамовских» своим местом, проходит ровно неделя.       Неделя, на протяжении которой он знакомит ее со своей жизнью. Со своей настоящей жизнью.       Неделя, на протяжении которой она так и не решается рассказать ему о своем брате. О его угрозах, которыми он разбрасывался в тот самый вечер.       Позже она осознает, что ее неосмотрительное решение было ошибкой. Фатальной ошибкой, которая будет стоить ей так дорого. Будет стоить всего.

суббота

      Он приводит ее на «базу» в виде самовольно оборудованной «качалки» в одном из подвалов жилых домов. Он знакомит ее поближе с парнями из «Универсама», чтобы позволить ей понять, что они другие. Они не промышляют заказными убийствами, сутенерством или наркоторговлей. Они стоят друг за друга горой. Они – одна улица. Они – семья. Они – другие.

воскресенье

      Он знакомит ее со своими увлечениями: боксом, моделированием и рыбалкой. О каждом из них он рассказывает с особым трепетом. С детским восторгом. С горящими глазами.       Он рассказывает о боксе с таким азартом, словно бы это боевое искусство было самым безобидным видом спорта в мире. Словно бы само это слово не имело ничего общего с болью и кровопролитием.       Он рассказывает о моделировании с такой отрадой, словно бы от его коллекции собранных самолетиков и кораблей зависела безопасность всего государства, не иначе.       Он рассказывает о рыбалке, как об их с отцом традиции совместного времяпрепровождения. И она бы не сказала, что он говорил о рыбалке с особым восторгом. Он говорил с восторгом о своем отце.

понедельник

      Он знакомит ее со своим отцом.       С тем, кто стоял у истоков казанского феномена в конце шестидесятых. С тем, кто был причастен к созданию одной из первых ОПГ в округе Татарстана. С одним из основателей «Теплоконтроля».       — Можно спросить? — наконец не сдерживается Лика, обращаясь к мужчине, стоит только Вахиту оставить их наедине.       — Конечно, — он лишь приветливо ей улыбается, явно заприметив интерес в ее глазах еще задолго до озвученного вопроса.       — Если Вы в свое время состояли в «Теплоконтроле», то почему Зи… — она на секунду запинается, — Почему Вахит решил «пришиться» к «Универсаму»?       — Он не «пришивался» к «Универсаму». Он был одним из его основателей, — в голосе мужчины проскакивает едва ощутимая толика гордости.       Лика молчит, явно давая понять, что она все еще ожидает ответа на свой основной вопрос.       — Он бы мог бы «пришиться» к «тепловским», ты права. «Пришиться» к группировке, которую породил твой отец, что может быть проще? — мужчина снова улыбался. — Только вот он никогда не любил находиться в чужой тени. Зачем же примыкать к группировке, в которую тебя примут, основываясь лишь на статусе твоего отца?       Она молчит, выражая свое согласие. Полученный ответ звучал весьма аргументированно. Вахит действительно не был тем, кто избегал сложностей, искал обходные пути или пытался добиться чего-нибудь за счет других. Это было не о нем. И да, ей хватило буквально одного месяца, чтобы понять это.       — Почему Вы больше не… занимаетесь этим? — Лика не находит подходящих слов для своего очередного вопроса, но мужчина и без того понимает ее с полуслова.       — Мне было всего двадцать три, когда родился Вахит. «Отшился», забрал жену, ребенка и переехал в другой район. Я не мог подвергать их подобной опасности. Есть вещи важнее «понятий». У каждого из нас.       Больше она ни о чем не спрашивает.       Она думает о том, что для собственного брата она явно не была важнее «понятий». Она была для него пустым местом. Никем. Так было всегда.

вторник

      Он показывает ей свои излюбленные места, надежно сокрытые от посторонних глаз. Спрятанные в самых различных закоулках Казани.       Старый парк аттракционов со скрипучими качелями и облупившейся краской. Заброшенный театр с ободранными сидениями и выцветшими афишами. Опустевший жилой дом, из которого определенно сбегали в спешке, оставив после себя всю мебель и полусобранные чемоданы.       Он по-прежнему называл эти места «самыми безопасными, если тебе хочется остаться наедине с собой». Он видел красоту в этих невзрачных, пыльных локациях, лишенных жизни. В этих местах, которые должны были бы вызывать страх и опасение, он находил для себя покой и умиротворение.       Только вот рядом с ним ей не хотелось оставаться «наедине с собой». Ей хотелось наслаждаться его присутствием. Хотелось погружаться в его мир. Хотелось позабыть о времени. Хотелось довериться ему полностью. Хотелось чувствовать себя защищенной. Нужной. Значимой.       Ей хотелось быть рядом с ним. Здесь и сейчас. Всегда и везде.

среда

      Он приносит к ней домой видеомагнитофон и несколько кассет с культовыми американскими фильмами. Она не спрашивает его о их происхождении. Она почти уверена в том, что все это было добыто незаконным путем. Она старается не думать об этом, пока ее лицо обращено к голубому экрану, а его голова покоится на ее вздымающемся от размеренного дыхания животе.       — Может быть, наконец прекратишь пялиться? — в какой-то момент все же не выдерживает Лика. — Ты сам выбрал этот глупый боевик, а теперь пялишься второй час подряд не в экран, а на меня.       — Ты когда-нибудь сомневалась в том, что хочешь быть врачом? В том, что это твое призвание? — вдруг неожиданно спрашивает Зима.       — Что?..       — Мне всегда казалось, что быть врачом – это что-то врожденное?.. Типа, ты такой родился, херак – и уже хочешь быть врачом. С самого детства.       — Наверное, так и есть? Не помню, чтобы в детстве я хотела стать актрисой или балериной.       — Так… что? Сомневалась когда-нибудь в этом? Ну, в своем призвании.       — Например, когда ты лежал на моей кухне с простреленным брюхом, а я думала о твоем прессе, а не об оказании помощи? Да, бывало, — она улыбается, не сразу осознавая сказанную глупость. А это точно нельзя отмотать назад?..       — Что-что-что? — он даже как-то сразу оживляется.       — Что? — Лика громко смеется. — Ты не заставишь меня повторить это.       — То есть, когда ты станешь хирургом, мне придется беспокоиться о том, чтобы во время операций ты не пялилась на других мужиков?       — Чтобы беспокоиться о подобном, тебе для начала нужно стать моим мужем.       — Она сомневается в серьезности моих намерений, — он как-то странно ухмыляется, прежде чем просунуть руки под ее футболку. Кончики его пальцев ловко пробираются меж ребер, заставляя ее тело содрогаться от смеха, когда отчаянные мольбы и крики о помощи лишь терпят жалкое крушение. Он щекочет ее до тех пор, пока она не начинает пинаться ногами. Пока она наконец не начинает задыхаться. Но даже тогда он не позволяет ей расслабиться и отдышаться. Не позволяет ей сделать даже пару вдохов, прежде чем их губы вновь смыкаются. Кажется, энный раз за день?..

четверг

18:44

      Они стоят около ее подъезда. Они снова целуются. Целуются двадцать минут без продыху, не в силах отпустить друг друга. Казалось, что с каждым днем для обоих эта миссия лишь становилась все более невыполнимой. Казалось, что однажды они и вовсе не смогу отпустить друг друга.       — Я не смогу завтра встретить тебя после универа, — первое, что он произносит, когда их губы наконец размыкаются, на что Лика лишь огорченно выдыхает в ответ. — У нас сборы на два часа. Но, ты ведь помнишь, что в четыре мы встречаемся на нашем месте?       — Помню, — она улыбается. — Я уже предупредила Наташу, что завтра на работу не выйду.       — Сначала она прогуливает из-за меня учебу, теперь вот работу… Я не сильно плохо на тебя влияю? Может быть, нам следует расстаться, пока будущая надежда советской хирургии окончательно не ступила на скользкую дорожку?       — Расстаться? Не припомню, чтобы кто-то предлагал мне стать его девушкой.       — Что-что? — он улыбается, вновь намериваясь ее поцеловать, но она лишь громко смеется, не позволяет ему этого сделать. Ловко выскальзывает из его рук и наконец скрывается в подъезде.

пятница

13:49

      Она сидит на последней паре по токсикологии, не в силах отвести взгляда от настенных часов над дверью аудитории. Не в силах перестать отсчитывать минуты до финального звонка.       Она прокручивает до деталей отточенный план в своей голове: сходить в магазин, приготовить обед, переодеться во что-нибудь поудобнее и отправиться к заветной промзоне, чтобы быть на их месте ровно к четырем.       Она снова смотрит на часы, обреченно вздыхая, когда замечает, что прошла всего лишь минута. Одна долбанная минута и не секундой больше.       В какой-то момент ей даже кажется, что оставшиеся двадцать минут будут тянуться целую вечность. Этот день уже тянулся целую вечность, ведь все, о чем она только могла думать от самого пробуждения – заветная встреча на теплотрассе. Ровно в четыре ноль-ноль.       В какой-то момент дверь в аудиторию внезапно открывается.       В какой-то момент в дверном проеме она видит его.       Снова.       Неприятный холод пронзает все тело, когда она слышит его голос.       — Прошу прощения, что прерываю Ваше занятие, но могу ли я на пару минут потревожить Анжелику Веснову? — его голос звучал до тошнотворности слащаво. Он всегда звучал так, когда ему было что-то нужно. Что-то, чего он был готов добиться любыми путями.       Она смотрит на преподавателя с надеждой во взгляде. С глупой надеждой на то, что она просто выставит его из аудитории и не позволит ей покинуть ее занятие раньше положенного времени, но все идет ровно наперекосяк, когда она поддается его слащавому голосу и театральной улыбке.       — Мы уже почти закончили, поэтому, полагаю, что я могу отпустить ее пораньше, — женщина переводит на нее свой одобрительный взгляд, якобы давая понять, что она свободна.       Лика горько выдыхает, складывая свои вещи в рюкзак без особого энтузиазма, прежде чем она размеренным шагом покидает аудиторию.       — Какого черта ты снова приперся? — темп ее ходьбы мгновенное ускоряется, стоит ей только оказаться в коридоре. Она за считанные секунды добирается до главного выхода, когда уже на улице он резко хватает ее за руку.       — Ты должна поехать со мной, — его голос более не звучал слащаво и мило. Он звучал в привычной ему манере. Грубо и холодно.       — А что еще я тебе должна? — она со всей силы дергает свою руку, только вот ее сил оказывается недостаточно, чтобы освободиться так просто.       — Ты, кажется, не поняла, что это была не просьба? Не поняла, что у тебя нет выбора? — раздраженный ее строптивостью он лишь сильнее сжимает свою руку вокруг ее запястья, резко дергая на себя. — У Юпи ножевое. Он прямо сейчас истекает кровью. Ты должна помочь, понятно?       — Юпи?.. Господи, да ты издеваешься? Ему всего четырнадцать.       — Вот именно, Лика. Ему всего четырнадцать, а ты здесь собираешься цену себе набивать, пока он кровью истекает? Что же ты за врач такой нахер?       — Ты не понимаешь, что об этом нужно сообщить его родителям? Ему в больницу нужно. Это, блять, не шутки.       — Именно поэтому ты сейчас закроешь свой рот и поедешь со мной. В машину села быстро, — он наконец отпускает ее руку, с силой пиная в сторону припаркованного на обочине автомобиля, всем своим видом явно давая понять, что ей лучше не дергаться, а просто подчиниться.       Так она и поступает.       Молча садится в машину, более не произнося ни единого слова.       Она садится в машину, даже не догадываясь о том, что в этот самый момент она собственноручно позволяет ему доставить себя в обитель врага.       Уже через несколько минут они оказываются у здания заброшенного комбината – своеобразного места сборов «хадишевских».       Костя открывает входную дверь, пропуская ее вперед себя. И это должно было бы насторожить ее сразу. Но разве она могла предположить?.. Могла ли она предугадать то, что ожидало ее за закрытыми дверьми, когда все ее мысли были заняты лишь ребенком с ножевым ранением, которому было необходимо оказать срочную помощь?       В холле их встречает Раджа и несколько парней «старшего возраста». Абсолютно каждый из них был занят своим делом, но никто из присутствующих здесь не был чем-то встревожен или обеспокоен.       — Где Юпи? — наконец первой спрашивает Лика.       — Юпи? — даже с каким-то промедлением переспрашивает Раджа, продолжая наслаждаться своим обедом за одним из столиков.       — Костя сказал, что у него ножевое.       Мужчина лишь улыбается ее словам, а несколько «старших» отпускают неопределенные смешки, переглядываясь между собой.       — Ножевое? Господи, Кастет, ты поумнее ничего придумать не смог?       Никчемное осознание буквально ударяет ломом по голове.       Она разворачивается, намериваясь уйти, только вот путь к входной двери уже оказывается прегражден.       Именно с этого самого момента ее участь была предрешена.       — Он просто хочет поговорить с тобой, — максимально спокойным голосом пытается заверить ее брат.       — Да идите вы нахер со своими разговорами, понятно?       — Я ведь предупреждал тебя, Лика.       Лицо Кости выглядит огорченным. Растерянным.       Он словно бы… извинялся перед ней? Извинялся за то, что он собственноручно приволок ее прямиком в руки к «хадишевским». Извинялся за то, что сейчас должно было бы с ней происходить. Словно бы он уже знал о том, что здесь должно было произойти.       — Какая же ты дрянь, — все же не сдерживает себя Лика. — Приволок меня сюда обманом? Как крыса?       И это слово задевает его. Оно задевает его столь сильно, что даже маска огорчения спадает с его лица сию же секунду. Теперь ему не было никакого дела до сожаления или чувства вины. Теперь ему было плевать на то, что они могли с ней сделать.       Он резко хватает ее за руку и волочит к центру холла, со всей силы швыряя на пол. Пару парней тут же поднимают ее на ноги и заламывают руки, пока размеренным шагом к ней подходит Раджа.       — Он ведь дважды тебя предупреждал, — спокойным голосом произносит мужчина, когда они наконец оказываются лицом к лицу. — Неужели тебе неизвестно, что пацаны не просят трижды? Я сформулирую свой вопрос иначе. Неужели тебе неизвестно, что происходит, когда просить приходится трижды?       — Да пошел ты, — она улыбается, глядя ему в глаза. Улыбается, прекрасно осознавая безысходность своего положения. Улыбается, будучи готовой принять любой исход.       Так и происходит.       Мощный удар с колена приходится прямиком на диафрагму.       Резкая боль пронзает ее тело. Грудная клетка сжимается изо всех сил. Этот удар «выбивает дух». Этот удар лишает ее возможности полноценно дышать. Она задыхается собственным кашлем в отчаянных попытках сделать хотя бы пару вдохов, когда ее вновь швыряют на пол.       — Парни пока «поработают» десять минут, а ты поразмышляешь и сообщишь мне о своем окончательном решении, идет?       Но он не дожидается ее ответа. Коротким жестом руки он отдает своим «приспешникам» немой приказ, после чего она чувствует первый удар по спине в жалких попытках подняться на ноги.       Они не позволяют ей этого сделать. Они просто забивают ее на грязном холодном полу. Забивают ногами со всех сил. Она чувствует их удары повсюду. Жгучая боль пронзает каждый участок ее тела, пробираясь под самую кожу.       Уже через несколько минут боли становится столь много, что ни ее взгляд, ни ее слух просто не способны на чем-либо сфокусироваться.       Вы когда-нибудь задумывались о том, насколько это жуткое комбо? В идеальности знать строение человеческого тела и стать жертвой избиения. Когда ты можешь наверняка прокомментировать каждый удар по своему телу. Когда ты с легкостью можешь угадать, какой из них приходится на твою печень или селезенку. Когда все твои мысли в этот самый момент вертятся лишь между «если меня еще раз ударят по печени, то внутреннее кровотечение почти неизбежно» или «еще один такой удар по грудной клетке может привести к перелому шестого ребра слева».       В какой-то момент один из парней резко хватает ее за волосы, заставляя посмотреть на себя. Он уже готовится нанести свой сокрушительный удар, когда его внезапно пресекает Раджа.       — Эу, по лицу не бей!       И его строгий приказ не бить ее по лицу не подразумевал в себе абсолютно ничего общего с подобием заботы. Его приказ не бить ее по лицу вовсе не звучит как «по лицу не бей, это ведь девушка». Его приказ, скорее, звучал как стратегия. Хорошо продуманная тактика. Будешь бить по лицу – останутся побои. Останутся побои – останутся улики. Останутся улики – придется отвечать.       — Лика, солнце, ты ничего не хочешь нам сказать? — мужчина наконец обращается к ней, приказывая парням остановится. Ровно через десять минут, как и обещал.       Но она ничего не отвечает. Даже не двигается. Продолжает лежать на грязном холодном полу, едва заметно всхлипывая. Глотая собственные слезы в жалкой надежде на то, что это конец. Что сейчас они просто смирятся с подобным исходом событий. Смирятся с ее упрямством и просто вышвырнут на улицу.       Но ее молчание оказалось далеко не тем исходом, которого желал Раджа. Она понимает это, когда на ее живот приходится еще один мощный удар с ноги. На этот раз она всхлипывает от боли достаточно громко.       — Может быть, просто по кругу ее пустим? — внезапно доносится один из голосов.       — Так хочется после «универсамовской» крысы присунуть? Всяко он уже проткнул ее пару раз. Хочешь че подхватить, а?       Они громко смеются, когда очередной удар приходится по ее спине. Теперь абсолютно каждый из их ударов ощущался вдвойне болезненнее, ведь они приходились не просто на ее тело. Они приходились на израненную свежими ссадинами кожу.       Теперь она почти на пыталась сдерживать себя. Боли были слишком много, чтобы просто молчать. Чтобы просто терпеть. Уже через несколько секунд ее звонкий крик заполняет собой все здание, но даже это не заставляет их остановиться. Ничто не заставит их остановиться, пока они не получат должный приказ от своего «хозяина».       — Хорош, — наконец отзывается Раджа, когда на ее ребра приходится несколько последних ударов. — Я сказал: хорош!       Парни наконец расступаются, позволяя ему пройти поближе. Он больно хватает ее за локоть, заставляя подняться на ноги. На ноги, которые едва ли могут держать ее тело в вертикальном положении.       Теперь она наконец могла видеть их лица.       Их было четверо.       Четверо здоровых амбалов, беззащитно забивающих ее на полу ногами.       — Ты же понимаешь, что если в следующий раз на этом месте окажется он, то живым он отсюда не выйдет?       И его угроза, произнесенная таким спокойным и тихим голосом, сеет в ней настоящую панику. Сковывает невидимыми оковами страха ее изувеченное тело.       — Следующего раза не будет, — наконец едва слышно отвечает Лика, осипшим от длительных криков голосом.       — Умница, — мужчина улыбается, после чего он сует в ее руки рюкзак и отдает свой последний приказ – выставить ее за дверь.       Даже оказавшись на улице, она приходит в себя не сразу. Несколько минут она все так же бесцельно стоит под зданием комбината, пытаясь собрать себя в кучу. Пытаясь сообразить, что ей делать. Куда идти? Сколько сейчас было времени? В какой стороне вообще находился ее дом? Казалось, что там, за запертыми дверьми, ей наглухо отшибли память, хоть по голове и не били.       Она наконец приходит в себя, когда горячие слезы вновь начинают стекать по холодным щекам.       Она добирается до дома в кромешной темноте, выбирая самый длинный из маршрутов.       Каждый шаг пронзает ее тело болью. Каждый шаг отдается в ушах гулким эхом, лишь усиливая чувство собственной беспомощности. Вдоль пустынных улиц ее сопровождают лишь собственные тени и холодный ветер, уносящий прочь последние остатки надежды. Надежды на счастливое будущее. Надежды на что-нибудь хорошее.       Не в этом городе.       Не в этой жизни. ♪ DaKooka – Умри, если меня не любишь ♪ умри, если меня не любишь я ломаю руки, я ломаю губы я ломаю твое тело насквозь       — Эй, Синеглазка.       Его голос впервые ощущался так болезненно. Его голос больше не был спокойствием. Не был тишиной. Его голос был ржавым ножом, пронзающим ее изувеченное тело. Пронзающим ее израненное сердце.       Она останавливается в нескольких метрах от заветного подъезда. Останавливается посреди тротуара, не в силах пошевелиться. Не в силах даже обернуться к нему лицом. В этот момент она молится лишь об одном. Молится о том, чтобы не заплакать у него на глазах.       — Ты сегодня не пришла на наше место, поэтому я решил прийти сам. Все в порядке?       — Извини. Не получилось прийти, — ее голос все еще дрожит, но недостаточно, чтобы позволить ему что-либо заподозрить.       — А с лицом что? — он нежно касается ладонью ее холодной щеки, лишний раз заставляя ее убедиться в том, что его прикосновения все еще оставались столь же прекрасными. Они все еще приятно обжигали ее кожу, заставляя чувствовать себя защищенной, нужной, значимой.       — Слушай, все в порядке. Я просто устала, ладно? — она разворачивается, уже намериваясь направиться к подъезду, когда он вдруг неожиданно притягивает ее к себе, чтобы обнять за плечи.       Она громко всхлипывает от боли, пронзающей все ее тело.       Она выдает себя целиком и полностью.       Уже через пару секунд он отстраняется, чтобы заглянуть ей в глаза.       — Со мной все в порядке, — она отвечает на его вопрос, прежде чем он успевает его задать, даже не догадываясь о том, что этим глупым поступком она закапывает себя лишь еще глубже.       — Пойдем, — он берет ее за руку и ведет к подъезду.       Уже через несколько минут они оказываются у нее дома.       Уже через несколько минут он помогает ей снять верхнюю одежду.       Они замирают в одночастье.       Она пялится в стену, а он – на нее. Даже не глядя в его сторону, она осознает, что он уже все понял. И это было совсем не сложно, ведь ее любимый белый гольф, насквозь пропитан бурыми пятнами запекшейся крови, говорил сам за себя.       Слезы вновь текут по ее щекам, когда он берет ее за руку и ведет в сторону кухни.       Он даже ни о чем ее не спрашивает. Понимает, что в этом состоянии ей было не до расспросов? Или он не спрашивает ее ни о чем по той причине, что он и без того понимал, что именно с ней произошло?       Она садится на стул, позволяя ему стянуть с себя грязный свитер. Она даже не думает о том, что в этот самый момент она остается перед ним в одном лишь бюстгальтере. В этот самый момент она не может думать вообще ни о чем. В этот самый момент она все еще испытывает слишком много боли.       Он смачивает кухонное полотенце теплой водой, после чего возвращается обратно к ней. Влажной тканью он осторожно касается свежих ссадин на ее теле, бережно стирая следы засохшей крови: с ее плеч, с ее рук, с ее живота. Он наконец оказывается напротив ее спины. Напротив спины, на которую пришелся основной массив безжалостных ударов. Напротив спины, на которой наверняка не осталось ни единого живого места.       — Ты ведь понимаешь, что я спрошу тебя об этом? — он делает короткую паузу, а ее сердце уже пропускает сотни ударов. Уже выскакивает из груди. Ее сердце разбивается вдребезги.       — Только не смей мне говорить, что ты не знаешь их.       Слезы хлынут новым потоком. В какой-то момент она не выдерживает, подрывается с места и уходит в спальню. Она стягивает с себя оставшуюся одежду и забирается под одеяло, продолжая рыдать. Рыдать навзрыд, ведь ее грудная клетка буквально разрывалась от каждого вдоха и выдоха.       Ее колотит. Ее трясет. Ее лихорадит. Она сходит с ума.       Ее состояние усугубляется с каждой секундой, пока он наконец не ложится рядом с ней. Пока он наконец не обнимает ее поверх одеяла, крепко прижимая к своей груди. Его руки крепки и сильные. Его руки обволакивают ее теплом и любовью. Его руки позволяют ей успокоиться. Выдохнуть. Расслабиться. Забыться.       — Пусть твои полузакрыты очи, и ты думаешь о ком-нибудь другом, я ведь сам люблю тебя так сильно очень, утопая в дальнем дорогом, — его шепот «болезненно» обжигает ее кожу. Его шепот ранит ее без ножа. Его шепот становится ножом. Ржавым. Невидимым. Пронзающим ее насквозь.       — Там было не так, — едва слышно шепчет Лика, пытаясь разобрать собственный голос сквозь пелену рыданий.       — Что?..       — Есенин писал не так, — вновь повторяет она. — Я ведь сам люблю тебя не очень. Оригинал звучал именно так.       — Зачем же нам копировать чей-то оригинал, когда мы можем создать собственный? — он нежно убирает прядь ее волос за ухо, прежде чем оставить на ее щеке поцелуй. Самый болезненный поцелуй в ее жизни.

утро следующего дня

      Она просыпается от досадной ноющей боли в попытке перевернуться на другой бок. Зимнее солнце неприятно слепит глаза, заставляя ее окончательно пробудиться ото сна. Возвращая ее ко вчерашнему вечеру, воспоминания о котором тут же встают комом поперек горла.       Несколько минут она проводит в пустой постели, думая о событиях вчерашнего вечера, пока посторонний шум, доносившийся из дальнего конца квартиры, не приводит ее в чувство. Она с трудом поднимается на ноги, чтобы добраться до кухни, из которой доносился звук.       — Что ты здесь делаешь? — ее голос звучит максимально грубо. Всем своим видом она пытается продемонстрировать свое наигранное недовольство. Пытается выглядеть естественно.       — Ты чего? — он улыбается, явно принимая ее наигранное недовольство за глупую шутку. Он отставляет горячий чайник обратно на плиту, после чего подходит к ней, чтобы поцеловать. Чтобы вновь обхватить ее лицо своими теплыми ладонями, в которых она в очередной раз находит успокоение. Успокоение, от которого на этот раз ей приходится отречься.       — Я хочу, чтобы ты ушел, понятно? — наконец выдает Лика, убирая его ладони от своего лица.       — Нет, — он как-то иронично усмехается, кажется, все еще не воспринимая ее слова всерьез. — Нет, нихера не понятно.       — Я хочу, чтобы ты свалил нахрен, что тебе непонятно? — она повышает голос, только вот увереннее от этого себя не чувствует. — Ты можешь просто оставить меня в покое? Просто свалить и больше никогда не приходить сюда. Не подходить ко мне. Неужели это звучит так сложно?       — Здорово же они тебя вчера отделали, раз ты сейчас здесь стоишь и всю эту херню мне втираешь.       Сердце сжимается от боли. Слезы вот-вот хлынут новым потоком, если она сейчас же не выставит его за дверь.        — Если я сейчас уйду, то я больше не вернусь. Уверена, что это то, чего ты хочешь?       Но она не была уверена ни в чем. Ни в чем, кроме того, что уже через несколько минут она будет захлебываться собственными слезами, когда дверь ее квартиры вот-вот захлопнется вслед за его уходом.       — Посмотри мне в глаза, — его ладони вновь обхватывают ее лицо. — Посмотри мне в глаза и скажи, что ты хочешь, чтобы я ушел. Что я не нужен тебе. Что все это для тебя ничего не значило.       — Все это? — она как-то странно усмехается. — Этот конфетно-букетный период длиной в неделю? Он должен был для меня что-то значить? — на ее губах пестрит гадкая улыбка. Улыбка, за которую она бы определенно врезала самой себе. — Все это для меня ничего не значило. Ничего и никогда. Забавно, правда?       На этот раз она грубо убирает его руки от своего лица. Она молча направляется в коридор, чтобы открыть входную дверь нараспашку, указывая ему на выход.       Она даже не смотрит в его сторону, когда он проносится мимо нее. Понимает, что это выше нее. Что она не переживет этого – смотреть в глаза человеку, которому ты собственноручно причиняешь боль. Которому ты лжешь, глядя в глаза. Лжешь, обрекая на погибель вас обоих.       Входная дверь захлопывается вслед за его уходом. Она моментально подпирает ее спиной и медленно сползает по ней на пол. Она захлебывается собственными слезами.       Ее снова колотит. Снова трясет. Снова лихорадит. Она снова сходила с ума, только вот на этот раз «спасти» ее было некому.       Так больно не было даже вчера, когда четыре здоровых амбала безжалостно забивали ее ногами на грязном холодном полу.       Так больно не было никогда. ♪ Алена Швец – Расстрел ♪ моя любовь, сегодня нам придется умереть а смерть придет и будет в карие глаза смотреть и будет гром, кислотный ливень, ядовитый мрак когда в тебя влюблялась, было все примерно так