all i wanted was you

      Проходит две с половиной недели, прежде чем ей наконец удается забыть его. Прежде чем она наконец благополучно убеждает себя в том, что ей удалось его забыть. Только вот это была ложь. Ложь чистой воды.       Хоть они и не виделись две с половиной недели, она все еще не переставала думать о нем. Она думала о нем, когда просыпалась. Думала о нем на протяжении дня. Думала о нем, готовясь ко сну. Думала о нем даже во сне. Она думала о нем постоянно. Она сходила с ума. Сходила с ума от своего отчаянного желания встретиться с ним. Хотя бы взглядами? Хоть где-нибудь. Хоть один разочек. Хоть на несколько секунд. Хоть бы взглянуть на него одним глазком, чтобы знать, что с ним все в порядке. Ей бы этого хватило.       Только вот этого так и не происходит.       Он лежал в больнице, в которой она работала. Он определенно приходил к своему лучшему другу, жившему в квартире напротив. Они все еще продолжали ходить по одним улицам. Только вот абсолютно ничего из этого за две с половиной недели так и не поспособствовало их встрече.       Между тем она бесконечно сталкивалась с Турбо. В магазине около дома, под подъездом, в лифте, на лестничной клетке. Он всегда смотрел на нее, но заговорить даже не пытался. И от взглядов его было куда больнее, нежели от возможных слов. От взглядов, насквозь пропитанных осуждением. Презрением. Упреками. Взглядов, заставляющих ее чувствовать себя виноватой (словно бы она и без того недостаточно хорошо справлялась с этой миссией). Взглядов, заставляющих ее чувствовать себя грязной. Чувствовать себя изгоем. Уродом. Чужаком. Предателем. Крысой «хадишевских».       Господи, сколько же раз ей хотелось спросить его о нем. Задать один дурацкий вопрос. Такой простой и примитивный. Только вот делать этого было нельзя. Открой она свой рот – Турбо не остановился бы, пока не уничтожил ее морально. Пока не размозжил бы ее исхераченную к чертям менталку по грязным стенам облупившегося подъезда. Пока не поставил бы ее на «место».       В тот самый вечер его фраза о том, что он «не станет бегать за ней вечно» звучала как то, что не стоило бы воспринимать всерьез. Как то, что было брошено в порыве гнева, на эмоциях. Знаете, в ссорах ведь люди часто говорят сгоряча, не так ли? Бросаются громкими заявлениями, действительность которым почти никогда не соответствует. Проходит время, вы усмиряете пыл, приходите к примирению, а затем извиняетесь за все сказанное сгоряча. Только вот с Зимой это не работало. И два месяца оказалось предостаточно, чтобы понять: он – человек дела. Человек своего слова. Две с половиной недели оказалось предостаточно, чтобы понять: на этот раз он действительно не придет. И от осознания этого было больно. Морально, и… кажется, даже физически? Ведь что-то изо дня в день так неприятно сжималось и кололо где-то глубоко внутри. Что-то, что буквально не позволяло ей дышать полной грудью. Чувство вины? Совесть? Сожаление? Сожаление о собственной тупости. О собственных «никчемных страхах», у которых она шла на поводу, обрекая на погибель их обоих.

пятница

      Когда в очередной вечер стены ее пустой квартиры содрогаются эхом дверного звонка, она понимает, что ошиблась. Ошиблась, допустив такую глупую мысль о том, что он мог не прийти. Мог оставить ее одну. Мог вот так просто отказаться от нее. Отказаться от них.       Вечер пятницы тут же отдается в памяти воспоминанием. Воспоминанием об их договоренности. Об обещании, которое она не сдержала, так ни разу и не появившись на их месте.       Она бросает взгляд на часы, прежде чем подорваться с кровати.       18:43.       Наверняка он был там. Наверняка сидел на их теплотрассе еще пару часов назад. Наверняка ждал ее. Это же очевидно. Господи, да во всем мире не было ничего более очевидного.       Адреналин – гормон, который синтезируется мозговым веществом надпочечников. Вырабатывается организмом из тирозина – аминокислоты, поступающей с пищей. Адреналин также образуется при возбуждении вегетативной нервной системы.       Перевод: Адреналин – гормон, который выделяется, когда нам страшно, когда мы злимся или очень возбуждены. Он усиливает внимание, ускоряет сердцебиение, расширяет зрачки и дыхательные пути.       Адреналин – гормон, содержание которого в ее организме достигло своего переизбытка, ведь в этот самый момент он буквально затуманил ее разум. Лишил здравого рассудка. Сбил с толку.       Она не думала. Просто действовала. Она всего лишь хотела поскорее увидеть его. Убедиться, что он в порядке. Обнять его? Может быть, извиниться. Поговорить о своих страхах. Прийти к компромиссу?..       Может быть.       Может быть, ничему из этого не суждено было сбыться.       Может быть, на этот раз это действительно был конец. Ее конец.       Она открывает дверь без малейших сомнений. Не проверяет глазок, не задает вопросов. Просто открывает ее нараспашку, и… улыбка тут же спадает с ее лица, когда она видит его. Одного из них. Одного из тех самых амбалов, что безжалостно забивали ее ногами на грязном холодном полу.       — Вау, неужели меня ждала? — парень по ту сторону порога как-то злорадно улыбается, замечая быстро испарившуюся с ее лица улыбку.       Но Лика ничего не отвечает. Она вот-вот намеревается закрыть дверь перед его носом, только вот его нога в дверном проеме уже не позволяет ей этого сделать.       — Пошел вон из моего дома, — она со всей силы притягивает входную дверь на себя, зажимая его лодыжку в проеме, но почти сразу же жалеет о своем отчаянном поступке, когда парень со всей силы толкает ее в грудь, наконец переступая порог ее жилища.       — Так негостеприимно, слушай.       — Проваливай нахрен со своей гостеприимностью, понятно? Откуда ты вообще узнал, где я живу?       — А ты с одной попытки догадайся, — он снова улыбался. Злорадно. Мерзко. Цинично. От его улыбки все внутри холодело. От его взгляда внутренности скручивались в тугой узел, а к горлу подступал огромный ком. От ощущения его рук на своем теле она вновь чувствовала себя грязной.       — Не нужно меня лапать, — она сбрасывает чужие руки со своей талии, намереваясь добраться до входной двери, чтобы указать ему на выход, только вот на этот раз он хватает ее куда сильнее.       — Как же не нужно? — парень со всей силы прижимает ее податливое тело к стене. Его лицо находится столь близко, что она буквально может чувствовать его дыхание на своей коже. — Ты ведь больше не трешься с ним? Я бы знал. Так почему же все еще пытаешься противиться?       Он улыбается. Проходится носом вдоль ее шеи. Его липкие губы касаются ее шеи. Его липкие губы возвращают ее обратно. В тот самый день, который она так отчаянно пыталась забыть последние шесть лет.       — Кирилл, пожалуйста, не трогай меня, — ее голос более не звучал грубо. Он звучал как мольба. Мольба о спасении. Мольба о просьбе сжалиться над ней.       — И почему же я должен не трогать тебя? — его язык неприятно проходится вдоль ее шеи, пока его крепкие руки все еще до боли сжимают ее запястья, не позволяя ей даже допустить мысль о том, чтобы вырваться, ведь эта идея изначально была обречена на провал, и она это понимала.       — Мне неприятно, — едва слышно шепчет Лика, заставляя его взглянуть на себя.       — Неприятно? — голос его был насквозь пропитан сарказмом. — А нам было приятно? Когда ты брата подставила. Когда своих пацанов предала. Когда снюхалась с этой «универсамовской» крысой. Знаешь, мне ведь тоже было неприятно, когда ты мне ногу дверью защемила пару минут назад, — со злобной ухмылкой добавляет парень, прежде чем резко развернуть ее лицом к стене. Прежде чем заломить ее тонкие запястья одной рукой. Прежде чем пробраться свободной рукой под ее шорты.       — Кирилл, пожалуйста, я умоляю тебя! — ее голос предательски дрожит, когда она чувствует его руку на своих бедрах. Чувствует его пальцы, больно сжимающие ее кожу. Вот-вот он снимет с нее белье. Вот-вот произойдет то, чего она так отчаянно боялась последние шесть лет. Мысли об этом приводят ее в ужас. Заставляют вырываться изо всех сил. Только вот ее сил оказывается недостаточно, да и те иссякают за считанные секунды.       — Сука, да прекрати уже наконец сопротивляться, — он сжимает ее запястья еще сильнее. Крепкая рука грубо и уверенно стягивает с нее атласные шорты, что тут же струятся по ее ногам, спадая на пол. В какой-то момент ее уха касается звонкий звук металла. Звук металлической пряжки для ремня. В какой-то момент мертвая хватка на ее запястьях неожиданно ослабевает, когда он позволяет себе отвлечься на дурацкий ремень на своих брюках.       В какой-то момент ей наконец удается вырваться. В какой-то момент ей почти удается добраться до входной двери. Почти удается выбежать в подъезд, когда он неожиданно хватает ее за волосы, со всей силы прикладывая головой о дверь.       Она теряет равновесие.       Ее взгляд расфокусирован, а в ушах стоит шум, сквозь который она едва слышит его грубый голос.       — Какая же ты дрянь. Харе ломаться, тебе уже давно не пятнадцать. Ни в жизнь не поверю, что он не проткнул тебя пару раз, так какого хера ты из себя целку здесь строишь?       Уже через несколько секунд она оказывается на полу. Уже через несколько секунд он нависает над ней. Уже через несколько секунд ей становится плевать. Плевать на то, что вот-вот это произойдет. Вот-вот она станет жертвой изнасилования. Вот-вот она станет по-настоящему грязной. Нечистой. Вафлершей.       Вот-вот ее жизнь будет разрушена.       «Если пацан бабу бросил, она может остаться порядочной и даже ходить с другим пацаном с улицы. Но если он крикнет, что она вафлерша, жизнь у нее будет сломана. Все по понятиям».       Она приходит в себя, когда чувствует его руку под своим нижним бельем. Чувствует его холодные грязные пальцы. Чувствует, как он широко раздвигает ее бедра в разные стороны.       Она начинает кричать. Плакать. Захлебываться слезами. Биться в истерике. Со всех сил она пытается пинаться ногами. Со всех сил она колотит его грудь своими обессиленными руками. В ее изнеможденном теле едва ли остались хоть какие-то силы, но она все же тратит их остатки на отчаянные попытки к сопротивлению, пока он наконец не отвешивает ей звонкую пощечину, в очередной раз призывая заткнуться. Заткнуться, ведь иначе «хуже будет».       Но даже тогда она не замолкает. Не замолкает ни на секунду. Даже тогда она продолжает извиваться изо всех сил под тяжестью его тела. Может быть, ей и не удастся спастись. Может быть, ей повезет, и она хотя бы потеряет сознание. Может быть, она очнется, когда этот кошмар останется позади. Может быть, она и вовсе не очнется. Наверное, это было бы неплохо?..       — У тебя там все в порядке?       Но внезапный голос по ту сторону двери тут же тонет в ее плаче. Она не слышит его. Она понимает, что что-то определенно пошло не так, когда Кирилл со всей силы зажимает ее рот ладонью, обращая свое внимание на входную дверь.       Она тратит никчемные остатки своих сил на то, чтобы прикусить руку, прежде чем он с шипением отдергивает ее. Прежде чем он отвешивает ей очередную пощечину. Прежде чем она вновь принимается надрываться изо всех сил, хриплым изнеможденным голосом моля о помощи того, кто стоял по ту сторону двери.       Турбо.       — Да твою ж мать, — он без лишних церемоний вламывается в квартиру и за считанные секунды стягивает с нее Кирилла, ловким ударом с ноги отбрасывая его в дальний конец коридора.       — Какого хрена разлеглась? Давай вали ко мне. Откроешь, когда я скажу, — он помогает ей подняться на ноги, после чего сует в руки связку ключей и тут же выталкивает ее в подъезд, прежде чем его «противник» успевает прийти в себя и оклематься от удара о стенку.       Дрожащими руками она перебирает ключи на металлическом кольце, прежде чем один из них наконец с легкостью входит в замочную скважину. Она открывает дверь, когда за ее спиной раздается грохот, доносившийся из ее квартиры. А затем еще один. Снова и снова.       Уже через несколько секунд она закрывается в квартире напротив. Закрывается на все возможные замки, проворачивая каждый из них до упора, словно бы это могло ее спасти. Словно бы это могло его остановить, если бы он вдруг попытался добраться до нее вновь.       Звуки грохотов стихают. За массивной дверью их почти не было слышно. Но даже это не позволяло ей расслабиться. Не позволяло чувствовать себя лучше. Чувствовать себя в безопасности.       Она опускается на табурет около входной двери, с ужасом принимаясь рассматривать свои покрасневшие запястья. Еще никогда прежде ее руки не дрожали столь сильно. Они не дрожали столь сильно даже шесть лет назад, когда ей было куда страшнее. Наверное, разница была лишь в том, что этим вечером она оказалась буквально на волоске от того, чтобы позволить этому случиться. На гребанном волоске от разрушенной жизни.       Слезы все еще текут по ее щекам, но она больше не бьется в истерике. Это слезы сожаления. Отчаяния. Ненависти. Ненависти к самой себе. Ненависти за то, что ее счастье обходилось так дорого, словно бы она и вовсе его не заслуживала.       Спустя несколько минут входная дверь наконец содрогается от стука. Только вот она даже не реагирует. Боится даже пошевельнуться. Боится издать какой-либо звук или шорох. Боится сделать лишний вдох.       — Лика, это я.       Голос Турбо звучит словно глоток свежего воздуха. Словно спасение. Словно лучик света в дождливый день.       Она наконец открывает входную дверь.       Несколько секунд они просто пялятся друг на друга.       Он разглядывает ее обнаженные ноги, словно бы пытаясь убедить себя в том, что он действительно подоспел вовремя, пока она пялится на его разбитое лицо и окровавленный нос, понимая, что досталось ему нехило.       — Где он?       — С лестницы скинул. Валяется где-то этажом ниже. Может быть, даже выживет, если кто скорую вовремя вызовет, — как-то спокойно отвечает парень, наконец закрывая за собой дверь, после чего он тут же ловит на себе ее странный взгляд. — Да нормально с ним все. По крайней мере, он точно дышал, — как-то глупо пытается отшутиться Турбо, разводя руки в стороны.       — Я не о нем беспокоюсь, а о тебе.       И это правда. Если Кирилл сдохнет – ей будет плевать. Но если Турбо придется отвечать за «мокруху» по ее вине – это будет совсем иной разговор.       — Ага, крутяк, — лишь как-то отмахивается парень, снимая с себя верхнюю одежду. — Может быть, рассказать че-нибудь хочешь?       И этот вопрос ее разрушает.       Она не хочет. Не хочет говорить об этом сейчас. Говорить об этом вообще когда-либо в принципе. С ним или с кем-нибудь еще. Никогда и ни за что. Она бы скорее умерла.       — Лика?       Но она так ничего и не отвечает. Слезы вновь катятся по ее щекам, когда она просто поворачивается к нему спиной и направляется к ближайшей комнате с распахнутой дверью, которой оказывается тесная гостиная, где она тут же падает на диван, забиваясь в угол и поджимая колени к груди, сворачиваясь в крошечный комок.       Она слышит, как он идет следом за ней.       Только вот он не произносит ни слова. Не наседает на нее с расспросами. Не душит ее бессмысленными диалогами. Он всего лишь накрывает ее каким-то пледом, прежде чем уйти в другую комнату и оставить ее одну.       Проходит почти час, прежде чем входная дверь вновь содрогается от стука. Прежде чем ее тело вновь содрогается от страха. Прежде чем былая паника вновь охватывает ее с головой. Поглощает ее целиком.       Собственные мысли играют с подсознанием злобную шутку, заставляя ее думать о самом ужасном. О том, что по ту сторону двери стоял Кирилл, который наконец пришел в себя. О том, что он мог вернуться не один. О том, что Турбо явно перестарался, а за порогом его уже поджидал наряд милиции. И каждый из вариантов в ее голове звучал хуже предыдущего.       Она слышит шаги.       Слышит, как открывается входная дверь.       Как Турбо совершает определенно ту же ошибку, не задавая никаких вопросов и, наверняка, даже в глазок не взглянув. Он просто открывает дурацкую дверь без малейших колебаний. Словно бы бояться было нечего. Словно бы риск был исключен.       И в следующий момент она понимает почему.       — Воу, а с рожей че? Ты же пару часов назад домой собирался.       Его голос не звучал как спокойствие. Как тишина в голове. Как непрерывный сон или ромашковый чай.       Его голос звучал как ржавый нож. Как соль на свежую рану. Как масло, подлитое в огонь.       Его голос звучал так больно, что она бы предпочла оглохнуть. Оглохнуть, лишь бы не слышать его. И это было даже… забавно? Мечтать о чем-то подобном, когда еще пару часов назад она мечтала буквально об обратном. Мечтала взглянуть на него хотя бы одним глазком. Мечтала услышать его голос. Столкнуться где-нибудь посреди улицы. Мечтала просто оказаться рядом. Почувствовать его присутствие. Разделить с ним тишину. Поймать на себе его взгляд. Мечтала услышать, как он произнесет ее имя. Как вновь назовет ее Синеглазкой. Мечтала о его прикосновениях. О тепле его рук. Мечтала о дне, когда все ее мечты могли бы стать реальностью.       Только вот все ее мечты были разрушены.       Пару часов назад.       Грубо и безжалостно. Сурово и беспощадно.       — Иди, принимай свою, — Турбо неоднозначно кивает в сторону гостиной, но Зима даже не двигается с места. Просто смотрит на друга с недоумением во взгляде, мол «чего?»       — Чего?..       — На диване в гостиной лежит.       Трижды повторять не приходится. На этот раз парень направляется к указанной комнате, более не задавая никаких вопросов.       Она чувствует его взгляд на себе. Чувствует, как в этот самый момент он стоит на пороге гостиной и пялится ей в спину. И это больно. По-настоящему больно.       — Лика, — он подходит к дивану, опускается на корточки и нежно касается ее плеча. Она не шевелится. Кажется, даже не дышит. Пялится в голую стену перед собой, не подавая ни единых признаков жизни. Она бы предпочла умереть. Умереть, лишь бы не видеть его лица. Лишь бы не сталкиваться с ним взглядами. Лишь бы он не прикасался к ней. Лишь бы оставил ее в покое.        — Почему она у тебя? — он все еще касается ее плеча, когда вновь обращается к Турбо, стоявшему позади. — И с рожей у тебя что в конце концов? Какого хрена здесь произошло?       — Выйдем? Поговорить нужно.       И в этот самый момент ее хрупкий мир рушится окончательно.       Ей хочется кричать. Рыдать. Рвать на себе волосы. Биться в истерике. Хочется броситься Турбо в ноги, лишь бы он ни о чем не рассказывал ему. Лишь бы он никогда не узнал.       Только вот она лежит на диване все так же. Неподвижно. Без признаков жизни. Она давно умерла. Умерла изнутри.       Кажется, они уходят на кухню. Она слышит, как закрывается дверь между гостиной и коридором. Как закрывается дверь между коридором и кухней. Слышит, как они пытаются говорить вполголоса. Только вот даже этого оказывается недостаточно. Она все еще слышала их. Слишком хорошо. Слишком внятно и отчетливо, чтобы просто игнорировать это.       Ее беспокойство нарастает. Шепоты за стеной постепенно превращаются в слова, слова – в фразы, а фразы – в целые предложения, выворачивающие ее душу наизнанку.       — Так и будешь молчать? Че у вас здесь произошло нахер? — сразу же наседает на друга Зима, стоит им только оказаться наедине.       — Че произошло? — Турбо как-то иронично усмехается, вскидывая брови. — «Хадишевского» снял с нее пару часов назад, а в остальном у нас здесь полный порядок, а у тебя как дела?       — Что значит «снял»?       — Блять, Зима, ты тупой или как? Мне тебе на пальцах объяснить?       Только вот объяснять не приходится. Уже в следующее мгновение друг хватает его за грудки и с силой впечатывает в стену.       — Что. Значит. Снял? — радужка темно-карих глаз сливается со зрачками, превращая его взгляд в черные омуты гнева.       — Да не было нихуя, понятно? Я вовремя успел, — Турбо тут же пресекает друга, с силой отталкивая его от себя. — Мне же, блять, так по кайфу «хадишевских» баб от них же и спасать, а? Буквально мое хобби.       — А че, это меняет что-то? То, что она «хадишевская». Она теперь не человек для тебя? Теперь ее дрючить всем можно? Никак тебе это покоя не дает, — Зима как-то обреченно усмехается, словно бы всем своим видом демонстрируя свое разочарование в лучшем друге.       — А я че-то не то говорю? Предъявить мне че-то хочешь? Только вот меня улица по-другому воспитывала.       — Да пошел ты нахуй со своей улицей, понятно?       Она слышит хлопок двери, разделяющей кухню и коридор. Дверь ведущая в гостиную открывается едва слышно. Уже через несколько секунд он вновь оказывается около нее. Его рука вновь касается ее плеча.       — Синеглазка, посмотри на меня, — его пальцы едва ощутимо касаются ее волос, нежно заправляя их за ухо.       И она смотрит. Тут же оборачивается к нему лицом. Моментально.       Она могла бы бесконечно долго игнорировать его, притворяясь пустым бездыханным телом, только вот рано или поздно ей бы все равно пришлось взглянуть на него. Столкнуться с ним лицом к лицу. Лучше уж рано.       — Наверное, я выгляжу отстойно, — едва слышно шепчет она, замечая, как выражение его лица меняется за считанные секунды, когда он замечает свежие побои на ее лице.       — Не хуже меня в ночь нашего знакомства, — он грустно улыбается, осторожно касаясь кончиками пальцев свежих ссадин, но она лишь криво морщится в ответ на болезненные прикосновения.       — Пойдем домой?       Через несколько минут они оказываются на пороге ее квартиры. Квартиры, в которой все еще царило присутствие хаоса. В квартире, где она больше никогда не сможет чувствовать себя в безопасности. В квартире, где все ежедневно будет напоминать ей о случившемся. Она осознает это в полной мере, когда ее взгляд падает на шорты, что все еще лежали на том самом месте. Она с грохотом опускается на стул около двери. Слезы с новой силой хлынут по ее щекам.       — Лика, — Зима тут же присаживается около ее ног, нежно обхватывая ее дрожащие ладони своими руками.       — Нет.       — Что «нет»?       — Я ничего тебе не скажу, — ее голос дрожит, когда она сглатывает слова вперемешку со слезами, пытаясь не смотреть ему в глаза.       — Скажешь.       — Нет, не скажу.       — Выбор небольшой. Ты либо называешь мне одно имя, либо отвечать придется каждому. Таков закон улицы.       — Разве это не ты послал улицу нахуй пару минут назад?       Но он ничего не отвечает. Нежно целует пальцы дрожащих рук, слегка потираясь о ее ладонь едва колючей щетиной.       — Я ничего тебе не скажу.       — Лика.       — Ты, кажется, забыл о том, что у тебя нет второй селезенки?       — Так вот в чем дело? Ты отказываешься называть мне имена этих уродов, потому что так уверена в том, что жертвой стану я?       — А ты думаешь, мне нравится допускать мысль о том, что жертвой может стать кто-нибудь другой? Думаешь, мне нравится думать о том, что ты можешь покалечить кого-нибудь? Убить? Я просто не понимаю, почему нельзя жить без этого… насилия.       — Без насилия?.. Без насилия, когда мою девушку чуть не изнасиловали пару часов назад? Или это другое? — он делает паузу, позволяя ей ответить, только вот сказать ей было нечего. В этот момент она могла думать лишь о том, что он все еще называл ее своей девушкой. Даже сейчас. После всего. — Только это так не работает, Лика. Ровно как и доверие в отношениях. Это работает либо в обе стороны, либо ни в одну. Подумай о том, можешь ли ты мне доверять, и дай знать, когда будешь готова сообщить о своем решении.       Теплые руки больше не сжимают ее дрожащие ладони.       Он намеревается уйти. Вот-вот. Снова.       Только вот на этот раз она не была готова с этим мириться. Не была готова в очередной раз притворяться, что «так и нужно».       — Пожалуйста, не уходи.       Она крепко обнимает его со спины, когда его рука едва касается дверной ручки. Уже через несколько мгновений он прижимает ее к своей груди.       — Я останусь, если ты мне кое-что пообещаешь.       Сейчас он снова захочет узнать имя ее обидчика. Сейчас ее хрупкий мир разрушится в очередной раз. Она останется одна. В пустой квартире. Будет захлебываться собственными слезами, лежа на полу. Снова.       — Завтра утром ты не заявишь, что не хочешь меня видеть. Не станешь прогонять меня и говорить весь этот бред о том, что кому-то там от этого будет лучше.       — А если не пообещаю? Ты уйдешь?       — Нет, — он отвечает сию же секунду. — Не уйду. Но мне будет больно, когда ты решишь бросить меня снова.       Она молчит. Молчит, потому что согласна с каждым его словом. Потому что наконец готова признать: поодаль друг от друга никому из них не было лучше.       — Посмотри на меня, пожалуйста, — Зима осторожно приподнимает ее лицо за подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза. В самую душу. — Не нужно защищать свои чувства, делая вид, что их нет.       Уже через несколько минут они лежат в ее кровати.       — Не хочешь попробовать уснуть?       Ее голова покоится на его груди. Она не шевелится. Почти не дышит. Он не видел ее лица, но все равно понимал, что она не спит. Чувствовал, что ее глаза открыты. Что мертвым взглядом она неустанно буравит голую стену перед собой почти вот час.       — Я не могу.       — Не можешь уснуть?       — Не могу закрыть глаза. Я закрываю их, а они… снова передо мной. Как в тот день. Я слышу их отвратительный смех. Снова чувствую этот запах… Они снова трогают меня. Везде…       Он нежно целует ее в лоб, крепко прижимая к себе. Его руки были сильными, а движения нежными. Его дыхание было ровным и успокаивающим. Его сердцебиение было глубоким и ритмичным. Его сердцебиение было самой прекрасной мелодией, а он – самым уютным местом во вселенной. Местом, в котором ей бы хотелось остаться навечно.       — Ты веришь в теорию вселенных?       — Что? — она вдруг внезапно откидывает голову ему на плечо, чтобы видеть его лицо.       — Ну, знаешь, люди всегда делились на тех, кто был уверен в том, что наша вселенная единственная, и тех, кто был уверен в том, что их миллионы.       — Я уверена в том, что наша вселенная единственная, — она говорит это нарочно. Провоцирует его, ведь по взгляду видит, что он относит себя именно ко второй категории.       — А я вот уверен, что вселенных миллионы. Десятки, сотни и тысячи миллионов, но абсолютно в каждой из них мы все равно вместе.       И эта невероятно глупая теория разбивает ее хрупкий мир на десятки, сотни и тысячи мелких осколков. Вдребезги.       — А что, если в одной из этих вселенных мы уже не вместе? Что, если в другой из них мы изначально прошли друг друга мимо?       — Полагаю, что такие глупые вселенные подлежат безоговорочной деактивации.       — А если существует вселенная круче нашей?       — Знаешь, как бы круто там ни было, я все равно знаю, что еще сильней я в тебя уже не влюбился бы.       Она наконец улыбается.       — Почитаешь мне стихи?       И он читает. Читает до тех пор, пока она наконец не засыпает на его плече. К утру он наверняка не будет его чувствовать, только вот сейчас даже пошевелиться себе не позволяет.

* * *

      закрой глаза. я буду рядом       ты будешь чувствовать меня       я буду столько, сколько надо       я буду рядом, для тебя

* * *

      я могу тебя очень ждать,       долго-долго и верно-верно,       и ночами могу не спать       год, и два, и всю жизнь, наверно

* * *

      даже если мы не вместе,       не забывай об одном:       ты у меня на первом месте,       а все остальные – потом

* * *

      давай забудем про раны       и выйдем из темноты       какие на вечность планы?       у меня, кстати, ты

* * *

      сейчас в душе моей покой,       а раньше был бардак       хорошо ли мне с тобой?       не представляешь как