all i wanted was you

вс, 12 февраля 1989 г.

Ж/Д станция Казань-Пассажирская

22:03

      — Сколько там до отправления? — Лика в очередной раз зевает, прикрывая рот ладонью. Ее голова покоится на плече у Зимы, пока она сидит у него на коленях, ведь кто бы мог подумать, что в воскресный вечер на Казанском вокзале будет такое столпотворение, что людям буквально придется сидеть на собственных чемоданах, а то и на полу. И вот куда они только все едут?       — Что, уже устала? — он улыбается, поднимая взгляд на огромный циферблат, что висел над огромным указателем с надписью «Выход к платформам». — До отправления двадцать семь минут. Наш поезд еще не объявляли.       — Я бы, может, и не устала, если бы кто-то не гонял меня на тренировке два с половиной часа с утра пораньше. Мог бы и сжалиться надо мной сегодня.       Тактика нападения – правильное применение техники и целесообразно выстроенных приемов для победы над соперником.       — Прости, но, мне почему-то вдруг показалось, что моя девушка вчера была безумна расстроена тем фактом, что нашу тренировку по ее самообороне пришлось заменить моей тренировкой по языковому искусству. Кстати, ты знала, что залог успеха любой тренировки – это строгая дисциплина и регулярность? Любой тренировки, Синеглазка.       — Господи, да замолчи уже наконец — Лика со всей силы бьет его по плечу, а он лишь смеется. Она в смятении оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что их наверняка никто не слышал (словно бы это имело значение), а он по-прежнему смеется. Она краснеет, сгорая от стыда, вот-вот готовая провалиться под землю, а он все еще смеется. Вот же…       — И вообще, я уже нормально самообороняюсь, понятно? — в ее голосе даже сквозят легкие нотки обиды.       — Да неужели? — он словно бы подначивает ее, мол «не верю».       — Да!       — Точно-точно? — все так же продолжает стебаться Зима.       — Лика, можно тебя на пару слов?       Очередное «Да» так и не успевает слетать с ее губ, когда она переводит взгляд на знакомый голос. Турбо.       — Вот сейчас и проверим, — с какой-то двусмысленной ухмылкой на губах выдает Зима, склоняясь к ее уху. — Уложишь его контрприемом от задней подножки?       — О, да пошел ты, — Лика смеряет его недовольным взглядом, явно не оценив глупой шутки, а он снова смеется. Просто невыносимо. Она все так же неуверенно поглядывает на Турбо, даже с места не двигаясь.       — Все нормально будет. Иди, — он нежно целует ее в щеку, мягко оглаживая ладонью гладкое бедро.       — Легко тебе говорить, это ведь не тебя он смеряет взглядом, словно бы ты ему всю жизнь испортил.       — Лика, — Зима тихо смеется, качая головой.       — Не называй меня так.       — Что?       — Не называй меня по имени. Мне нравится.       — Теперь ты понимаешь, каково это? — он довольно улыбается, убирая прядь ее волос за ухо, прежде чем она наконец поднимается на ноги, направляясь в сторону Турбо, а дурацкая паника в ее груди разрасталась лишь еще больше с каждым новым шагом, что сокращал расстояние между ними, пока наконец они столкнулись лицом к лицу на расстоянии вытянутой руки. Сейчас он снова посмотрит на нее этим взглядом. Снова заикнется о том, что он крыса «хадишевских». Снова даст ей понять, что ей среди них не место.       — Лик, я тут хотел… — он запинается на полуслове. Замолкает. Мнется. Его голос полон неуверенности. Казалось, что чувствовал он себя даже похуже Лики. Видела ли она его таким прежде? Видел ли его таким хоть кто-нибудь? — Я хотел… — он снова запинается. Даже его взгляд мечется по сторонам, цепляясь за лица и спины прохожих, лишь бы не смотреть ей в глаза.       — Хотел извиниться, только вот пацаны не извиняются?..       Он улыбается, когда она произносит все за него.       — Типа того. Я…       — Да не нужно ничего говорить, Турбо. Все в порядке, правда, — и ей просто хочется закончить этот неловкий диалог поскорее. Хочется поскорее вернуться обратно на колени к Зиме и не думать о том, что это они с Адидасом вынудили его стоять здесь и извиняться (потому что так решило какое-то там «большинство»), когда сам он того не хотел вовсе.       — Я все же скажу, ладно? — даже его голос вдруг резко меняется. Звучит твердо и решительно, словно бы что-то вдруг изменилось за считанные секунды. На этот раз он смотрел ей прямо в глаза. — Я правда проебался. Я проебался, и мне искренне жаль, что я необоснованно спускал на тебя всех собак. Ты… столько раз помогала мне. Когда уже знала, что я из «универсамовских». Знала, что тебе даже общаться со мной нельзя, но все равно помогала. Думаю, если бы ты действительно хотела, то уже давно натравила бы на нас «хадившевских», верно? — он вдруг заглядывает ей за спину. Его взгляд устремлен на лучшего друга. — А еще, я… видел его. Рядом с тобой, и без тебя, и знаешь… первый вариант мне нравится куда больше, — он вдруг улыбается. — И я хочу, чтобы ты знала, что я не жалею о том, что помог тебе в тот вечер.       В груди что-то странно сжимается. Даже дышать вдруг становится как-то сложно. Она сдается. Сдается, и сама бросается на него с объятиями, позволяя своему телу действовать отдельно от разума.       — Спасибо, — ее голос дрожит сквозь подступающие к горлу слезы. Она так сильно ему благодарна. Она чувствует, как его руки обнимают ее в ответ, и от этого вдруг становится легче. Она успокаивается.       — Эу, может, хорош там? — вдруг откуда-то доносится голос Зимы, что уже ускоренным шагом двигался в их сторону. — Ты извиниться там собирался, или девушку у меня отбить?       — Ладно, Лик, я пойду, а то здесь… — Турбо смиряет друга намеренно пренебрежительным взглядом, словно бы беря на слабо, — неуверенностью в себе запахло, — он улыбается уголком рта, якобы ненарочно задевая его плечом.       — Господи, да что с тобой? — она нежно обхватывает его лицо обеими ладонями, заставляя посмотреть на себя.       — Что он тебе здесь наплел? — но он даже не слушает ее. Он все еще тяжело дышит. Все еще смотрит Турбо в спину, не поддаваясь на ее уловки.       — Вообще-то, это твой друг. До этого момента я даже почти была уверена в том, что лучший, знаешь.       — Что он тебе наплел? — едва ли не по слогами повторяет он, а челюсти его вдруг непроизвольно сжимаются от нахлынувшей злости.       — Ничего. Ничего не наплел, представляешь? — она вдруг приподнимается, оставляя на его щеке мягкий поцелуй, а когда он наконец переводит свой взгляд на нее, то нежно касается его губ своими, чувствуя, как возникшее на ровном месте напряжение наконец освобождает его тело.       — Пойдем. Вы пока здесь зажимались, наш поезд уже объявили.       — Слушай, я когда-нибудь уже говорила тебе о том, что никогда в жизни не выйду замуж за ревнивого парня? — Лика улыбается, переплетая их пальцы.       — То есть, Турбо ничего не светит? Здорово, теперь я могу быть спокоен.       Еще до отправления поезда, в плацкартном вагоне «универсамовских» начинаются едва ли не словесные бои за право занять лучшие места не то у окна, не то на верхней полке, не то поближе к концу вагона, чтобы «курить было проще бегать».       — В Москве «поднимемся» – обратно в купе поедем, — вдруг с какой-то двусмысленной интонацией протягивает Турбо, якобы скрытый посыл его слов здесь был очевиден не для всех. Так и было. По крайней мере, для Лики.       — «Поднимемся»? — вдруг все же решает переспросить она, с недоверием поглядывая на протянутую руку Вахита, что уже «забил» за ними одну из верхних полок.       — Забей, Синеглазка, — Зима неоднозначно подмигивает ей, мол «да херня это» и нежно касается ее плеча пальцами свисающей руки.       — Нет уж, я все же хочу знать. «Поднимемся»? Это как же еще? — она скидывает с плеча чужую руку и с недоумением во взгляде оборачивается на Турбо, словно бы вот сейчас он расколется и выдаст ей все как на духу (ага, как же).       — Просто притворись, что ты этого не слышала, — вдруг где-то за спиной проносится голос Наташи, шагающей вдоль вагона к свободным местам.       — Притвориться, что… не слышала?       — Поверь, тебе самой же легче будет, — она улыбается, прежде чем они с Адидасом скрываются за стенкой соседнего блока.       Еще несколько секунд Лика находится в дурацком оцепенении собственных мыслей, обдумывая сказанное подругой. Притвориться, что не слышала. Легче будет. А это точно были слова Наташи? Ее лучшей подруги? Той самой, что походила на ангела во плоти, пресекающий любой из смертных грехов? Той самой, что сейчас так просто предлагала ей закрыть глаза на очевидные проблески чего-то излишне незаконного в словах Турбо?       Она вдруг выпадает из реальности, принимаясь раскладывать по полочкам фрагменты собственной жизни. Ее родной брат был повязан с криминалом сколько она себя помнит. Она живет в районе, на каждый километр которого ежегодно приходится несколько десятков преступлений с летальным исходом. Она встречается с парнем, образ которого и близко не был прототипом «законопослушного гражданина». Она буквально едет в одном вагоне с десятками парней, воспитанных улицей и понятиями, далекими от моральных.       Эти парни не искали справедливости. Они создавали свою, балансируя на тонкой грани между гордостью и отчаянием. Они выросли среди хриплых голосов дворовых авторитетов. Они выросли там, где не задают вопросов, ответы на которые могут стоить жизни, и не ждут от жизни ничего, что нельзя было бы взять силой или хитростью.       Они – дети мира, где понятие «слабость» давно стерто, а слово «правда» заменено на «выгода». И, несмотря на всю дистанцию, которую ей бы хотелось сохранить, где-то глубоко внутри она чувствовала, этот мир притягивал ее к себе, словно магнит. Она едва успевает уловить момент, когда вдруг осознает, что этот вагон наполнен не просто людьми. Он наполнен судьбами, которые ведут к одним и тем же развилкам – тюрьма, кладбище, или же те серые многоэтажки, в стенах которых однажды и зародился этот феномен.       Теплая рука вдруг вновь касается ее плеча, словно бы приводя в чувство. На этот раз Зима молчит. На этот раз Лика молча берется за его ладонь, взбираясь на верхнюю полку.       Еще прошлой ночью «одиннадцать часов в одном вагоне вместе с Турбо» звучали словно заветный путь к взаимному самоуничтожению. Еще прошлой ночью Лика шутила о том, что «как минимум один из них до Москвы не доедет», а уже сегодня от этих глупых мыслей не осталось и следа. Хоть он и лежал где-то позади, на соседней полке, она более не чувствовала былого напряжения или надменных взглядов, упрекающих ее за то, кем был ее брат. И она все еще была безумно ему благодарна.       Одиннадцать часов в одном вагоне вместе с Турбо. Одиннадцать часов в дороге от Казани до Москвы. Одиннадцать часов в объятиях друг друга, словно бы в этом мире не было места, в котором она ощущала бы себя более правильно. Зима лишь изредка оставлял ее одну, раз в несколько часов спускаясь вниз на очередной перекур, каждый раз возвращаясь к ней с новой парой строк, которые он словно бы вот-вот сочинял на ходу лично для нее.

* * *

ты только помни: я всегда где-то рядом даже в безмолвии серого дня что бы со мной ни случилось, частица меня всегда у тебя

* * *

если думаешь, что мне больно то ты угадала, красавица но я шел за тобой добровольно и скажу по секрету: мне нравится

* * *

я тебя подожду до зимы, до февральских родимых морозов, никому не открою, что ты – моя память, и сердце, и воздух

* * *

мои глаза в тебя не влюблены они твои пороки видят ясно но сердце ни одной твоей вины не видит, и с глазами не согласно       — Не хочу держать это в тайне. Я вовсе не в силах свернуть с пути. Если я – океанский лайнер, то ты… *       — Молчи, — Лика нежно касается пальцами его приоткрытых губ, обрывая очередное четверостишье на полуслове. — Обещай, что не будешь читать стихи, когда я усну. Иначе я заставлю тебя читать их по второму кругу.       Но он лишь улыбается в ответ, не произнося ни слова. Он бережно обхватывает ее руку за запястье, оставляя на холодных пальцах несколько нежных поцелуев, прежде чем коснуться ее губ своими. Прежде чем позволить ей уснуть на медленно вздымающейся груди под звуки собственного сердцебиения.

пн, 13 февраля 1989 г.

г. Москва, Казанский вокзал

09:46

      — Концерт ровно в шесть, все помнят? — Адидас стоит во главе «Универсама», раздавая указания, пока большинство из ребят уже оживленно оглядываются по сторонам, ведь многие из них видели столицу впервые. — «Москворечье», Каширское шоссе. Надеюсь, дорогу на пальцах никому объяснять не надо? По карманам не шарим, на проблемы не нарываемся, и помним, что мы не дома. Нет никакого желания портить сегодняшний день экскурсиями по столичным малявникам. Всем все понятно? — Вова замолкает на долю секунды, окидывая беглым взглядом ребят, но никто и слова не произносит. Все здесь понимают: спорить бессмысленно. — Если у кого много вещей, то можно забросить сумки в камеру хранения. В гостиницу заселяемся после концерта. А теперь все, свободная программа ровно до шести. Вольно.       Лика замечает, что ребята, словно бы, и впрямь выдыхают, принимаясь распадаться на мелкие группы (преимущественно по возрасту), когда кто-то вдруг неожиданно наваливается на них с Зимой со спины, удобно вклиниваясь посередине. Крепкая ладонь Турбо опускается на ее плечо, когда вторая оказывается на плече у Зимы.       — Ну что, куда погоните? А то пацаны там в автоматы порубиться хотят, а меня это не особо втыкает. У нас и дома этого дерьма валом.       — Идей не много, но, в кино вот хотели сходить, — первой отзывается Лика.       — Слушай, точняк. В Москве ведь всяко западного барахла побольше крутить должны, а? Ну, типа какого-нибудь «Бэтмена» или «Индианы Джонс». А то вся эта муть про любовь и семейные ценности уже поперек горла стоит.       — Турбо, ты не понял, — вдруг перебивает друга Зима. — Мы в кино хотели сходить.       И эта его интонация, с которой он делает акцент на этом дурацком слове из двух букв, вдруг заставляет Лику провалиться под землю. И даже это чувство кажется ей каким-то до боли знакомым, словно бы она уже его проживала. Например, в детстве? Когда добренькая тетя за столом спрашивает, не хочешь ли ты еще один кусочек торта, ты соглашаешься, а после тут же ловишь на себе недовольный взгляд мамы, мол «тебя что, дома не кормят?», и тебе вдруг становится так совестно, что хоть под стол прячься, ей-богу.       — О, это типа…       — С нами пойдешь? — тут же отзывается Лика, пока Валера не успел сообразить, что к чему, и, хоть она и замечает во взгляде Зимы очевидное недовольство, которое тот даже скрыть не пытался, виду все равно не подает.

Кинотеатр «Октябрь»

10:47

      — Ну и на кой черт ты его с нами потащила? — наконец выпаливает Зима, пользуясь случаем, пока Турбо занимает конец очереди у билетной кассы, оставляя их наедине. Даже его вражеская интонация звучала так, словно бы он ждал этого момента всю свою жизнь, ничего не говоря о темной радужке карих глаз, которая в моменты подобной ненависти сливалась со зрачками, превращая его глаза в омуты, наполненные гневом.       — А ты собирался вот так просто бросить своего лучшего друга?       — Ага, пропадет ведь бедолага, — не без сарказма выплевывает Вахит. — Господи, Лика, да он бы уже на первой станции кого-нибудь склеил, а потом бы еще и на концерт ее притащил.       — Слушай, чем это таким ты собирался заниматься в кино, что Турбо тебе уже вдруг мешает?       Но Зима молчит. Не произносит ни слова. Понимает, что ответа у него-то и нет. Что вспылил он на ровном месте, да и в самом деле…       — Ничем, — наконец выпаливает он как на духу. — Я просто наедине хотел побыть, понятно?       — Одиннадцати часов тебе не хватило? — с неоднозначной улыбкой на губах спрашивает Лика, словно бы подстрекая его.       Но он снова молчит. Неужели обиделся? Да нет, быть этого не может. Но она все же решает не испытывать судьбу. Тут же делает пару шагов навстречу, кладет ладонь на теплую щеку, и нежно касается его губ своими. И каждый их поцелуй ощущался совсем иначе, когда именно она делала первый шаг. В такие моменты он терял контроль над собой, уступая ее мягкой настойчивости. Ее движения были непринужденными, но обезоруживали за считанные секунды. Она никогда не торопилась – касалась его так, будто у них было все время мира, и было в этом что-то волнующее, почти магическое: ее инициатива превращала обычный поцелуй в нечто большее, чем прикосновение губ, – в молчаливый диалог, наполненный ощущением полного доверия и невидимой близости.       — После свадьбы я предоставлю тебе такую возможность, поверь, — наконец шепотом произносит Лика, стоит только их губам разомкнуться.       — Вау, а что, в меде уже добавили факультатив по подхалимажу? — и он наконец улыбается, давая ей понять, что все в порядке.       — Мест для поцелуев не было, но седьмой ряд ведь тоже неплохо? — вдруг доносится голос Турбо, что уже направлялся к ним с тремя билетами в руках. — Одиннадцатое, двенадцатое и тринадцатое, — он поочередно вручает им по одному билету, озвучивая каждое место.       — Двенадцатый мне гони, — и голос Зимы звучит словно приказ, а не просьба. Просто ставит перед фактом и буквально вырывает злосчастный билет на двенадцатое место из рук друга.       — Тебе настолько принципиально? — вдруг спрашивает Лика, явно недоумевая от мотивов его поступка.       — Да он просто зассал, что я тебя в темноте за коленки лапать буду, — тут же расставляет все по полочкам Турбо. И Лика смеется, принимая сказанное за безобидную шутку, пока по взгляду на Вахита вдруг не понимает, что Валера-то попал в самую точку, а вот его глупые шуточки над чувствами лучшего друга были равносильны рукопожатию с дьяволом.

Измайловский парк

14:07

      — Стреляла когда-нибудь?       — Было дело. Из АПС. **       — Выходит, с пневматикой справишься?       — Так ты сомневаешься во мне, или вызов бросаешь?       — Вы там пока базарите, я уже почти сорок очков срубил. Просто держу в курсе, что пока лидирую я, — вдруг доносится голос Турбо, прежде чем слух подрезает свист очередного выстрела по жестяной банке.       — На желание? — в карих глазах напротив сквозит явный азарт. Они даже к позициям подойти не успели, а Зима уже упивался чувством предстоящей победы, обдумывая свое желание.       — На желание, — без малейших сомнений отрезает Лика, явно не желая уступать его самоуверенности.       Небольшой тир находился на окраине Измайловского парка, скрытый за густыми деревьями и выцветшим от времени деревянным забором. Даже воздух в этом месте был пропитан слабым запахом пороха и масла, вперемешку с ароматом мокрой земли после утреннего дождя.       Длинные ряды мишеней тянулись вдоль дальней стены, выкрашенной в облупившийся зеленый цвет. Среди мишеней были жестяные банки, подвешенные на веревках, классические мишени в виде кругов с очками от одного до десяти, и даже несколько плоских фигурок животных, что плавно двигались по узким рельсам друг за другом.       На деревянном прилавке для всех желающих лежали стандартные пневматические винтовки с потертыми прикладами и гладкими стволами, что блестели в тусклом свете ламп.       — Ну что, готова? — Зима с улыбкой протягивает ей одну из винтовок, с ухмлыкой вглядываясь в ее лицо. Его карие глаза блестят от предвкушения. Лика с осторожностью принимает протянутое оружие, чувствуя в руках холодный металл и шершавую текстуру приклада. Винтовка и впрямь оказалась тяжелее, чем она ожидала. Чего уж там, в разы тяжелее АПС, из которого ей доводилось стрелять.       — Не так, — вдруг неожиданно произносит Вахит, прежде чем встать у нее за спиной. Его голос более не был пропитан высокомерием или надменностью. Он звучал мягко, уверенно. Лика послушно замирает на месте, когда он осторожно берет ее за локти, поправляя их положение. Теплые пальцы легко касаются ее рук, ловко направляя их, чтобы найти правильный угол. — Локти чуть ближе к телу, — его шепот приятно ласкает ухо. Казалось, он прижимался столь близко, что она буквально могла ощутить тепло его дыхания на своей коже.       — Ага, — как бы невзначай кивает она, чтобы создать мнимую видимость того, что она и впрямь сосредоточена на его словах и действиях, когда их чрезмерная близость буквально сбивала ее с толку.       Зима помогает ей прижать приклад к плечу, аккуратно проверяя, как она держит оружие. Его пальцы на мгновение задерживаются на ее руках, словно бы поправляя хват.       — Теперь прицеливайся, — наконец продолжает он, указывая на мишени. — Видишь вон ту банку? Представь, словно бы ты хочешь смахнуть ее легким движением.       — Думаешь, это так просто? — вдруг усмехается Лика, но все же повинуется и послушно выравнивает винтовку.       — Именно. Если будешь слишком напрягаться, то ничего и не выйдет, — его голос все еще был спокойным, а тон – уверенным. — Смотри. Видишь мушку? Совмести ее с мишенью.       Сложно. Все еще слишком сложно. Если бы прямо сейчас кто-нибудь спросил ее об анатомии коронарных сосудов или регуляции водно-электролитного баланса, то она бы справилась с этим заданием куда лучше, нежели с указаниями Зимы, который хоть и не требовал от нее ничего невозможного, все еще сбивал ее с толку своим хриплым шепотом и такой непозволительно близкой дистанцией.       От переизбытка эмоций ее пальцы вдруг неожиданно вздрагивают на спусковом крючке, но он, замечая это, лишь мягко накрывает ее руку своей.       — Не торопись. Задержи дыхание на секунду, сосредоточься, и только потом нажимай.       На этот раз она повинуется. Медленный вдох, прицел, выстрел. Одна из подвешенных банок в конце помещения вдруг качнулась, а затем с громким звоном упала на землю.       — Смотри-ка, ты и впрямь прирожденный стрелок, — с улыбкой произносит Зима, прежде чем отступить на пару шагов назад, давая Лике немного пространства.       — У меня был хороший инструктор, — она мягко улыбается ему в ответ, наблюдая за тем, как он отходит в сторону, занимая соседнюю позицию по правую сторону.       — Тогда покажи, что ты усвоила, идет? Но предупреждаю: в бою я тебя не пожалею. На кону желание, — с усмешкой добавляет он, указывая на ряд мишеней в конце помещения.       — Я, вообще-то, не собираюсь проигрывать, — едва ли не передразнивает его в ответ Лика, слегка подгибая ноги в коленях, чтобы получше упереться локтями в стол.       Первые выстрелы без его поддержки даются ей с определенным трудом. Некоторые из них и вовсе уходят в «молоко», пока Зима в полуметре от нее без единой промашки зарабатывает одно очко за другим, кажется, и впрямь не собираясь ей поддаваться. Каждое его движение было спокойным, уверенным, словно бы винтовка была продолжением его руки. Словно бы он месяцами и годами оттачивал свое безупречное мастерство, но вот где?       Ее взгляд внезапно падает на Турбо, что уже «отстрелялся», отложив оружие в сторону, а теперь воодушевленно наблюдал за их поединком, подсчитывая очки друга. Секунда-две, и она вновь занимает освоенную стойку. Локти чуть ближе к телу, колени слегка согнуты, приклад упирается о плечо.       Первый выстрел – банка звонко падает на пол. Второй — четкое попадание в восьмерку круговой мишени. Она расслабляется, сосредотачивается, чувствуя, как в висках пульсирует кровь. Каждый выстрел отдается легким толчком в плечо, но это чувство лишь подзадоривает ее к продолжению.       — Ты, небось, уже и желание придумала? — вдруг неожиданно подначивает Зима, отмечая ее внезапную оживленность.       Их поединок продолжался вот уже пятнадцать минут. Они без конца обменивались колкими фразами, поддразнивая друг друга, пока Турбо вел гласный подсчет очков сразу за двоих, громко комментируя каждый удачный выстрел и неудачу с одинаковым энтузиазмом.       — Последний выстрел, — наконец сообщает он, когда их заработанные с Зимой очки равняются в счете. — По сто десять очков на каждого. Даю по последнему выстрелу в классическую мишень на каждого.       — Дамы вперед? — с улыбкой выдает Зима, уж явно пропуская ее впереди себя не из вежливости.       Лика показательно закатывает глаза, но не произносит ни слова. Она в очередной раз задерживает дыхание, сосредотачиваясь на мишени, выравнивает прицел и производит последний выстрел, который приходится чуть ниже центра. Восемь очков.       Ее последний выстрел Зима оставил без комментариев. Да, результат был не безупречен, но, тем не менее, он все еще был слишком хорош, чтобы загадывать наперед и ликовать раньше времени.       Уже через несколько секунд его пальцы привычно проверяют хват, а приклад мягко ложится на плечо. Он медленно выравнивает мушку, совмещая ее с центром мишени. Глубокий вдох, задержка, выдох. Палец легким усилием спускает спусковой крючок. Выстрел свистом разрывает тишину. В следующую секунду мишень вздрагивает, а на ее поверхности остается едва заметная точка. Его выстрел оказался более точным – прямое попадание в десятку. Когда он наконец опускает винтовку, уголки его губ трогает едва заметная улыбка, будто бы это был вовсе не результат его усилий, а нечто само собой разумеющееся.       — Победа за мной, — и уголки его губ приподнимаются в самодовольной улыбке, словно бы Лика и без того не осознавала своего поражения в полной мере.       — Два очка? Это вообще ни о чем, — все же пытается возразить она.       — Победа есть победа, — Зима лишь с улыбкой пожимает плечами.       — Ладно, давай свое желание.       Но в ответ он лишь молчит. Желание свое он-то давно придумал, только вот… Взгляд его вдруг падает на Турбо, стоявшего где-то позади них, прежде чем вновь вернуться к ее лицу.       — Я тебе его потом скажу, — вдруг совсем обычным тоном произносит он, а губы его трогает едва заметная улыбка, от которой Лике вдруг становится совсем не по себе, хоть где-то глубоко внутри она и понимала, что он просто не посмеет загадать ей ничего аморального, что могло бы заставить ее чувствовать себя глупо или дискомфортно.

Кадашевская набережная

16:02

      — Че там по времени? Похавать успеваем? — где-то позади слышался едва уловимый голос Турбо.       До нее доносились лишь обрывки их разговора. Шагая вдоль пустой набережной, она и сама не заметила того, как задумавшись, ускорила свой шаг, опережая парней. Звуки шагов за спиной смешивались с гулом автомобилей, что метались по проезжей части, а сознание ее тем временем было глубоко погружено в рой собственных мыслей. Ей не хотелось оборачиваться или сбавлять темп – в этих минутах одиночества было и что-то успокаивающее, однако, стоило ей отдалиться еще дальше, как голоса и звуки чужих шагов за спиной совсем утихли. Обернувшись, она увидела лишь Вахита, что уже шел ей навстречу более быстрым шагом. Силуэт Турбо, напротив, отдалялся в противоположном направлении.       — Что ты ему сказал? — в ее голосе, как и во взгляде, читалось сквозное недовольство, скрыть которое она даже и не пыталась.       — Ничего, — его губы же трогала легкая улыбка, что в сложившейся ситуации лишь медленно выводила ее из себя. Он понял это сразу. — Просто сказал, что хочу побыть со своей девушкой наедине.       — Господи, — Лика лишь обреченно выдыхает в ответ. — Неужели ты не понимаешь, как для меня важно то, что он наконец стал нормально ко мне относиться?       — Он и будет к тебе нормально относиться.       — Ага, как же.       — Послушай, — на этих словах он нежно обхватывает ее руки своими, мягко оглаживая большими пальцами тыльные стороны ее промерзших ладоней. — Он не из обидчивых, ладно? Я с четырех лет его знаю. Да, он постоянно ворчит. Вечно чем-то недоволен по жизни, из себя выходит на раз-два, но обижаться на ровном месте – это не про него.       Лика лишь недоверчиво молчит в ответ, словно бы все еще протестуя и выражая свое недовольство. Молчит ровно до тех пор, пока не чувствует теплый поцелуй на своем лбу, а затем еще один на переносице.       — Ладно, — все, что она наконец произносит, когда ее губы трогает едва заметная улыбка.       — Пойдем, хочу тебе еще одно место показать.       — А мы точно успеваем?       — Это здесь, на набережной. Мы уже почти пришли.

Лужков мост

16:27

      «Еще одним местом» оказался небольшой пешеходный мост, соединяющий Болотную площадь с Кадашевской набережной через Водоотводный канал.       — Это мост поцелуев.       — Это намек? — с улыбкой спрашивает Лика.       — Нет. Всего лишь одно из его названий.       — Тогда… зачем мы сюда пришли?       Но вопрос, остановленный без ответа, буквально отпал сам собой, стоило им пройтись немного вперед, когда взору открылись целые скульптурные композиции – металлические деревья с десятками и сотнями навесных замков, предназначенные для того, чтобы молодожены (или просто влюбленные люди) вешали на них замки, символизирующие крепость отношений (так называемые «замки любви»).       — Это «деревья любви». «Деревья счастья», «деревья молодоженов», «свадебные деревья», в общем, названий столько, на сколько у людей фантазии хватило. Раньше дерево было всего лишь одно, но место на нем закончилось достаточно быстро, поэтому, пришлось соорудить еще четыре. Думаю, когда и на этих деревьях не останется места, то их начнут ставить просто вдоль набережной.       — Я даже боюсь спрашивать, откуда ты столько знаешь про это место.       — Мой отец сделал матери предложение на этом месте, — наконец поясняет Зима. — Правда, тогда у него не было денег, и ей пришлось принимать кольцо, которое он соорудил из проволоки от шампанского.       — Думаешь, мы сможем где-нибудь здесь отыскать их замок? — с улыбкой спрашивает Лика.       — Навряд ли. Зато сможем запомнить, где мы повесим наш.       — Ты что, хочешь сказать…       Но она даже мысль закончить не успевает, когда он уже снимает с плеча рюкзак, вынимая из него небольшой навесной замок. Тот был простым, но аккуратным: с округлым корпусом, покрытым тонким слоем золотистой краски, что слегка поблескивала в его руке. На одной из сторон можно было заметить гравировку: буквы «Л + В». Буквы были тонкие, аккуратные, едва различимые. Словно оставленные только для тех, кто точно знал, где искать.       — Ты даже гравировку заказал?..       — Заказал? — тут же переспрашивает Зима. — Сам сделал, — он берет ее ладонь в свою руку, осторожно вкладывая в нее маленький, но довольно увесистый замок.       — Для меня такого еще никто не делал, — едва слышно произносит Лика, разглядывая гладкую поверхность металла с размашистой гравировкой, которая теперь казалась ей почти волшебной.       — Хочу верить, что я буду первым и последним, — с улыбкой добавляет он.       С трудом, но им все же удается отыскать свободное место на одном из деревьев в центре моста. Небольшая ветвь с толстой, шершавой корой образовывала идеальный изгиб. Зима осторожно продел дужку навесного замка сквозь идеальную петлю, позволив Лике защелкнуть его поворотом ключа. Казалось, что мягкий металлический звук не просто разнесся вдоль пустого моста. Казалось, что он навсегда осел в памяти. Навсегда отпечатался где-то глубоко внутри. На мгновение они оба замерли. Замерли, глядя на крошечный замок, ставший частью этого дерева. Ставший чем-то гораздо большим, нежели просто куском металла. Теперь он был символом. Символом чего-то большего. Этот маленький замок стал своеобразным оберегом. Символом их любви. Символом их силы – силы быть вместе, несмотря ни на что.       — Перекусить перед концертом не хочешь? — вдруг неожиданно спрашивает Зима, словно бы пару минут назад они вовсе не занимались ничем сверхромантичным.       — Ага, вроде того. Я бы сейчас за милую душу съела какую-нибудь тарелку пельменей или целый пакет перемячей.       — Напомни-ка, почему мы все еще не женаты?       — Потому что ты не взял с собой шампанское, — с улыбкой подначивает Лика.

ДК «Москворечье»

17:50

      80-ые были временами великой перестройки, когда страна переживала перемены, а вместе с ней и музыкальная культура. Такие культовые группы, как Мираж, Ласковый Май, Зодиак и Секрет, стояли у истоков своей славы, а их песни становились гимнами для целых поколений. В то время концерты проходили в ДК, парках, на площадях, и даже в клубах, где собирались сотни людей, желающих погрузиться в атмосферу нового звука.       Те годы были полны энергии, когда на каждый новый хит, звучащий в эфире, откликался целый город, а на концертах по всей стране собирались толпы. Пахло свежей краской и резким воздухом перемен, а каждый день приносил что-то неожиданное – новые тренды, новые звуки, и новые ощущения.       Вот и сегодня, в одном из местных столичных ДК, давала свой очередной концерт группа Мираж. Зал был не таким большим, но до предела заполненным – люди стояли вплотную, создавая атмосферу единства и ожидания. Потолок был низким, со старой штукатуркой, которая от времени слегка осыпалась. Тусклый свет ламп под потолком не создавал яркой иллюминации, но достаточно размыто освещал сцену, на которой к началу выступления уже готовились музыканты. Сцена была простая, без лишних украшений, с несколькими флагами и классическими шторами, что делало ее особенно аутентичной.       В воздухе витал привычный запах дешевого одеколона и табачного дыма, в сочетании с эхом разговоров и чужого смеха. Посреди зала была оставлена небольшая площадь для танцев, где уже совсем скоро молодежь будет активно двигаться в такт музыке, забывая обо всем.       Когда музыка наконец зазвучала, каждый новый аккорд казался ударом в самое сердце, а мощные вокалы, вибрировавшие в воздухе, содрогали не только стены, но и душу. Души сотни людей, что танцевали, толкались, размахивали руками, подпевали любимой группе. Уже спустя лишь пару композиций зал был охвачен необыкновенной энергией – ощущением незабываемого вечера. Образ группы на сцене – яркие костюмы, синтезаторные рифы, блеск, страсть – были не просто музыкой, они были частью жизни, которая захватывала всех, кто оказывался внутри этого пространства этим вечером.       Каждые несколько минут композиции поочередно сменяли друг друга, и с каждой новой композицией толпа вела себя все более и более непринужденно. Более свободно. Более раскрепощенно. Она чувствовала себя более непринужденно, более свободно, более раскрепощенно. Чувствовала себя такой рядом с ним. От ощущения его теплой ладони в своей руке. От его взгляда. От любого лишнего прикосновения. Его улыбка проникала в сознание, подчиняя себе каждую мысль. Заставляя ее сердце биться быстрее. Вокалы, синтезатор, яркие огни со сцены – все это накрывало ее с головой, но более не имело такого значения, как он. Он был близко, совсем рядом, и с каждым его движением, с каждым его взглядом, ее тело откликалось. И чувства эти становились все сильнее. Не поддавались контролю. Не поддавались здравому рассудку. Они взрывали сознание. Разжигали огонь. Сводили с ума. Заставляли желать большего. Здесь и сейчас.       — Все в порядке? — вдруг неожиданно спрашивает ее Зима, когда Лика, сама того не замечая, сжимает его крепкую ладонь с чрезмерной силой. — Синеглазка? — и вот его взгляд более не прикован к сцене. Словно бы ему вдруг разом стало плевать на дурацкий концерт и всех этих незнакомых людей вокруг. Вот он уже стоит спиной к сцене, заграждая ей обзор. Одна его ладонь все еще крепко сжимает ее руку в своей, а пальцы второй нежно касаются ее разгоряченной щеки.       — Да. Да, все в порядке, просто… мне нужно в туалет.       — В туалет? Прямо сейчас?       — Да. Мне нужно в туалет прямо сейчас, — едва ли не по слогам процеживает она, сжимая хрупкими пальцами его руку насколько только силы хватает.       — О, типа…       — Пойдем, — она крепко сжимает его ладонь в своей, уже намериваясь нырнуть в толпу, чтобы поскорее пробраться к выходу, когда он неожиданно ускользает, оставляя ее одну.       — Погоди секунду, — и вот его макушка вновь виднеется у сцены. Он прижимается к Турбо, шепча ему что-то на ухо. Они обмениваются парой фраз, прежде чем он наконец возвращается обратно к ней. Его ладонь вновь оказывается в ее руке. Без лишних слов они выбираются из переполненного зала, где им приходится протащиться едва ли не через весь этаж в поисках ближайшей двери с потрескавшейся буквой «Ж».       — Блять, Синеглазка, это же бабский толчок, — едва ли не скулит Зима, словно бы они пришли сюда не за этим. Словно бы ее целью было – заставить его чувствовать себя неловко, смотря на девчонок, справляющих свою нужду.       — А ты предлагаешь мне прогуляться по остальным этажам в поисках мужского? Не заставляй меня сомневаться в выборе мужчины, пожалуйста, — она улыбается, едва ли не заталкивая его в дальнюю из кабинок у окна, благо, что задвижки на дряхлых дверях держались на совесть, хоть и входили в петлю с трудом.       — Господи, ты можешь делать это быстрее? — и ее голос почти дрожит от перевозбуждения, пока она наблюдает за движениями его пальцев, ловко разрывающим бумажную обертку от презерватива.       — Я это, типа, не каждый день делаю, ладно?       — А я это, типа, впервые в жизни делаю, и что?       Внезапно накаленный воздух тянет вслед за собой неловкую паузу. Он вдруг замирает в одночасье. Замирает, словно бы он допускал иную мысль. Словно бы совсем не догадывался о том, что мог быть для нее первым опытом. Только вот он догадывался. Знал наверняка.       — И, ты, типа, уверена, что хочешь этого прямо в грязном толчке? — наконец спрашивает он.       — Я уверена, что хочу этого прямо сейчас. Этого недостаточно? Кстати, уровень моего сомнения растет с каждой секундой твоего бездействия, — с улыбкой выдает Лика, наконец заставляя его пошевелиться. Только вот когда дело доходит до нее, она и сама замирает на месте, потому что там, в актовом зале, в коридоре, все это казалось куда легче и воспринималось иначе.       — Тебе помочь?       — Нет. Нет, все в порядке, — ее голос дрожит, а взгляд насквозь пропитан страхом, только вот идти на попятную уже слишком поздно. Секунда-две, и она поднимает одну ногу на его колено, задирая юбку повыше, чтобы порвать колготки.       — Кардинальное решение, — с улыбкой прыскает Зима.       — Заткнись, пожалуйста.       — Я молчу, — он нежно улыбается, проходясь ладонью вдоль приподнятого бедра, прежде чем она успевает опустить ногу на пол.       Ловким движением она перекидывает левую ногу через его бедра, неуверенно подгибая собственные колени, когда тут же чувствует теплую ладонь на своей талии. Второй же рукой он придерживал член в нужном направлении, позволяя ей плавно присесть сверху.       — Господи, — с ее губ срывается первый стон. Стон, наполненный болью. Она приподнимает голову, зажмуриваясь от боли, прежде чем окончательно опуститься на чужие бедра, когда теплые губы касаются ее шеи, а его вторая рука наконец опускается на ее талию, но ей все еще больно. Слишком больно, чтобы продолжить. Слишком больно, чтобы привстать и повторить это еще раз. Но он не торопит ее. Не произносит ни слова. Он оставляет на ее шее десятки мягких поцелуев, осторожно убирая пряди длинных волос ей за ухо. Он просто позволяет ей привыкнуть. Привыкнуть к новым ощущениям. Привыкнуть к боли. Привыкнуть к нему.       Проходит несколько минут, прежде чем она наконец решает опереться о его плечи и привстать. Она проделывает это несколько раз, каждый из которых заставляет ее вздрагивать от боли. Проделывает это до тех пор, пока не привыкает. Пока наконец не перестает морщиться от боли. Пока в один момент он наконец не толкается в нее бедрами, грубо входя до упора, тем самым срывая с ее губ очередной гулкий стон.       — Прости, — едва слышно шепчет он, оставляя на ее шее очередной поцелуй.       — Все хорошо.       — Скажи мне, если будет слишком больно. Если захочешь остановиться.       — Все хорошо. Не думай об этом, пожалуйста, — она впивается кончиками пальцев в его шею, в очередной раз приподнимая свои бедра, в очередной раз позволяя ему войти в себя до упора, в очередной раз вскрикивая от боли, пока в какой-то момент это не превращается в закономерность. Пока в какой-то момент его руки не скользят по ее бедрам. Он осторожно придерживает ее за ягодицы, каждый раз помогая ей приподняться, прежде чем совершить очередной толчок, подмахивая бедрами, чтобы вновь войти в нее до упора. Это длится несколько томительных минут, прежде чем их движения не доходят до автоматизма. Прежде чем они не становятся столь машинальными, что их тела буквально сливаются воедино.       Его руки больше не придерживают ее ягодицы. Они блуждают по ее оголенной спине, потому что несколько минут назад она позволила ему снять с себя любимый гольф. Потому что прямо сейчас, пока она седлает его бедра, находясь на минимальной границе болевого порога, он ловко расправляется с незамысловатой застежкой ее бюстгальтера, осторожно приспуская его тонкие бретели по обнаженным плечам, чтобы коснуться губами ее подтянутой груди. Он осторожно ласкает их языком, круговыми движениями поочередно изучая ареолы затвердевших сосков, лишь сильнее заставляя ее извиваться от новых ощущений.       — Боже мой, как же хорошо, — ее голос дрожит синхронно с ее телом. Она опрокидывает голову глубоко назад, чувствуя горячий язык, что скользит вдоль нее от самой груди, прежде чем он вновь обхватывает ее за ягодицы, резко подрываясь с места. Секунда-две, он прижимает ее спиной к холодной двери. Ее ноги свисают, не доставая до пола, прежде чем она крепко обхватывает ими его талию. Секунда-две, и его движения заметно учащаются. Становятся более резкими. Более агрессивными. Каждый новый шлепок отдается громким звоном, заставляя ее вскрикивать. Стонать. Надрывать горло до тех пор, пока голос не просядет. Пока стоны не превратятся в хрипы. Пока он наконец не заткнет ее рот своим. Но даже сейчас она продолжала стонать прямиком в его губы, пока он грубо втрахивал ее в шаткую дверь со всей силы, и, когда казалось, что больнее быть уже просто не может, когда она и впрямь допустила мысль о том, чтобы попросить его остановиться, где-то глубоко она вдруг ощутила странное тепло, словно бы приятно заполняющее ее изнутри, прежде чем агрессивные толчки наконец не утихли. Прежде чем она не почувствовала горячий язык, скользящий вдоль ее шеи по легким следам от его зубов.       Стоило ему только спустить ее на пол, как он вдруг и сам опустился следом, скрываясь под подолом ее юбки. Уже через мгновение его горячий язык вылизывал ее без остатка, срывая с губ звонкие стоны, лишенные боли и дискомфорта. Теперь они были наполнены наслаждением, чувством эйфории, жадным желанием заполучить свое целиком и без остатка. Аккуратно раздвигая пальцами половые губы, он с особым усердием изучал ее набухший клитор, ритмично лаская его языком в одном направлении, прежде чем тот наконец не поддался пульсации. Прежде чем ее и без того ослабленное тело вдруг не покрылось дрожью от нахлынувшего оргазма. Прежде чем ее шаткие ноги вдруг не задрожали на ровном месте, заставляя ее утратить равновесие, а вместе с ним и остатки здравого рассудка, на смену которому пришел лишь протяжный заглушающий звон. Взгляд ее терял четкость, а очертания предметов расплывались. Мир вокруг вдруг утратил свои границы, сливаясь в бесформенные тени и пятна. Она безуспешно моргала, пытаясь вернуть утраченную резкость, но все становилось лишь хуже – краски текли, линии ломались, а перед глазами танцевали мельчайшие искры, где-то на фоне которых расплывчатым эхом слышался его глухой голос.       — Все еще жалеешь, что пришлось пропустить «сразу два учебных дня»? — вдруг откуда-то снизу эхом доносился едва различимый голос, пока кто-то все еще продолжал оставлять нежные поцелуи на ее бедре, а она даже слова вымолвить не могла, как бы сильно ей не хотелось съязвить в ответ.

* * *

Гостиница «Космос»

22:16

      Лика видела это здание лишь однажды. В газете или по телевизору — уже и не вспомнит. Знала лишь, что место это было не из дешевых. Гостиница «Космос» возвышалась, как символ чего-то далекого и почти недосягаемого. Ее огромная, полукруглая фасадная стена, выложенная бесчисленными окнами, блестела в свете уличных фонарей, как огромный корабль из будущего, застывший в самом центре Москвы. Это здание всегда ассоциировалось с чем-то престижным: здесь останавливались иностранцы, артисты, делегации – те, кто принадлежал к элите, кто мог позволить себе наслаждаться видом на Останкинскую башню с высоты одного из ее люксовых номеров. Здесь можно было встретить представителей мира искусства или науки, людей, которые говорили о том, что было далеко от повседневной жизни.       Внутри, как говорили, все было на высшем уровне. Мраморные полы, массивные люстры, сверкающие зеркала и мягкие ковры – каждый уголок гостиницы будто кричал о роскоши. Фойе было огромным, наполненным приглушенным гулом голосов на разных языках даже в столь позднее время. Казалось, даже воздух здесь был пропитан роскошью: запахом дорогого табака, элитных парфюмов и едва уловимым ароматом свежих цветов.       Для простого советского человека «Космос» был чем-то из параллельной реальности. Это было место, о котором рассказывали с восхищением и трепетом в голосе. Место, где хотелось оказаться хотя бы на миг, чтобы почувствовать себя частью этой богатой и загадочной жизни, которая казалась такой недосягаемой.       Так почему же она не чувствовала себя должным образом? Почему даже сейчас, находясь здесь, среди этой роскоши, под сверкающими люстрами, где каждый элемент интерьера кричал о достатке и вкусе, она ощущала себя так паршиво? Мягкий свет ламп, отраженный в безупречно отполированных зеркалах, не согревал ее. Мраморный пол под ногами казался холодным, а ароматы дорогих парфюмов смешивались с внутренним чувством тревоги, заставляя ее вновь и вновь возвращаться к воспоминаниям о вчерашнем вечере.       «В Москве «поднимемся» – обратно в купе поедем».       И когда ее внутреннее напряжение наконец достигает своего негласного предела, она вдруг ощущает прикосновение теплых пальцев, нежно обхватывающих ее ладонь. Словно бы он чувствовал ее. Словно бы точно знал, что внутри нее бушует целый шторм эмоций, которые бы следовало усмирить. Это прикосновение было ненавязчивым, легким, но в то же время оно было наполнено чем-то важным, будто он пытался передать ей свои мысли без слов.       И когда она наконец подняла глаза, встречаясь с его пристальным взглядом, в нем не было ни спешки, ни вопросов, только мягкость и уверенность, которая вдруг словно бы заземлила ее. Заземлила все вокруг. Ей не нужно было ничего объяснять, говорить или оправдываться. Его ладонь, теплая и уверенная, словно говорила за них двоих: он понимал. И этого было достаточно.       — Не думай об этом, ладно? — единственное, что он вдруг произнес едва слышным шепотом, словно бы читая ее тревожные мысли насквозь.       «Забей».       «Просто притворись, что ты этого не слышала».       «Поверь, тебе самой же легче будет».       И спустя несколько секунд она все же наконец выдыхает, ощущая, как напряжение постепенно уходит, а вместе с ним приходит и то, чего она боялась больше всего – осознание того, что теперь эта реальность стала обыденной частью ее жизни. Она стала ею ровно в тот день, когда она впервые дала ему повод. Повод войти в ее мир, повод нарушить привычный порядок ее жизни, повод стать частью ее жизни.       С тех пор все стало иным. Она стала иной. И теперь, стоя здесь, чувствуя его присутствие каждой клеточкой своего тела, она не могла вспомнить, когда именно граница между «ее» и «их» миром исчезла окончательно.       — Двухместный? — чужой голос вдруг неожиданно возвращает ее к реальности, заставляя прийти в себя.       Гостиница «Космос». Фойе. Адидас стоит около стойки ресепшна, бронируя номера для ребят из «Универсама». Его пристальный взгляд обращен на нее в ожидании ответа.       — Одноместный, — без малейшего промедления выдает Лика, когда Зима неожиданно выпускает ее ладонь со своей руки. Его внезапно поникший взгляд совместил в себя все: недоумение, разочарование, даже толику обиды. Одноместный номер? Ему это точно не послышалось?       — Тогда нам еще парочку одноместных, — с улыбкой добавляет Адидас, вновь обращаясь к девушке на ресепшне.       Не послышалось.       И он даже ни о чем ее не спрашивает. Он молчит, пока им раздают ключи от номеров. Молчит, пока они идут вдоль коридора к лифту. Молчит, когда они расходятся на разных этажах. Он не произносит ни слова. Даже в ее сторону не смотрит, всем своим невозмутимым видом демонстрируя свое очевидное недовольство от ее нежелания занять разделить совместный номер.       Но, стоит ей только остаться с собой наедине, как ощущение уединения окутывает ее, словно мягкое одеяло, а навалившаяся усталость от чрезмерно активного дня тут же дает о себе знать. Этим вечером она оставляет все терзающие мысли и сомнения за порогом, сбрасывая тяжелый рюкзак на мягкий ковер, и почти инстинктивно направляется к ванной, где ее встречает светлая и просторная комната, отделанная мрамором и деревом, а огромное зеркало с античным обрамлением тут же отражает ее усталое лицо. Она едва успевает принять душ, позволяя горячей воде смыть с себя остатки уходящего дня, когда даже сквозь шумное журчание воды она слышит отчетливый (почти агрессивный) стук в дверь, доносившийся из самого коридора. Наспех она отжимает с волос лишнюю влагу, накидывая на влажные плечи белоснежный халат, чтобы как можно скорее добраться к двери, которую вот-вот сорвут с петель своим отчаянным стуком.       Его лицо все еще выглядело слишком озлобленно и уязвимо. Словно бы те двадцать минут, что они провели порознь, он только и делал, что думал о ее поступке. Об этом внезапном нежелании делить с ним один номер, одну постель. И это никак не давало ему покоя, иначе бы он сюда не заявился. Не стоял бы на ее пороге с этим язвленным видом, требуя незамедлительных объяснений.       — Почему ты захотела отдельный номер? — и хоть взгляд его все еще был полон негодования, голос его звучал по-прежнему мягко. Спокойно. Размеренно. Он бы никогда не позволил себе поднять на нее голос. Здесь или дома. По поводу или без. Сегодня или завтра. Никогда. И как бы он ни был оскорблен любым из ее поступков, он прекрасно знал: момент, когда ему действительно захочется повысить на нее голос – будет предзнаменованием конца.       Но Лика молчит. Словно бы испытывает его терпение. Словно бы проверяет прочность и без того тонкого льда. Словно бы танцует около поля в поисках той самой мины. Гуляет вдоль непроглядной пропасти, будучи наверняка уверенной в том, что он не позволит ей сорваться.       — Хотела проверить, придешь ты ко мне или нет, — наконец с улыбкой выдает она, тут же поджимая губы, предательски растягивающиеся в самовольной ухмылке.       Мышцы его лица заметно расслабляются, а взгляд потемневших глаз наконец приобретает естественную окраску, только вот теперь молчал он. Молчал и бездействовал. Так и стоял за порогом ее номера, словно бы они в одночасье обменялись ролями, и теперь ее терпение испытывал он.        — Что, правда обиделся? — и все же она первой ступает на роковой порог, разделяющий их на считанные сантиметры, осторожно обхватывает его за шею обеими руками, прежде чем он наконец сдается и целует ее, а злосчастный порог, казавшийся границей между запретным и допустимым вдруг не становится лишь жалкой условностью. Она медленно отступает назад, притягивая его вслед за собой. Его шаг почти неощутим – мягкий, решительный. Его крепкие руки уверенно обхватывают ее талию. Ее ладони скользят от его шеи к плечам и обратно. Шаг, еще один – и вот они уже внутри ее одноместного номера. Тишина окутывает их целиком, когда входная дверь закрывается едва слышно, оставляя весь остальной мир снаружи.       Проходит несколько минут, прежде чем они оказываются на кровати. Прежде чем она укладывает его на лопатки, уверенно взбираясь сверху. Прежде чем позволяет ему развязать махровый пояс на своем халате, обнажая разгоряченное, все еще слегка влажное тело. Теплые пальцы скользят по гладкой спине, покрывая ее кожу легкой дрожью. Она вновь чувствует его влажные губы на своем теле. Не шее, плечах, груди. Он усыпает ее тело десятками робких поцелуев, заставляя глубоко прогибаться, когда его ладонь вдруг внезапно скользит вдоль подтянутого тела, останавливаясь вблизи груди, которую он тут же с осторожностью сжимает пальцами одной руки, все еще придерживая ее свободной ладонью за талию. Это продолжается несколько минут. Ее кожа приятно вздрагивает, заставляя тело отвечать на каждое из его прикосновений. Ее кожа зудит. Горит от его прикосновений. Она замирает, позволяя ему делать с собой все, что вздумается, пока в какой-то момент вдруг не приподнимается, крепко сжимая его бедра своими ногами. Она смотрит ему прямо в глаза. Глубоко. Почти насквозь. Смотрит и улыбается. Ее глаза сверкают недобрым блеском, когда она хватается рукой за края его свитера, но, стоит ей только отсесть немного ниже, чтобы распустить узел на его спортивках, как он вдруг ловко перехватывает ее запястья обеими руками.       — Погоди.       — Что? — в ее взгляде вдруг мелькает недоверие. Неужели станет мстить и измываться, оттягивая неизбежное?       — Я хочу, чтобы ты села мне на лицо, — он произносит это без запинки. Без малейшей дрожи в его уверенном голосе.       — Что?.. — она гулко сглатывает, потому что суть его просьбы даже в голове не укладывалась. Вдруг она и поняла-то его неправильно? Вдруг у этой фразы могло быть и иное значение? Какое?..       — Мое желание. Не забыла?       — Нет. В смысле, нет, я не сяду, — Лика даже головой качает для мнимой уверенности, словно бы от этого ее дрожащий голос мог звучать более твердо.       — То есть, ты отказываешься исполнять мое желание, заработанное в честном поединке? — с улыбкой спрашивает Зима, все еще крепко сжимая ее тонкие запястья обеими руками, чтобы не позволить ей соскочить вот так просто.       — А нормальных желаний у тебя нет?       Только вот, нормально это было или нет, а уже через несколько минут ему-таки удалось сползти пониже, оказавшись прямиком под ней. Ее согнутые колени упирались о мягкую постель по обе стороны от его лица. На ее лице все так же пестрили нотки сомнения, а крепкие ладони, уверенно обхватывающие ее бедра, вовсе не делали ситуацию лучше. Ее тело было напряжено до предела, и он это чувствовал. Даже там, в полуразвалившемся туалете обшарпанного ДК она чувствовала себя куда увереннее, нежели сейчас, когда его лицо буквально находилось под ней.       Она не действует. Он действует за нее. Обхватывает ее бедра еще крепче, и резко тянет на себя, заставляя согнуть колени еще больше. Когда она наконец чувствует его язык, сомнения ее за считанные секунды улетучиваются прочь. Волна наслаждения и эйфории окатывает ее с новой силой. Колени сгибаются еще больше. До предела. До тех пор, пока она буквально не чувствует, что сидит на его лице почти целиком.       Его язык размашистыми движениями движется вдоль клитора, заставляя ее тело вздрагивать. Он ускоряется, замедляется, а затем ускоряется вновь. Она придерживается руками за массивное изголовье кровати, приподнимаясь каждый раз, когда становится слишком хорошо, но каждый раз он заставляет ее опуститься обратно, чтобы сорвать с ее губ очередной стон.       Движения его языка были хаотичными и незамысловатыми, размеренными и плавными. Но абсолютно каждое из них ощущалось совсем иначе, словно бы с каждым разом ему удавалось находить все новые и новые точки, соприкосновения с которыми заставляли ее тело дрожать в предвкушении оргазма. И с каждой новой секундой ее дыхание становилось все более прерывчатым, а пальцы непроизвольно сжимали деревянное изголовье, словно бы оно могло помочь ей удержаться на грани, которую он так искусно размывал. Она и сама не заметила, в какой из моментов ее бедра непроизвольно начали двигаться в такт движениям его языка, ритмично насаживаясь на него сверху. Словно бы ей было мало. Словно бы она хотела заполучить еще больше. Словно бы вот-вот предстоящий оргазм мог быть еще сильнее.       — Нет-нет-нет, подожди, — и вот она уже намеривается приподняться повыше, чтобы оттянуть неизбежное еще хотя бы на пару минут, но его руки лишь подобно оковам сжимают ее бедра с чрезмерной жадностью, даже пошевелиться не позволяя.       — Боже, — ее стоны эхом отбиваются о стены номера, а глаза непроизвольно закатываются от удовольствия, когда она со всей силы сжимает его голову своими бедрами, не в силах контролировать собственное тело. Проходит еще несколько секунд, прежде чем ее тело обмякает, прежде чем ее глупое сердце оставляет попытки пробить грудную клетку насквозь, а дыхание наконец не приходит в норму.       Ее лицо все еще красное. Ее грудная клетка все еще вздымается слишком высоко, а дыхание звучит слишком громко. Она все еще не может посмотреть ему в глаза, а ему того и не нужно. Ему достаточно ее молчания. Привилегии смотреть на нее. Возможности находиться рядом. Здесь и сейчас. Завтра. Через несколько месяцев, а затем и лет. Долгих и счастливых. Знойных и тернистых. Лишь бы вместе с ней. ♪ Mada – Самая ♪ ты самая красивая ты самая желанная ты самая любимая ты счастье долгожданное