Часть 10. The Storm
11 февраля 2025 г., 22:03
Примечания:
накидайте комментариев перед финальной главой (а то снова заставлю ждать полгода :)
в конце главы милая отсылка на первую работу автора :з
вт, 14 февраля 1989 г.
г. Казань
23:15
— Так, где ты научилась стрелять? Они идут по слабоосвещенной улице вдоль пустых дворов, окутанных сумраком морозной ночи. Вокруг тихо – под ногами хрустит утоптанная дорожка, а где-то позади слышится звук отъезжающего автобуса. Они вышли на пару остановок раньше, чтобы прогуляться. Чтобы подольше побыть вдвоем, словно бы им вот-вот предстоит расстаться. Словно бы этой ночью он не собирался остаться у нее. Словно бы никто из них не знал, что сегодня они и без того уснут в одной постели. — Отец любил устраивать для нас с братом мастер-классы, — как-то отдаленно отвечает Лика, словно бы одни лишь воспоминания об этом были ей неприятны. — Он… в Афгане воевал, да и вообще, был тем еще любителем огнестрельного оружия. У нас дома целая коллекция была. Хоть он и молчал в ответ, по одному лишь взгляду на него, Лика понимала: он хотел спросить ее о чем-то еще. Возможно, о родителях? Но он не произносит ни слова. Понимает, что момент далеко не самый подходящий, а эта тема ей и вовсе крайне неприятна. И Лика благодарна ему за это молчание. Ей не хотелось ворошить прошлое, вытаскивать из памяти то, что из раза в раз лишь причиняло ей новую порцию боли. Она вдруг отводит взгляд, делая вид, что сосредоточена на чем-то другом, но, все же чувствует, что его взгляд все еще был сосредоточен на ней. Возможно, она расскажет ему позже. Когда будет готова. Когда она сможет вспоминать об этом без подступающих к горлу слез. Когда-нибудь?.. Наверное. Спустя несколько минут они наконец оказываются около ее дома, когда навстречу им из подъезда вдруг неожиданно выходит он. И в груди вдруг что-то неприятно сжимается – словно старая неприязнь, зажатая где-то глубоко внутри. В его глазах мелькает все то же презрение. Та же холодная дистанция, что всегда была между ними, сколько бы она не пыталась ее сократить, пока однажды вдруг не осознала, что это было лишь бессмысленной тратой времени и сил. Он так и стоит на ступенях подле подъезда, даже с места не двигаясь, когда его надменный скользкий взгляд уже скользит по их фигурам, как будто окатывая их ледяной водой с ног до головы. Она пытается собраться с силами, но, что-то в его взгляде, в этом молчаливом презрении, заставляет ее терять последние остатки уверенности. Она почти не замечает, как его шаги приближаются, сокращая расстояние между ними, и, несмотря на всю свою мнимую решимость, она вдруг снова чувствует, как ее тело сжимается, словно пружина. — Так и будешь молчать? — его грубый голос наконец нарушает затянувшуюся тишину, заставляя ее в полной мере ощутить собственную беспомощность. И вопрос его, словно бы риторический. Словно бы ответы ему были и не нужны. Словно бы он пришел сюда лишь за тем, чтобы выпустить пар. — Ты считаешь, что это нормально? Ты где шлялась вообще? — А с чего бы мне перед тобой отчитываться? — ее голос заметно дрожит, но даже так она знает: любой ответ лучше заведомо проигрышного молчания. — Когда твои дружки пинали меня ногами у тебя на глазах, ты молчал, а сейчас что? Голос прорезался? Решил в заботливого брата поиграть? — Рот свой закрой, понятно? — его челюсти вдруг сжимаются с такой силой, что, казалось, вот-вот можно будет услышать, как от злости скрипят его зубы. — Съебалась из города, и решила, что меня можно не ставить в известность, дрянь? — Ты за языком-то следи, — хоть ему это и давалось с трудом, голос Зимы все еще был полон привычного ему спокойствия и твердой уверенности. Он словно бы дает «чужаку» понять, что конфликта можно избежать, хоть тот и оказывается слишком упертым (или же просто глупым?), чтобы понять это. — А ты че, решил вдруг, что можешь меня учить, как с собственной сеструхой базарить? — голос парня в миг сменяется, ведь теперь он обращался не к сестре, а к своему противнику. — На этом районе – да. Хотя, знаешь, — Зима выдерживает короткую паузу, смиряя собеседника оценивающим взглядом, — я тебе и на любом другом по ебалу пройдусь за подобные базары. — Не дохуя ли ты на себя берешь? — Проверить хочешь? Лика не торопится вмешиваться, но, внутренне она уже чувствует, как воздух вокруг вдруг становится более плотным. Секунда-две, и вот она уже встает между ними, словно бы подчеркивая границу, которую никто не должен пересечь. — В сторону отошла, — и, хоть фраза, брошенная братом, была адресована ей, взгляд его все еще смотрел сквозь нее – на «врага», словно бы они с Зимой установили негласный зрительный контакт, прервать который, означало бы признать свое поражение. Лика не произносит ни слова, но и с места не двигается. Краем глаза она замечает, как Вахит вдруг неприметно кивает головой в сторону соседнего двора, после чего Костя молча разворачивается и движется в указанном направлении. — Лика, поднимайся домой. — Зима, пожалуйста… — она едва узнает собственный голос, полный отчаяния. Горького осознания того, что ее никто не послушает. Что повлиять у нее ни на что не выйдет. — Синеглазка, ну ты чего? Все нормально будет. Иди домой, я через десять минут буду, ладно? — он нежно улыбается, касаясь ладонью ее щеки, после чего все же разворачивается и уходит, так ни разу на нее и не обернувшись. И она не верит ему. Впервые в жизни. Не верит в то, что все будет нормально. Не верит и в то, что он вернется через десять минут. Она почти уверена в том, что он вернется с разбитым лицом и со стертыми костяшками. Почти уверена в том, что уже через несколько минут снег под окнами соседнего двора будет насыщается кровавыми пятнами, принимая багровый оттенок. И все же она не двигается с места. Так и стоит там, где он ее оставил, пока их силуэты наконец не скрываются из виду.00:01
Он возвращается лишь спустя полчаса. Его лицо разбито, а костяшки его пальцев стерты в кровь, но, всем своим невозмутимым видом он по-прежнему пытался заверить ее в том, что все было в порядке. Он ничего ей не говорит. Она ни о чем его не спрашивает. Казалось, они понимали друг друга без слов. Казалось, она понемногу начинала привыкать к тому, что видеть его в подобном состоянии – явление вполне естественное. Ей не следовало его ни о чем спрашивать или просить. Ей следовало бы просто научиться принимать подобное как должное. Научиться не замечать того, что могло бы ей не понравиться. Не задавать вопросов, ответы на которые могли бы ее огорчить. Достаточно просто, не так ли?.. Она позволяет ему умыться, после чего они перемещаются в спальню, где она принимается обрабатывать его ссадины и ушибы. Она с особой осторожностью касается его лица, стараясь не причинить лишней боли, но он даже не вздрагивает. Словно бы ничего и не чувствует. Его пустой взгляд направлен сквозь нее, и, он, вроде бы, здесь, но на самом деле – где-то далеко. В его голове пульсируют отрывочные мысли, но ни одна из них не задерживается надолго. Усталость вязнет в теле, но не дает покоя. Боль в сбитых костяшках напоминает о себе легким жжением, реагируя на каждое из ее прикосновений, но, даже сейчас лицо его не выражало ни единой эмоции. Он не знает, сколько прошло времени. Он слышит, как она возится с аптечкой, как осторожно прикасается к его лицу, но не чувствует ничего – ни боли, ни тепла ее пальцев. Лишь приглушенное, тянущее давление, где-то глубоко внутри. Проходит несколько минут, прежде чем мертвую тишину нарушает металлический звон. Она заканчивает обрабатывать его ушибы, относит аптечку обратно в ванную комнату, после чего они наконец гасят свет и ложатся на кровать прямо в одежде. Затянувшееся молчание давит отовсюду, но, нарушить его первым никто из них так и не решается. В комнате темно. Сквозь тонкие шторы с улицы пробивается слабый свет, бликующий на стенах. Она слышит его ровное дыхание, ощущает тепло его тела, но, он по-прежнему не произносит ни слова. Ни единого слова за всю ночь – наверное, так и должно было быть?..07:02
Хоть они и засыпали порознь, уже к утру им было суждено проснуться в объятиях друг друга. Наверное, так и должно было быть. Он не помнил, когда оказался ближе, когда его рука легла на ее талию, а ее голова – на его плечо. Это случилось само собой, словно бы их тела непроизвольно льнули друг к другу, стирая невидимые границы даже во сне. Так или иначе, настойчивая трель дверного звонка развеяла остатки их сна за считанные секунды, возвращая к суровой реальности. — Ты ждала кого-нибудь? Лика лишь отрицательно качает головой в ответ, прикрывая рот ладонью в очередном зевке, когда его мягкие губы вдруг неожиданно касаются ее лба. — Спи, я открою. Она даже не противится. Молча переворачивается на другой бок, прикрывая глаза, когда уже через несколько секунд ее тревожит знакомый голос из прихожей. Голос Турбо. Нервный. Импульсивный. Чрезмерно беспокойный и тревожный. Он не звучал так даже в те моменты, когда она выслушивала в своей адрес его обвинения и упреки. Он не звучал так никогда. И Лика едва ли может уловить обрывки их диалога, когда они переходят на тон ниже, поэтому уже через несколько секунд она высовывается из комнаты, давая о себе знать. Турбо же, заприметив ее в конце коридора, замолкает на полуслове. — В общем, сборы через полчаса, — наконец продолжает он, поочередно смиряя их с Зимой взглядами. — И, да, Лика, тебе тоже следует прийти, — теперь же его сосредоточенный взгляд был направлен в упор на нее. Она даже вдруг на мгновение ощутила себя дурацкой мишенью в чертовом тире. Вновь ощутила себя «крысой хадишевских». Словно бы это вовсе не он извинялся перед ней пару дней назад. Словно бы и не было этого налаженного общения, к которому она столько стремилась. Словно бы он вновь призирал ее за то, кем был ее брат, отчего ей вдруг стало так невероятно гадко от самой себя. Снова. — Сборы в восемь утра? В среду? — первое, о чем она спрашивает, когда они с Зимой наконец остаются наедине. — Ага. Внеплановые, — как-то озадаченно отзывается он, даже не глядя в ее сторону.7:30
Основным местом сборов «универсамовских» был дворовой каток на одной из соседних улиц. Сборы здесь проводились дважды в неделю, в основном – на выходных, в основном – во второй половине дня. Внеплановые («экстренные») сборы проводились исключительно в особом порядке, когда кто-то из своих конкретно портачил, подставляя всю группировку. Благодаря брату, Лика неплохо ориентировалась в установленных на «улице» порядках, только вот именно от того ей сейчас и было столь тревожно, ведь она наверняка знала: подобные сборы никогда не заканчивались ничем хорошим. Когда они с Зимой наконец добираются до катка, десятки оживленных диалогов резко утихают, стоит только Адидасу повысить голос. Уже через мгновение голоса сменяются пристальными взглядами, что окидывают их с Зимой с ног до головы. Взгляды эти были нервные, растерянные. Полные смятения, и… жалости? Только вот по отношению к кому?.. — Лика, ты пока можешь спуститься в подвал, — наконец обращается к ней Вова. Неприятный холод, крадущийся вдоль спины, предательски пробирается под кожу. Липкое чувство страха окутывает ее, словно одеяло, выпутаться из которого было невозможно, только вот почему? Почему ей вдруг стало страшно? От неизвестности? От дурацких мыслей, что всплывали в ее подсознании одна за другой? От чего?.. И ей бы не хотелось спускаться в подвал. Ей бы хотелось остаться здесь, наверху. Хотелось присутствовать на этих дурацких сборах, чтобы слышать и видеть все воочию. Чтобы понимать. Неужели они-таки решились отшить его? За то, что он связался с ней? С «хадишевской». Неужели эта тема все еще не давала кому-то покоя? Неужели ей никогда было не избавиться от этого клейма прокаженной? Лика молчит. Внутри нее бушует ураган, но здравый рассудок все же берет верх. Еще одно негласное правило улицы: со «старшими» не спорят. Их приказы не подвергаются обжалованию и обсуждениям. Их просто исполняют. Молча. Без пререканий. Вот и Лика не пререкалась. Она последний раз взглянула на Вахита, что даже не смотрел в ее сторону, словно бы ее и не было здесь вовсе. Словно бы она и без того не чувствовала себя достаточно гадко, будучи здесь едва ли не единственной, кто вообще не понимал, что здесь происходило. Направляясь в сторону подвала, Лика отчетливо ощущала десятки взглядов, брошенных ей в спину. Они, подобно маленьким ножам, безжалостно впивались ей в кожу. Словно бы она была изгоем, которого уличили в предательстве, а затем решили казнить. Словно бы этим роковым утром подвал стал ее личным эшафотом, а внизу ей лишь предстояло томиться в ожидании своего палача. Только вот реальность оказывается куда хуже. Тусклый свет тесного помещения наряду с неизвестностью и одиночеством давили на нее отовсюду. Казалось, что грязные стены подвала с каждым мгновением смыкались все больше, загоняя ее в ловушку. Запах сырости мешался с чем-то едва уловимым, но тревожным – то ли плесенью, то ли ее собственным страхом. Тишина здесь была особенной, почти живой. Она наполняла все вокруг гулким ожиданием, заставляя вслушиваться в каждый шорох. Лика не знала, что ждет ее дальше, только вот ощущение приговора никуда не исчезало, усердно продолжая удерживать ее на коротком поводке подле себя. Она металась из одного угла в другой, нервно перебирая пальцами, и даже не догадывалась о том, что там, наверху, прямо сейчас решалась чужая судьба. Его судьба. Проходит около двадцати минут, прежде чем тесное подвальное помещение заполняется десятками парней, по-прежнему окидывающих ее своими двусмысленными взглядами, полными не то сочувствия, не то недоумения. Она замирает, засовывая дрожащие руки поглубже в карманы своей куртки, чтобы никто не заметил ее страха, слабости, уязвимости. Она чувствовала их взгляды, но изо всех сил старалась не поднимать головы, лишь бы не встречаться ни с кем глазами. Десятки шагов эхом отдавались по каменному полу. Кто-то негромко переговаривался, кто-то хмыкал, но даже этот незначительный шум в столь тесном помещении лишь усиливал ее тревогу, что и без того нарастала с каждой минутой. Ей по-прежнему казалось, что стены затхлого помещения продолжали сужаться, а приглушенные голоса вокруг превращались в зловещий шепот, проникающий прямо в сознание. Каждое движение казалось подозрительным, а каждый звук – предвестником чего-то худшего. Когда одним из последних вслед за Турбо в подвал спускается Вахит, первое, что ей бросается в глаза – его подбитое лицо. Лицо, щедро изувеченное новыми ссадинами поверх тех, что она уже успела обработать прошлой ночью. Кровь, стекающая от разбитого носа вдоль его шеи, успела подсохнуть, въедаясь в кожу темными пятнами. Он по-прежнему не смотрел на нее. По-прежнему игнорировал ее присутствие, словно бы она была пустым местом, чем-то незначительным, не стоящим его внимания. Глаза его были пустым – ни злости, ни усталости, лишь безразличие. Намеренное и холодное. — Лика, зайди ко мне, — внезапный голос Адидаса разрезает затянувшуюся тишину, вырывая ее из своих мыслей. Она неуверенно оборачивается в его сторону. Тот стоял в дальнем углу помещения около металлической двери с болтающейся табличкой «Не открывать», жестом приглашая ее пройти внутрь. Лика ни разу не была в этой комнате, но, тем не менее, знала, что для «универсамовских» она была чем-то вроде переговорной, внутри которой решались особо важные вопросы. Именно здесь обсуждались важнейшие дела, распределялись сферы влияния и принимались решения, от которых зачастую зависела судьба всей группировки. Заходить в эту комнату разрешалось исключительно по приглашению «старшего», приглашенного же ожидала лишь одна участь: поощрение, либо порицание. Она молча повинуется, без лишних вопросов направляясь в сторону указанного помещения вслед за Адидасом, когда замечает, что Зима уже равняется с ней шагом. — Что случилось? — ее едва слышный голос накален до предела. Но он молчит. Все еще не смотрит на нее. И она понимает, что вот еще немного, и через несколько секунд ей обо всем расскажут. Расскажут о причине внеплановых сборов, о странном поведении парней, о том, что происходило там, наверху, пока она себе здесь места не находила. Но секунды эти тянулись мучительно долго. Сводили ее с ума. Сердце громко стучало в висках. Пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, вонзаясь короткими ногтями в мягкие ладони. Еще немного, и она лишится остатков здравого рассудка. Еще немного, и она… — Дверь прикрывайте и садитесь, — холодным тоном отрезает Адидас, когда они наконец оказываются вдали от лишних глаз. Лика присаживается на край потрепанного дивана, занимая место напротив «старшего», Зима же, напротив, прикрыв за собой скрипучую дверь, остается стоять подле нее, подпирая стенку плечом. Даже сейчас его взгляд был обращен в пол, все еще всецело игнорируя ее присутствие, что порядком прилично начинало действовать ей на нервы. — Сегодня утром «хадишевские» наведывались, — как-то отдаленно начинает Вова, но одно лишь упоминание о группировке ее брата подкашивало сознание, подгоняя к горлу нервный ком. — Лика, сегодня утром тело твоего брата было найдено в соседнем дворе, — он выдает эту фразу как на духу. Без лишних колебаний. Без малейшего сочувствия в голосе. Просто рубит на корню и ставит ее перед фактом. «Тело». «Было найдено». Криминальные формулировки неприятно режут слух. Осознание приходит не сразу. В голове пульсируют только два слова: «тело», «найдено». Не брат, не человек – просто тело. — Что?.. — голос ее звучит глухо. Из-за звона в ушах она едва ли слышит саму себя, но Вова молчит. Он не повторяет. Просто смотрит, как она переваривает информацию, как в глазах ее борются непонимание, протест, надежда. — Это… точно он? — зачем-то спрашивает она, заведомо зная ответ. Никакой надежды на чудовищную ошибку или злобную шутку. Вова коротко кивает. И тогда холод пробирается внутрь. Она делает вдох, но воздух комом застревает в горле. Холод становится осязаемым – он не просто внутри, он на ее коже, на кончиках ее пальцев, он гораздо глубже. Словно бы что-то невидимое сжало ее изнутри, лишая сил и тепла. Она должна была бы что-то сказать, только вот слов у нее не было. Лишь звон в ушах – пронзительный, раздражающий, тревожный. — Почему ты молчишь? — она собирает остатки своих сил, чтобы повысить голос, обращаясь к нему. — Так и собираешься молчать, притворяясь, что меня здесь нет?! — Лика, я… — его глаза пустые, а голос едва ли знакомый. Ни в его взгляде, ни в его голосе нет ни малейшей надежды на ее прощение. Он просто мирится с произошедшим. Просто принимает последствия собственной глупости. Он даже не пытается оправдаться. Не то чтобы она нуждалась в его глупых оправданиях, словно бы они могли что-либо изменить, но он должен был. Должен был хотя бы попытаться ей все объяснить. Горячие слезы медленно стекают по ее холодному лицу, разбиваясь о дрожащие ладони на коленках. — Завтра допрос будет, — размеренный голос Адидаса звучит отдаленно, словно эхо на фоне телевизионных помех. Она слушает, но не слышит. Пытается сконцентрировать свой взгляд на его лице, но оно лишь расплывается сквозь пелену слез. — Ты должна понимать, что тебя вызовут для дачи показаний. — Я понимаю, — Лика едва ли не перебивает его на полуслове, предвидев нечто подобное. Она размазывает слезы по мокрому лицу, пытаясь взять себя в руки и сконцентрироваться на чужом голосе. — Тогда давай начистоту, ладно? Я прекрасно понимаю, что не могу влиять на твои показания, когда речь идет о твоем брате, но… — Не нужно, Вов. Я скажу все, что от меня требуется. На этих словах Вахит наконец поднимает на нее свой взгляд. Взгляд, в котором вдруг даже зарождаются крохотные искорки надежды. Надежды на прощение. Надежды на хороший исход. Только вот в глазах ее не было место для жалости. Лишь холодная пустота и решимость. Слова, которые она произносит, не звучат как обещание, скорее как банальная необходимость. Ее лицо, словно вылепленное из страха и боли, не отражает ни малейших признаков того, что когда-то было между ними. — Я подтвержу твое алиби, — на этот раз она обращалась непосредственно к нему. — Скажу, что ты всю ночь был со мной и никуда не уходил, но на этом все. Больше никогда ко мне не подходи, — Лика резко поднимается с дивана, направляясь к выходу из комнаты, когда он вдруг неожиданно хватает ее за локоть, заставляя остановиться. — Лика, послушай, я… — Не трогай меня, понятно? — она резко одергивает свою руку, когда тяжелая дверь со скрипом открывается, а на ее пороге появляется Турбо. — Че у вас здесь вообще происходит? — он поочередно окидывает их взглядом, когда Лика ненарочно задевает его плечом, пробираясь к выходу. Она понимает, что Зима уже шел за ней следом, когда слышит за спиной недовольные возгласы Адидаса, поэтому заметно ускоряет шаг, а, оказавшись на улице, и вовсе переходит на бег. Только вот он догоняет ее за первым же поворотом, когда срезает угол по наклонной, пробегаясь по клумбам у чужих окон. — Да остановись ты наконец! — он резко дергает ее за руку, притягивая к себе, но это лишь усугубляет ситуацию, заставляя ее поддаться нахлынувшей истерике. Она плачет, дрожит, пытается вырваться из мертвой хватки его рук, только вот ее сил было слишком мало, а эмоций – слишком много. «Если хочешь победить – не позволяй эмоциям взять верх. Холодный разум видит выход там, где горячее сердце бросается в пропасть» – так любила говорить ее мама. Но сейчас эти слова казались ей пустым звуком. Какой холодный разум, когда сердце колотится так, что, кажется, вот-вот вырвется из груди? Когда слезы застилают глаза, а дыхание сбивается от бесполезных попыток вырваться? Она знала, что должна успокоиться, но все равно не могла взять себя в руки. Понимала, что паника лишь делает ее слабее, но все равно шла у нее на поводу. Страх, ярость, отчаяние – все смешалось в один бесконтрольный вихрь, затмевая ее рассудок. — Лика, послушай меня, пожалуйста. — Я не хочу, — она мотает головой в разные стороны, пытаясь вытеснить его голос из своей головы, только вот ощущение его теплых ладоней на промерзшем лице вытеснить было куда сложнее. — Я не хочу, понимаешь? Не хочу тебе слышать, не хочу тебя видеть, не хочу, чтобы ты даже прикасался ко мне! — Синеглазка… — Не называй меня так, — она упирается дрожащими руками в чужую грудь, со всей силы отталкивая его от себя, когда вдруг это крошечное расстояние между ними превращается в непреодолимую бездну. — Неужели ты не понимаешь, что это все? Это конец. Я никогда не смогу быть с парнем, который всю жизнь будет ассоциироваться у меня с убийцей собственного брата. Я всю жизнь буду смотреть на тебя, а видеть его, ты хотя бы понимаешь это? На этот раз он молчал. Не перечил. Даже не пытался возразить. — Он был дерьмовым братом. Мы с ним никогда не ладили, знаешь. Только вот… семью не выбирают, а он – был для меня единственным родным человеком. Его молчание говорило само за себя. Она нервно сглатывает, ощущая, как ком застревает в горле. Хотела ли она, чтобы он оправдывался? Чтобы привел хотя бы один аргумент, который изменил бы все? Нет. Теперь уже нет. На этот раз он не пытался ее остановить. Она уходила, а он все так же молчал – ни упрека, ни попытки удержать ее, ни даже последнего слова, которое могло бы оставить след. Он просто позволил ей уйти. Ее пальцы дрожали, а дыхание сбивалось, но она изо всех сил старалась не оглядываться назад. Не оглядываться на него. Она была почти уверена, что если оглянется хотя бы на мгновение, если хотя бы раз встретит его взгляд, то уже не сможет уйти. Этот взгляд – холодный, тяжелый, с невысказанной болью – потянет ее назад, словно магнит. Она знала, что не сможет противиться даже самой себе, если вновь увидит его, если вновь почувствует его присутствие, его прикосновения, его тепло. Каждый шаг, который она делала, был борьбой с собой. В душе ее росла пустота, но она заставляла себя идти дальше, даже если каждый шаг отзывался внутренней болью, потому что она прекрасно понимала: если уступит, если вернется назад, если даст малейший повод – она станет его заложницей. Но она не обернулась. А он не сделал ни шага вслед. ♪ DaKooka – x vs. 3,14 (хорошо, все плохо) ♪* * *
— Вернуть его? — Турбо сидит напротив Адидаса в ожидании возможных указаний, ведь буквально несколько минут назад Зима позволил себе оплошность – ослушался «старшего». Он не стал дожидаться ни разрешения, ни последствий – просто развернулся к Адидасу спиной и ушел. — Забей, — Вова лишь обреченно махает рукой в сторону приоткрытой двери, мол «хрен бы с ним». — Он сейчас все равно не способен трезво соображать. Пусть голову сперва остудит, а потом уже будем разбираться, — он на несколько секунд замолкает, словно бы что-то обдумывая, прежде чем снова обратиться к Турбо. — Меня куда больше Лика заботит. — Лика? А что с ней? — Она сказала, что завтра на допросе скажет «все, что нужно». Мол, алиби ему обеспечит. А я вот нихера не уверен, что она имеет хотя бы малейшее представление о допросах Сабирова. В общем, подготовить ее нужно. Что делать, что и как говорить, как себя вести, понимаешь? Валера лишь утвердительно кивает в ответ, понимая, к чему тот ведет. — Зайди к ней вечером. На пальцах все объясни, чтобы завтра даже не подкопались. До мелочей, понял? Она должен быть готова ко всему. В общем, к завтрашнему утру «правило шестерки» у нее от зубов должно отскакивать. — Да понял я все. Об этом можешь вообще не париться. «Правило шестерки» – негласный свод из шести ключевых принципов, которым неукоснительно должен следовать каждый член «Универсама» (или любой другой группировки) во время допроса.20:48
Комната погружена в полумрак – шторы плотно задернуты, пропуская лишь блеклые полосы серого света. В воздухе застыли тишина и несмятая тяжесть уходящего дня. Она лежит неподвижно, уставившись в потолок, но взгляд ничего не видит. Ее глаза опухли от слез несколько часов назад, но она все равно продолжала плакать – тихо, почти беззвучно. И самое ужасное в этом было то, что слезы ее были не об убитом брате, а о том, кто его убил. Казалось, что даже время растворилось. Она уже и не понимала, было ли это новое утро, или все тот же вечер, да и значения это уже никакого не имело. Все вокруг казалось глухим и далеким, даже собственное тело – словно чужая, тяжелая оболочка, которую даже двигать не было сил. Ее пальцы вяло сжимали одеяло, но оно не согревало. Пустота внутри была слишком холодной, почти мертвой. Она была почти мертвой. Она даже не заметила, как снова провалилась в это вязкое, удушающее состояние, где боль смешивалась с пустотой, пока тишину ее квартиры не разорвал резкий, неожиданный звук – звонок в дверь. Она услышала его не сразу – лишь когда к трели дверного звонка добавились настойчивые стуки с отдаленным эхом знакомого голоса, она наконец смогла прорваться сквозь вязкую тишину собственного подсознания, заставив себя выбраться из кровати. Она шевелилась с трудом, словно ее тело было налито свинцом. Каждый движение давалось с усилием – будто она вытаскивала себя из глубокой трясины. Голова гудела, мысли путались, а перед глазами все плыло, пока громкие и отчаянные стуки продолжали заполнять собой всю квартиру. Она плелась к двери едва ли живым шагом, даже не чувствуя, как ее ноги касаются пола, а когда пальцы ее наконец легли на холодную дверную ручку, она вдруг осознала, что и вовсе не помнит, как добралась до двери. — Господи, сестренка, ты что, целый день проревела? Едва ли она успевает открыть дверь, как Турбо тут же переступает порог, прижимая ее к своей груди. Теплой и крепкой. Только вот запах другой. Чужой. И плакать от этого хотелось лишь еще больше. И она плачет. Плачет, утыкаясь мокрым лицом в его грудь, пока он гладит ее по голове и шепчет что-то на ухо. Только вот это не помогает. Она плачет. Все еще так же сильно. Уже спустя несколько минут они оказываются на кухне, где Турбо битый час пытается донести до нее золотое «правило шестерки», только вот Лика его совершенно не слышит. Хотела бы, да не может. Ее взгляд рассеянно скользит по полу, но она ничего не видит. Мысли тянутся одна за другой, спутанные, темные, тяжелые, как густой туман. Где-то на заднем фоне звучит голос Турбо – ровный, настойчивый, он что-то объясняет, раз за разом повторяя одни и те же слова, но до нее они доносятся глухо, словно сквозь толщу воды, как далекое эхо, теряющееся в пустоте. — Лика, ты меня слышишь? Она молчит. Ее мертвый взгляд по-прежнему прожигает дыру в полу, давая ему понять, что мыслями она совсем не здесь. — Лика, послушай меня, — Турбо поднимается со своего места, опускаясь на корточки около ее ног, и неожиданно берет ее руки в свои, словно бы пытаясь обратить ее внимание на себя. — Ты должна сосредоточиться, ладно? Завтра все будет зависеть только от тебя. Преимущество будут иметь именно твои показания, потому что ты собираешься обеспечить ему алиби, понимаешь? Выйти сухими из воды не выйдет, но, если ты постараешься, то все это можно будет списать на самооборону или убийство по неосторожности, а это уже можно будет квалифицировать как «условку». Ты ведь не хочешь, чтобы его засадили на восемь лет? И последняя его фраза вдруг звучит словно удар обухом по голове. Она замирает, словно что-то тяжелое и острое вдруг пробивает ее сознание, заставив резко вернуть себя к реальности. Его вопрос эхом отзывается в голове, пока ледяной страх вновь сковывает ее тело по рукам и ногам, заставляя ощутить свою никчемность в полной мере. — Действительно, — вдруг даже как-то грубо прыскает Лика. — С чего бы мне вдруг хотеть, чтобы убийцу моего брата засадили на восемь лет? Слова эти слетают с ее губ сами собой. Внутри что-то неприятно сжимается, а взгляд ее темнеет, словно бы она вдруг осознает, что только что нарушила какую-то невидимую грань. Словно бы только что она его предала. — Брось, ты ведь сама в это не веришь, — совсем обыденным тоном отвечает Турбо, прекрасно осознавая, что сказанное ею явно было брошено в сердцах, не более. — Не верю? Или не хочу верить?.. Но ее вопрос остается без ответа. Впрочем, уже через несколько минут ему все же удается завладеть ее вниманием, а лишние эмоции и мысли уходят на второй план, уступая место здравому рассудку, который, несмотря на всю внутреннюю боль, принимается холодно анализировать ситуацию. — Первое и самое главное правило: ничего не подписывать. С тебя возьмут показания, а затем попросят их подписать. Будут убеждать, что это «естественная процедура», которую подписывают все, но ты даже ручку в пальцы брать не должна, понятно? Она лишь утвердительно кивает в ответ. — Второе, не менее важное: не начинать разговор первой. У «мусоров» есть золотое правило: «кто начал диалог первым, тот и проиграл допрос». Заходишь, садишься напротив следака, и ждешь, пока он сам начнет разговор. Даже не здороваешься. Лика вновь покорно кивает. Спустя полчаса Турбо раскладывает по полочкам все шесть правил, уделяя особое внимание деталям и нюансам каждого из них. Теперь она не просто слушала его, а понимала, что уже завтра утром каждое из этих предостережений и правил будет решать его судьбу, поэтому она внимательно запоминала каждую деталь: когда и как сидеть, что и как говорить, и, главное, что делать. 1. Ничего не подписывать. 2. Не начинать разговор первой. 3. Сдерживать свои эмоции. 4. Не верить обещаниям следователя. 5. Игнорировать фразы «Я хочу помочь тебе», «Я верю тебе» и др. 6. Не вестись на уловку про «неоспоримые доказательства». Они заканчивают лишь ближе к полуночи, когда она трижды повторяет Турбо каждое из усвоенных правил, наверняка давая понять, что завтра все пройдет как следует. — Тебе нужно поспать, ладно? Завтра ты должна выглядеть естественно, чтобы не походить на девчонку, которая нервничала и рыдала всю ночь. — А еще я тебе что-нибудь должна? — ее взгляд вновь пустой, а голос мертвый. Она опирается о стенку около входной двери, пока Турбо возился со шнурками на своих кроссовках. — Лика, пожалуйста, не иронизируй. Мы здесь все заинтересованы в том, чтобы завтра после допроса его не направили прямиком в изолятор, не так ли? — Ладно. Как скажешь, — она лишь безэмоционально пожимает плечами, даже не глядя на него. — Отдыхай. Завтра утром я зайду за тобой. Будь готова к восьми, — он обнимает ее, ободряюще поглаживая по спине, а затем уходит. И она вновь остается одна. Со своими мыслями и эмоциями. С неугасающей болью. С этой огромной дырой где-то глубоко внутри. Она не двигается. Так и стоит посреди коридора, ощущая, как пространство вокруг нее снова сужается, как все вдруг снова становится тяжелым и пустым. Ее дыхание постепенно сбивается, и все, что остается, – это боль, которая не проходит. Эта дыра внутри растет, а она даже заполнить ее ничем не может, как бы ей не хотелось. Она медленно опускается на кровать, закрывает глаза, но сон не приходит. В голове все повторяется: слова Турбо, ее брат, все, что случилось, и все, что еще лишь предстоит. Вся эта тяжесть давит невыносимым грузом, так и не позволяя ей уснуть этой ночью.утро следующего дня
08:31
Она сидит на жестком деревянном стуле в дальнем углу плохо освещенного коридора, уперев ладони в колени. Стены выкрашены тусклой серо-зеленой краской, потолок низкий, с мерцающей лампой, что лениво потрескивает, лишь усиливая ощущение гнетущего ожидания. Рядом, чуть привалившись спиной к стене, сидел Турбо. Он выглядел расслабленным, даже слишком. Будто он был здесь уже тысячу раз, и наперед знал обо всем, что ожидало ее за этой роковой дверью. На двери напротив висела слегка потертая табличка: «Старший оперуполномоченный. Майор милиции», а чуть ниже – фамилия, которая ей ничего не говорила, но от которой почему-то все внутри сжималось сильнее. Еще этой ночью она была полна решимости, а уже сейчас ее сердце колотилось слишком быстро, а где-то в животе поселилась противная пустота. Пальцы казались ледяными. Взгляд ее был прикован к закрытой двери, за которую ее вот-вот должны будут вызвать. За которой прямо сейчас свои показания давал он. От одной лишь мысли о том, что вот-вот им вновь придется столкнуться лицом к лицу, все ее внутренности скручивались в тугой узел, оседая тяжелым комом где-то внизу. — Расслабься, — негромко бросает Турбо, даже не поворачиваясь к ней лицом. — О третьем правиле еще не забыла? Лика молча сглатывает. Правило №3: сдерживать свои эмоции. Расслабиться? Сдерживать эмоции? Прямо сейчас? Когда у нее в голове буквально звенит от напряжения? Но снаружи она все же заставила себя кивнуть. Где-то в глубине кабинета послышались шаги, а затем щелкнула дверь, когда она поняла: сейчас. Когда на пороге кабинета появляется он, Лика резко застывает, словно ее окатили ледяной водой. Он так же замирает, едва сделав шаг в коридор, когда их взгляды наконец пересекаются. Он выглядит уставшим, но спокойным – привычная сдержанность, за которой она когда-то находила опору, теперь казалась чужой и пугающей. На секунду в его глазах мелькает что-то, что она не может распознать – усталость, сожаление, немой вопрос? Или же ей просто хотелось там что-то увидеть?.. Ее сердце сжимается так сильно, что становится трудно дышать. Любовь к нему никуда не делась, только вот теперь между ними была пропасть. Он убил ее брата. Она это знала. Знала, но все равно собиралась лгать. Лгать ради него. Она хочет отвести свой взгляд в сторону, но не может. Хочет сказать что-то, но слова застывают в горле. Все, что оставалось, – смотреть в эти знакомые, родные глаза, и ощущать, как внутри что-то медленно рушится. Проходит несколько секунд, прежде чем вслед за Зимой из своего кабинета выходит высокий мужчина в форме средних лет. Он изучающим взглядом сканирует Лику с ног до головы, заставляя ее чувствовать себя долбанным товаром на прилавке гастронома. — Анжелика Веснова, — интонация его голоса звучала столь странно, что так сразу было и не разобрать, вопрос это или утверждение. — Проходи в кабинет. На этих словах внутри все сжимается. Будто невидимая петля лишь туже затягивается на ее горле, не позволяя нормально дышать. Ноги ее словно налиты свинцом, но все же она заставляет себя подняться и сделать шаг вперед. Там, за дверью, ее ждет что-то холодное, бесповоротное, что-то, от чего не отмахнуться и не спрятаться. Она делает еще шаг – в груди неприятно тянет, будто что-то внутри нее протестует. Только вот пути назад уже не было. Как только Лика переступает порог, время будто меняет ход – все вокруг замедляется. Казалось, Зима провел в этом кабинете всего несколько минут, но теперь она и сама понимала, что время внутри этих стен словно бы шло иначе. Кабинет давит на нее с первых же мгновений. Тяжелый, застоявшийся воздух пахнет чем-то приторным – табачным дымом, старой бумагой и металлической горечью канцелярских скрепок. У стены громоздится массивный письменный стол, на котором в хаотичном порядке разбросаны папки, какие-то исписанные листы и пустая стеклянная пепельница с обугленными краями. За столом уже сидел мужчина – его фигура казалась крупнее, чем в коридоре, а взгляд его был тяжелый, словно камень. Лика ощущает, как ее охватывает гнетущее чувство, будто стены приближаются, а потолок становится ниже. Время тянется, сердце стучит в груди гулко и неровно. Она даже не сразу замечает, что сжала руки в кулаки, до боли впиваясь ногтями в собственные ладони. Правило №2: не начинать разговор первой. — Садись, — наконец раздается холодный, почти механический голос, и от спокойствия его вдруг становится только хуже. Лика не произносит ни слова, но все же покорно занимает свободное место по противоположную сторону от его стола. Молчание растягивается, заполняя собой весь кабинет. Она сидит ровно, стараясь не выдавать ни страха, ни напряжения, но внутри все сжимается в тугой узел. Майор скользит по ней пристальным, оценивающим взглядом, словно бы пытаясь отыскать ее слабые места, прежде чем приступить к допросу. На его лице нет ни раздражения, ни любопытства – только холодная, отстраненная сосредоточенность, как у человека, который привык просчитывать каждого своего* * *
— Хочешь, я сегодня побуду с тобой? Скрипучие двери лифта смыкаются за спиной, когда они расходятся по разным сторонам. Лика слышит его вопрос не сразу. Она вдруг просто замирает напротив входной двери, словно внезапно позабыв, зачем она вообще сюда пришла. Рука с ключами так и остается висеть в воздухе, но ни сил, ни желания провернуть замок у нее нет. Все, что было внутри, сгорело еще там, у участка, и теперь осталась лишь пустота, глухо отдающаяся в груди. Позади слышится тихий вздох, а затем шаги. Турбо подходит ближе. — Лик?.. — Хочу, только… ты не думай, что я тебе повод даю, ладно? Несколько секунд он просто молчит, словно бы до него не сразу доходит. — Блин, да ты пока не сказала об этом, я как-то и не думал. Какой еще повод? Ты – девчонка моего лучшего друга. — Бывшая, — тут же вставляет Лика. — Бывшая девчонка, — она медленно переводит свой взгляд на Турбо, вдруг ощущая, насколько сильно ей не хотелось сегодня оставаться одной. Когда Лика наконец открывает дверь, она чувствует, как воздух в коридоре становится тяжелым, как будто вся тяжесть сегодняшнего дня вдруг обрушивается на ее плечи. Все вокруг кажется размытым, словно в тумане. Она едва ли контролирует собственное тело, переступая порог пустой квартиры. Ноги будто не слушаются, а каждый шаг дается с трудом. Время теряет свою структуру и замедляется. Она не помнит, как добирается до гостиной. Не помнит, как садится на диван. Словно робот, что не контролирует собственное тело, потому что каждое его движение запрограммированно и отточено до мелочей. Промерзшие ладони тяжело ложатся на колени. Взгляд ее пустой, а глаза – холодные и безжизненные. Тело ее вдруг становится невесомым, как и ее мысли. В голове пустота, внутри пустота, на душе пустота. Пустота, которая обвивает ее с головы до ног, пеленая в свои объятия. Уже через несколько секунд Турбо присаживается около нее. Он ничего не говорит. Не произносит ни слова. Просто сидит рядом, ощущая, как ее отчаянная, но молчаливая боль пронизывает воздух. Но он все так же молчит, понимая, что любые его слова лишь усугубят то, что и так уже было невозможно исправить. Проходит несколько минут, прежде чем горячие слезы стекают по ее щекам, но она даже не всхлипывает. Это вдруг происходит само собой, как нечто неизбежное. Турбо осторожно, почти робко, кладет руку ей на плечо. Он вдруг чувствует, как ее тело сжимается от боли, но она не отстраняется. В какой-то момент она вдруг забирается на диван с ногами и кладет голову ему на колени, сворачиваясь в крошечный комок от боли, словно бы это могло хотя бы немного ее унять. Она больше не сдерживается. Тихие, почти глухие рыдания сотрясают ее плечи, а слезы одна за другой стекают по лицу, пропитывая ткань чужих брюк. Она плачет до боли в груди. До боли в горле. Совсем скоро ее лицо опухнет. Совсем скоро ее дыхание начнет сбиваться, а голова будет раскалываться от боли. Совсем скоро у нее просто не останется сил. Останется лишь пустота, разливающаяся внутри тяжелой, вязкой чернотой. — Господи, Валер, я так сильно его люблю, — ее голос дрожит, а едва уловимые слова тонут в плаче. Она захлебывается собственными слезами, но остановиться не может. Плач разрывает ее изнутри, выворачивает наизнанку, оставляя лишь опустошенность и боль, которой, кажется, нет конца и края. Горячие слезы текут по щекам, тонкой пленкой покрывая ее губы, соленые и горькие. Рыдания сотрясают ее тело. Совсем скоро оно становится слабым. Чужим. Ей холодно. Холодно до дрожи, до ломоты в костях. Турбо нежно гладит ее по волосам, повторяя это движение снова и снова, словно бы оно могло прогнать всю ту боль, всю пустоту, что терзали ее изнутри. Он даже не пытался заговорить с ней. Да и что тут можно было сказать? Он просто был рядом, позволяя ей выплакать все то, что она так долго держала в себе. Вскоре время теряет значение. Лика не знает, сколько она так лежит – минуты, часы?.. Казалось, что весь мир вдруг сузился до этих осторожных, почти невесомых движений его руки, до мерного биения сердца, которое она едва слышала, прижимаясь щекой к его колену. Слезы все еще текут по ее лицу, но уже гораздо тише, без прежней силы. Она вымотана, опустошена до предела. Ее голова тяжелая, а мысли путаются, растворяясь в общей усталости. Где-то внутри еще теплится глухая боль, но рыдания постепенно затихают, оставляя после себя лишь сухие, болезненные всхлипы. Турбо все так же молчит. Его пальцы все так же скользят по ее волосам, не останавливаясь ни на секунду. Он не пытается ее утешить, не говорит, что все пройдет. Он просто остается рядом, согревая ее своим присутствием, пока она медленно, но верно проваливается в вязкий, изматывающий сон. ♪ Свидание – Я и твой кот ♪ когда она ложилась спать он догонял ее во снах
