Equestrian

      Хёнджин отлично помнит, как впервые оседлал лошадь. Её звали аристократичным европейским именем Хельга, и хоть будучи малышом выговорить кличку было сложно, Хван её не забыл до сих пор. Хельга была очень покладистой кобылой. Она ни разу не сбросила Хёнджина со спины, даже когда он впивался детскими пальчиками сильнее нужного прямо в гриву, облизывала его лицо, а ещё обожала есть яблоки и сахар с его рук. А самое главное — умела летать. Родители Хёнджина были в предобморочном состоянии, когда их сын, несильно стегнув лошадь гаркротами и поведя чуть вбок её морду, пустил Хельгу галопом. Хван даже не ожидал, что почувствует нечто такое. Хельга, казалось, оторвалась от земли, она перебирала копытами так быстро и неслась так стремительно, что Хёнджину чудилось — он вот-вот взлетит к облакам.       Это ни с чем не сравнимое чувство он предпочёл повторить, поэтому вернулся в конный клуб ещё раз, а потом ещё. И родители уже не смогли отказать в том, чтобы позволить ему заниматься конным спортом. В конюшне быстро нашёлся жеребёнок, такой же резвый и любознательный, как его будущий хозяин. Бурый, весь покрытый смешной тёмной крапинкой, он напоминал шоколадное печенье. Не было удивительно, что он быстро заслужил звание крэка в конюшне.       Хёнджин полюбил Ккоми с первого взгляда, а Ккоми, кажется, сразу заприметил его. Он звонко заржал, боднул его в грудь, когда Хван подошёл ближе, а после отбежал, играясь и желая, чтобы его догнали. И смотрел глазами такими, что было ясно — понимает каждую эмоцию Хёнджина и каждый его жест. Ккоми улавливал его настроение: ластился, когда видел, что Хван не в духе, игриво сбрасывал его, когда чувствовал, что Хёнджин его дразняще щекочет за бок или тыкает за ухом, а ещё юлил, если хозяин был особенно в духе и на горизонте виднелась возможность выпросить лишнюю вкусность.       На ипподроме Хёнджин впервые оказался в десять. До тех пор он занимался лишь в манеже, и огромная площадка сбила его с толку. Ккоми метался вместе с ним — сам-то дальше своего денника почти нигде и не был. Тренер быстро заверил двоих испуганных юнцов в том, что ипподром — место не страшное, просто нужно привыкнуть. И хоть Хёнджин ему всецело доверял, всё равно терялся среди огромных препятствий. Привыкать пришлось и правда долго, зато стоило войти во вкус, как ни Ккоми, ни Хёнджина было уже не остановить. Жеребец, несмотря на свой рост, резво перепрыгивал все преграды, не боясь пораниться, и риском и безрассудностью своими всем и каждому напоминал Хёнджина. Хван бесстрашно пускал Ккоми через тройник, идеально высчитывая время, в которое нужно дать коню команду прыгать; оксер тоже не был непреодолимым препятствием, и уже к концу сезона на ипподроме Хёнджину и Ккоми не было равных.        В двенадцать лет Хван Хёнджин блистал среди конкуристов. Кандидат в мастера спорта, юный гений с самым высоким результатом на юношеских заездах. Ккоми мастерски справлялся с любым препятствием, конь гарцевал на конкурном поле, а Хван гарцевал вместе с ним. Он любил своего Ккоми, холил и лелеял — конь понимал его с полуслова, учился так быстро, что Хёнджину казалось, что тот умнее него самого.       А потом он умер. Молодой, выносливый, самый умный на свете. Не просто конь, а его лучший друг.        Взял и умер.       Сияющий Хван Хёнджин, которому все уже к четырнадцати годам пророчили «мастера спорта» и дальнейшее участие в CCI, потух и пропал с радаров.

***

      В восемнадцать ему пришлось начинать сначала. Предыдущие достижения, особенно с таким перерывом, играли слишком маленькую роль, но Хван не сдавался. Его новая кобыла была до ужаса упряма. Кками по душе был кросс, иногда выездка, грациозные, но быстрые движения, а Хёнджин гнал её по конкурному полю, ласково просил не дыбаться и каждый раз падал, слыша ржание, которое наверняка с лошадиного переводилось, как «пошёл ты нахуй».       Минхо часто смеялся над ним из-за этого. Не по-злому, конечно, а так, в шутку, но гордость привыкшего к первому месту Хвана задеть было ой как легко. И Минхо задевал. Ли был настоящей звездой экранов, мастером спорта и будущим участником грядущей через несколько лет Азиады. Хёнджин на него злился, наверное, больше всего за то, что Минхо это всё не ценил. Хван жопу рвал днями и ночами, чтобы приструнить нерадивую Кками, а Минхо — такой же ленивый, как и его Дори, — тем временем даже усилий никаких не прикладывал. Наверное, конечно, поэтому он и стал феноменом среди троеборцев, ведь Дори выполнял все прихоти хозяина с минимальным вмешательством. Минхо стоило лишь немного повести ногой во время манежной езды, как тот без единой мысли ослушаться следовал строго по сложнейшей схеме.        А как хорош Минхо был в конкуре! У Хвана (он никогда в этом не признается) дыхание захватывало от того, как близко к препятствию подводил Ли своего коня перед тем, как дать команду оторваться от земли. В такие моменты Хёнджин с тоской вспоминал Ккоми и дни, проведённые на старом ипподроме за городом. — Ну, Кками, давай, мы ведь тоже так можем! — уговаривал Хёнджин. — Не только ведь этому самовлюбленному идиоту ездить на CCI! Представь, съездим в Штаты! Я бы тебе там такой вальтрап купил!       Лошадь снисходительно фыркала и мотала хвостом. Хёнджин слишком любил Кками, чтобы её бросать и искать нового коня или кобылу, но языка со своей новой подругой найти никак не мог. Он смотрел на неё со стороны — Кками и правда напоминала Хвану его бывшего товарища. Хван слышал, что французские сели обычно доброжелательные и дружелюбные. Но Кками, помимо непривычной для своей породы мышистой окраски, решила выделиться ещё и характером.       Несмотря на несговорчивость, в соревновательном духе Кками было не занимать. По скорости она превосходила даже Дори Минхо, и кросс давался ей без особого труда. Хёнджин понимал — Кками любила скорость, любила молнией проносится сквозь препятствия, но конкура почему-то всё ещё на дух не переносила.       Через год упорных тренировок Хёнджин отправился на свой первый международный заезд. Он выбрал троеборье, вслед за Минхо, чтобы доказать, что хоть чего-то стоит. Он тренировал Кками, как мог, слёзно умолял её не вставать на дыбы перед оксером и не ржать недовольно при виде шлагбаума или стенки. Кками, кажется, правда старалась, понимая всю серьёзность соревнования.       Но Хёнджин всё равно не справился. «Что делать? Что мне делать?» — крутилось в голове, пока Кками послушно неслась к тройнику. — «сейчас, или подобраться ещё ближе? Сможет ли Кками? Успею ли я?!»       Он всё не тянул за поводья, дожидаясь, пока они не приблизятся к препятствию максимально близко. Хотел повторить за Минхо. Видел, как взмывает его конь, а в Кками верил и того больше.       А после услышал стук. Кками приземлилась, задев копытом брус последнего уровня тройника, и виновато заржала, продолжая бежать к следующему препятствию. Нервы взяли своё, и вслед за стуком о тройник Хван услышал звук рассыпающихся кирпичиков, из которых была сложена стенка следующего испытания. — Ничего, ничего! — успокаивал он, уводят её чуть вбок и думая, что делать со следующим этапом. — просто не волнуйся.       Минхо завершил испытание, не совершив ни одной ошибки, но Хёнджин этого уже не видел, заливаясь слезами в пустой комнате ожидания. Послышался скрип двери. — Эй, чего это ты тут ревешь? — Хёнджин еле разобрал чужой акцент, задрав голову и в страхе уставившись на прервавшего его страдания парня. Жокейская форма говорила о том, что тот — тоже участник заезда. Хван напряг мозги, чтобы понять, где видел это лицо. — Кристофер Бан, Австралия, конный пробег, — вслух вспомнил он, еле выговаривая английские слова, и Кристофер ему улыбнулся. — Я, вроде как, не это спрашивал.       Хёнджин не понял почти ни слова. — Чего, прости? — Извини, так, наверное, будет легче, — Бан переключился на корейский, и Хёнджин от удивления разинул рот. Тот, кажется, был доволен произведённым эффектом. — Я учу корейский уже давно, — объяснил он. — Так что, братишка, неудачный заезд?       Хенджин удручённо кивнул. — Она ненавидит конкур, но так старалась для меня. А я решил выпендриться, как Минхо, и в итоге свёл нас в могилу. Время пошло по пизде, ещё и баллы за задетое препятствие снимут. — Но ты ведь отлично выступил на манеже в первый день, я видел, — вспомнил Бан. — и разве не ты обогнал всех на кроссе? — А смысл, если самое важное — это конкур? — Конкур, конкур, — передразнил Крис. — Ты же не конкурист! Посмотри, твоя кобыла так и просится в пробег! По ней видно, что она — стайер. Побыстрее многих наших будет. — Это... я хочу участвовать в троеборье, как и раньше. И от Кками отказываться тоже не хочу. Она тоже старается.. Кристофер по-доброму закатил глаза. — Ну, делай, как знаешь, а я бы с тобой с радостью посоревновался. — Никто не мешает нам выйти на ипподром после скачек, — заискивающе глянул на него Хёнджин. Бан довольно улыбнулся и потрепал его по голове. — Вот это настрой! И больше никаких слёз, — он одобряюще показал ему большой палец. — Пошли, через пару часов начнут выступать вольтижеры, там есть один из ваших, ты б его видел! — Да видел, — отмахнулся Хёнджин. Хоть грусть сошла на нет, он всё ещё не хотел покидать тёмную комнату. — Ну, значит, тем более пошли, познакомимся!       По итогам трёх дней на троеборье Минхо получил пять звёзд и уехал с наградой за первое место. И Хёнджин, хоть и не забрался дальше третьей, уехал, обретя нового друга и наконец поближе познакомившись с самым многообещающим вольтижером Кореи Ян Чонином.

***

— Блять, как же ты меня заебал! — Хёнджин подскакивает к груму и забирает у него щётку. — Ккками не любит грубую щетину, сколько говорить! Нельзя, что ли, обойтись нормальными средствами?       Лошадь позади него согласно фыркает. —Хёнджин, ты просто самовлюблённый говнюк, любящий делать другим замечания, не находишь? — едко комментирует конюх. — Если ты не можешь сделать свою работу нормально, не удивляйся, что человек, который тебе платит, делает тебе ёбаные замечания. — А мне кажется, тебя не устраивает никто, кроме крошки Феликса, а ты просто бесишься с жиру, что тот работает не с твоей кобылой!       Кками слегка качает задом, задевая плечо грума и заставляя того запнуться о ведро и упасть. Хёнджин сдерживает смех ровно две секунды, а после сдаётся под громкий ржач Кками. Недовольный конюх, предварительно послав Хёнджина нахуй и покрыв его трёхэтажным матом, выходит, весь облитый водой, и грозится не возвращаться. — Посмотрим, как ты обойдёшься без грума в преддверии Азиады, урод! — парень покидает конюшню, и Хёнджин остаётся стоять в деннике наедине с Кками. — Ты у меня самая умная малышка, но сахар за такое поведение я тебе, увы, не дам.       Кками, явно расчитывающая на другой исход, обиженно ржёт и мотает мокрой напененной гривой. О том, что не стоило выгонять грума до того, как тот справится со своими обязанностями, Хёнджин не подумал. Он тяжело вздыхает и достаёт телефон из заднего кармана. На обоях экрана красуется Кками с милым веночком из одуванчиков, вплетённым в гриву. Хван на секунду засматривается на любимую лошадку, а после всё-таки вспоминает, зачем включил телефон, и заходит в список контактов. — Алло? — после многочисленных гудков берёт трубку Феликс. — Привет, Ликси, — голос Хёнджина сразу меняется на учтивый и ласковый. Будь здесь Минхо, наверняка застебал бы его. — У меня тут накладка с грумом, и, — неловко тянет он. — в общем, если ты сейчас не занят, может, придёшь и поможешь мне. — Хёнджин, — неуверенным глубоким голосом слышится с той стороны трубки. — Я сейчас, вроде как, уехал по делам и... — Да-да, понял, что-нибудь придумаю, спасибо, — видимо, голос Хёнджина звучит настолько загробно, что даже Феликс не выдерживает. — Слушай, если у тебя опять нет грума, то я могу предложить кое-кого, — Хёнджин закатывает глаза. Он не хочет кого-то! Он хочет Феликса! Милого, смешного, с восхитительной улыбкой с ямочками, с веснушками и самым невинным взглядом, который Хван только видел! Хочет во всём его естестве. — Я ему говорил про тебя, да и он в принципе о тебе наслышан, — щёки Хвана слегка покраснели. Феликс говорил о нём? — правда, до этого он с такими шишками, как ты, не работал, поэтому может быть слегка простоват. — Зачем мне какой-то конюх без опыта? — недовольно спрашивает Хёнджин. — Он не без опыта, да и с лошадьми отлично ладит! Ты бы видел, как его обожают кони на его ферме. А ещё Лапочка! — Он знаком с Чонином? — Да он вообще со всеми нашими знаком, кроме тебя, — задумавшись, отвечает Феликс. И на его немой вопрос «как так вышло?» быстро отвечает: — если бы ты хоть иногда ходил туда, куда тебя зовёт Минхо, ты бы знал гораздо больше.       Хёнджин лишь горделиво фыркает. Ещё чего! Ему Минхо и в обычной жизни хватает. С тех пор, как старший забрал золото и заработал пять звёзд на международных, он ушёл, и последние три года прозябает на ипподроме как тренер. И своим вездесущим присутствием очень раздражает Хёнджина, хотя — Хван этого не признает — без него тут было бы совсем скучно. — Ну же, Джин-и, не упрямься, хотя бы поговори с ним. Ради меня, а? — Хёнджин неприлично быстро заливается лёгким румянцем. Общение с Минхо и Крисом научило Ли искать чужие слабые места. — Ладно, — бурчит он и бросает трубку.       Кками, явно недовольная долгим отсутствием внимания и мокрой гривой, начинает жевать его волосы, и Хёнджин, смеясь, отодвигает от себя её наглую морду и собирает чёрные пряди в хвостик. На экране высвечивается сообщение от Феликса с неизвестным айди в ККТ. К сообщению были приложены различные ободряющие смайлики, а вместе с ними короткое «Я в тебя верю». Хотя, казалось бы, верить тут надо не в него. Хван недовольно прикрывает глаза и морщится: Феликс ведь не будет занят на грядущую Азиаду. Жокей, за чьей лошадью он должен был ухаживать и выводить, нашёл себе другого грума. А Минхо, конь которого до отставки Ли тоже был на попечительстве Феликса, предпочитает брать на соревнования другого конюха, чтобы Ли меньше нервничал и больше наслаждался зрелищем. Так каким образом Феликс может быть занят? В груди неприятно покалывает. Даже будучи свободным от своих обычных обязанностей, Феликс не находит на него времени. Или, ещё хуже, врёт ему.       Писать кому-то новому по рекомендации Ли не хочется совсем, но его предыдущий конюх-остолоп был прав: на Азиаде обязательно нужно появиться с грумом, чтобы тот позаботился о лошади между испытаниями, не говоря уже о заботе до и после. Другое дело, что нынешнему (уже прошлому) Хван всё равно не доверил бы Кками. Вспомнив о лошади, Хван поворачивается к ней и легко целует в морду около носа. — Прости, что с тобой так грубо обращались, малышка, — Кками нарочито жалобно ржёт. — Ничего, сейчас умоемся.       С мученическим вздохом Хёнджин поднимает ведро и идёт за новой водой и инвентарём. Где-то в подсобке точно лежит мягкая губка, и Хван уверен, что этот недогрум просто ненавидит его лошадь за характер. В кармане штанов телефон вибрирует от всё новых сообщений, но Хван решает не обращать внимания — ему не до переписок, у него тут лошадь грязная и с хуёво помытой гривой. «Господи, а он копыта ей хоть расчистил?» — Хёнджин с ужасом вспоминает, что нет, и страдальчески стонет. Кками он любит искренней любовью, но расчищать, стричь копыта и подковывать, хоть и умеет, ненавидит до смерти. Он не коваль, в конце концов, и заниматься этим должен подготовленный конюх, а не жокей. — Будь ты проклят, ёбаный утконос, — бурчит Хёнджин под нос, а телефон всё продолжает раздражать его бедро вибрацией.       Вернувшись на место, Хёнджин понимает, что понятия не имеет, где стоит станок для копыт и, почти уже воя от безысходности, хлопает себя по лбу. В некоторых денниках ему сочувствующе гугукают лошади, наблюдая за страданиями. Где-то за пределами конюшни точно находится склад со всем возможным инвентарём, Хёнджин знает, но идти до него — сплошная морока. Хван решает пока забить на копыта и хотя бы нормально помыть Кками. Ей очень шла длинная грива, но недавно они с Чонином и Феликсом решили подобрать Кками новый имидж, так что та теперь ходила с «карэ». Когда Хёнджин начинает смывать с неё пену, лошадь фыркает, напоминая, что стрижка ей не по душе. — Ну, не упрямься, выглядишь ты замечательно, просто надо привыкнуть, — Кками протестующе ржёт и лягает стенку денника. — Да я серьёзно! заплетём тебе розеточки, будешь первой красоткой на стойле!       За односторонними разговорами Хёнджин умывает лошадь, нежно и неспеша сначала заново намыливая ей гриву, а после поливая водой из ковшика так, чтобы не попала в уши и глаза. Процесс натирания серой короткой шёрстки затягивает, пока он жалуется Кками на свою невероятно тяжёлую жизнь. И даже если бы та могла ему ответить, — просто осуждающе промолчала бы. — Почему Ликси не хочет мне помогать? Неужели я ему настолько не нравлюсь, что, даже будучи свободным, он находит дела поважнее? Кками, ну разве это справедливо? — он вытирает кончики ее гривы полотенцем, но Кками протестующе мотает головой, окатывая Хвана мыльной водой. — Эй! Что за перфоманс?! Слушай, за такое поведение яблоки не получают, ясно? — лошадь осуждающе ржёт и разворачивается к нему задом, намекая, куда Хёнджин может себе засунуть все свои страдания.       Жокей тяжело вздыхает. Теперь придётся тащиться за сменной одеждой и за полотенцем уже для себя. Хван в быстром режиме смывает с Кками остатки пены, собирает весь инвентарь и тащит обратно в подсобку конюшни. Он чувствует, что несмотря на летнюю погоду начинает подмерзать, а одежда мерзко липнет к телу. Желания расчищать копыта Кками с каждой минутой становится всё меньше, но он всё равно плетётся до раздевалки конного клуба, что находится при ипподроме, а после — в противоположную сторону к складу, где должны были найтись станки для чистки копыт и кусачки. Только по пути к конюшне Хёнджин вспоминает, что на его телефон пришло по меньшей мере миллион сообщений, и достаёт его из кармана.       От Феликса насчитывается сообщений пятьдесят и даже один пропущенный, и Хёнджин настороженно открывает переписку. Lixie~: Хей Хван Хёнджин Я же скинул тебе его номер Почему ты ему ещё не написал? Я сказал Бину Что порекомендовал его тебе И Знаешь что??? Он сказал Что хочет Сам тебе показать все что умеет!! Ну я ему сказал где ты сейчас^^ Только не пугайся Я знаю Что ты не очень любишь незнакомцев Но поверь Он славный малый Малый в буквальном смысле ХАхах В общем Надеюсь ты будешь готов ведь Я тебя предупредил Эй?? Ты сейчас занят Входящий звонок от Lixie~ Блин Ну Я сделал все что мог Сорян Главное, не пугайся Уверен вы подружитесь Бааай У меня тут кое-какие дела Когда узнаешь Ты УМРЕШЬ В смысле, это вот НАСТОЛЬКО круто А если бы ты пришёл на последнюю встречу к Минхо То знал бы Ну это даже лучше Что не знаешь Хихи Ну все, пока, я замолкаю ^^       С каждым прочитанным сообщением что-то внутри Хёнджина отчаянно умирает, и он пялится в экран, ничего не понимая. Может, это розыгрыш такой? Игнорируя ещё несколько сообщений от знакомых и Криса, Хван набирает Феликса, снова чересчур долго дожидаясь ответа. — Да-а? — довольно тянет Феликс. Так, будто не отправил к Хёнджину какого-то рандомного недоконюха. — Феликс, твою мать, это чё за приколы? — шипит в трубку Хёнджин. Он потный, вонючий, уставший, злой, как собака, из-за предыдущего грума, и вот ему на голову, не давая никакого перерыва, сваливается новый. — Ох, — слыша недовольный тон, Феликс подбирается, это понятно просто по тембру, — Ну... — от волнения Ли переключается на английский, и легче от этого Хёнджину не становится. — Я ему говорил, чтобы тебя предупредил, и вообще, чтобы не лез, но он... такой... энтузиаст, знаешь? И... — Феликс, язык,— Хван держится на последней нервной клетке, чтобы не ударить что-нибудь, или не опрокинуть дорогой инвентарь (тяжёлый, кстати, и это не добавляет очков счастья уставшему и обессилевшему Хёнджину) на землю. — Я нихуя не понял, и вообще...       Хёнджин заходит в стойло и видит, что денник Кками открыт, а возле стоит непонятный парень и угощает её зелёным яблоком. — Так, эй, слышь! — где-то в трубке Феликс спрашивает «что?», но Хёнджин уже убирает её от уха и сбрасывает звонок. Непонятный парень поворачивает на него голову, вопросительно улыбаясь. Не успевает Хван сказать ему, чтобы убрал яблоко, как Кками радостно съедает сочную половинку и явно насмехается над ним, когда ржёт и ластится к незнакомцу. «Это что ещё за поведение?!» — стреляет он глазами в Кками. «У кого больше яблок, тот и хозяин» — читается в глазах предательницы. — Ой, приветик! — ничуть не смущённый осуждающим тяжёлым взглядом, парень отряхивает руки, вытирая их о серые штанины, и протягивает ему ладонь.       Хёнджин на это всё смотрит и думает, что над ним издеваются. — Тебя не учили, что спортивную лошадь не надо когда вздумается подкармливать всем, что в кармане завалялось? — Хёнджин показательно складывает руки на груди и смотрит на него скептично. — Ну, надо же с ней как-то подружиться, чтобы потом не кусалась, — опять же, нисколько не растерявшись, улыбается он. — Со Чанбин, лучший в мире конюх, вожусь с лошадьми с самого детства, но и в людях неплохо разбираюсь, — он подмигивает, и у Хёнджина дёргается глаз. — Во-первых, Со Чанбин, «потом» будет, только если я решу, а во-вторых... — что сказать во-вторых, он не придумывает и раздражённо кряхтит. — Ой, давай сюда, — Чанбин замечает в его руках стойку и кипу подков и тут же выхватывает их. — почистить копытца надо? — Хёнджин нехотя кивает. — Ну, это не сложно, сейчас оформим. Хей, девочка, — Чанбин чмокает воздух, подзывая Кками, и та охотно кивает в такт чмокам. —Ты же хочешь себе новые классные подковки и почистить всю эту ужасную грязюку под своими замечательными, славными, красивенькими копытцами? — с каждым словом Чанбин сюсюкает всё больше, и Кками легко поддаётся на манипуляции человека, который только что просто так дал ей вкуснейшее яблочко. — Я почти оскорблён, — Хёнджин саркастично, но беззлобно улыбается, выдыхая. Всё-таки, перспектива отсутствия лишней работы сделала своё дело, и он чуть подобрел. — Хван Хёнджин, мастер спорта по... — Да конечно я знаю, кто ты! И Кками тоже знаю! — лошадь, услышав своё имя, гордо поднимает голову. Чанбин тем временем берёт клещи и захватывает меж крепких бёдер первую ногу Кками.       Хёнджин проходится взглядом по чужому телу: во-первых, Феликс не шутил, Со был до безобразия маленьким и, если бы вытянул руку над головой, еле достал бы до холки Кками, разве что на носочках; во-вторых, несмотря на рост, сложен он настолько крепко, что сомнений о присутствии в его жизни постоянной физической активности не возникало; в-третьих... о, в-третьих, он чертовски хорош собой, и явно знает это, когда напрягает свои ебаные мускулы, пока выдирает клещами ухнали. — Где ты вырос? — ради приличия продолжает допрос Хёнджин, а то, кажется, он выглядит слишком подозрительно, когда не сводит глаз с божественно сложенного тела.       Блядский Чанбин так крепко держит в захвате ногу, что даже когда Кками недовольно пытается лягнуть ей, та лишь немного шевелится. У Хвана голова идёт кругом, и он уводит взгляд, после и вовсе закрывая глаза. Правда, под темнотой век мозг всё равно подкидывает картинки того, как увитые венками руки достают один ухналь за другим. Хёнджин насчитывает восемь, а после глухие звуки выдираемых «гвоздей» и недовольное ржание Кками прекращаются. — В Йонъине. Спать хочешь, что ли? — как-то слишком иронично спрашивает Чанбин, но Хван не ведётся на провокацию. — Просто устал. Спасибо, что, ну.. — он кивает головой на копыта Кками. — думал, что до ночи тут проторчу с ними. — Да не за что. Всё-таки, я твой грум, это моя работа, — и говорит Чанбин настолько уверенно, будто это уже константа и неоспоримая истина, а Хёнджину не остаётся ничего, кроме как выдохнуть с ухмылкой и согласно кивнуть.       Всё-таки, Феликс не ошибся, когда захотел их познакомить. — Феликс, кстати, говорил, что ты всех наших знаешь. Минхо там, Чонина... — начинает перечислять он. — Ой, конечно. И пастушонка чонинового тоже знаю, и Джисона! — А это ещё кто такой? — и если про Сынмина Хёнджин не просто слышал, а познакомился с ним ещё пару лет назад на соревнованиях, то имя Джисона для него стало загадкой. — Ой, ну... Знаешь, щупленький такой, невысокий, везде за Минхо бегает и просит его научить езде. Минхо, конечно, как видишь, отмахивается, но всюду его с собой таскает. — Оу...       Хёнджину становится как-то не по себе. Потому что да, он знал, что не сильно вникает в рассказы Минхо или Чонина, но не думал, что настолько. Ведь Чанбина он видит впервые, а тот о личной жизни его друзей знает, видимо, гораздо больше, чем он сам. И это почему-то сильно ранит. У Хёнджина дёргается плечо, и он уводит взгляд куда-то в сторону. Да, он, пожалуй, всегда отделял себя от остальной компании, порой даже неосознанно. Потому что никогда не находил времени для тренировки выездки с Чонином, который постоянно просил его о помощи. Никогда не находил времени для очередной «встречи жокеев сеульского конного клуба», подразумевающей лютую пьянку, Минхо. И только для Феликса у него было время, но толку-то от этого? — А давно вы уже знакомы с ребятами? — решает добить себя вопросом Хван. — Ну, годик с небольшим. Где-то прошлой весной пришёл забирать Феликса на какую-то свиданку, а там меня увидел Минхо, и вот мы уже пьём и болтаем. Забавный хён.       В горле становится туго. Не от слёз, конечно, — хотя Хёнджин сейчас не прочь расплакаться, — а скорее от горечи осознания. «Годик». «Свиданка» с Феликсом. Так вот, чем он всё время занят. И даже не рассказывал ему? Или это Хёнджин настолько далеко от них всех отстранился, что даже чего-то такого не знает? — Так... Вы с Феликсом..?       Чанбин поднимает на него хитрый взгляд и ухмыляется. — А сам как думаешь? — Ясно.       Хёнджин отвечает сухо и не знает уже, о ком жалеет больше — о святом, светлом, непорочном, но чертовски мучающем его Феликсе, или о горячем, очень уверенном и харизматичном Чанбине, который видом своих блядских рук отправил его мозги плавать в лаве. — У тебя всё на лице написано. Расслабься, Ромео, мы так, помутили немного, помацали друг друга по углам да разошлись. — Понял, — Хван, конечно, делает вид, что его это не колышет, но сам облегчённо выдыхает.       И чем же всё-таки в таком случае так занят Феликс?       Какое-то время Чанбин работает с копытом в тишине. Хёнджин бездумно следит за каждым его действием и чувствует себя так, будто смотрит очень долгий АСМР-ролик. Со аккуратно и понемногу срезает загрязнившийся зацеп кусачками, равняет рашпилем, а потом чистит и так же срезает подошву. Потихоньку первое копыто начинает обретать нормальный вид, и Хвану даже кажется, что сам он так хорошо никогда не чистил копыта Кками. Ни он, ни тем более кто-то из его отвратительных конюхов до. Сила Чанбина будто заключается не в мышцах, а в отточенных движениях. Хёнджин неосознанно залипает на чужие руки и оторваться уже никак не может. Потихоньку, под недовольное ржание и обещания ещё одной половинки яблочка, Со перебирается и к передним копытам. Он мастерски игнорирует Кками, которая фырчит ему в ухо, когда он снимает старую подкову и жуёт его волосы, когда забивает новую.       Эта сосредоточенность выглядит даже немного сексуально. — Спасибо, — улыбается Чанбин и без смущения возвращается к своему делу. О боже, он что, сказал это вслух? Хёнджин покрывается красными пятнами стыда. — Прости, я просто задумался. — Понимаю, — хмыкает Со, даже не отрываясь от Кками. Наверняка хочет побыстрее закончить, ведь они сидят так уже пару часов, и Чанбин успел весь изрядно вспотеть, да и передышку так и не сделал. Последний ухналь вбивается в копыто, и Со отпускает ногу, выгибаясь в спине и постанывая. — Готово. — Неплохо, — кивает Хёнджин, а сам пребывает в полнейшем восторге. — Ну, как минимум, ты не такое днище, как предыдущий грум. Курам был насмех. — Будем считать, что я прошёл проверку? — заискивающе улыбнулся Со. — Ты её сам себе и устроил, — Хёнджин закатил глаза, но кивнул. — Но, буду честен, если бы ты не приехал сам, я бы тебе даже не написал. — Вот видишь, как хорошо, что я такой оперативный.       И Хёнджин чувствует, что грядущая Азиада пройдёт невероятно. А ещё думает, что пора бы встретиться со своими друзьями, когда вернётся Чонин, нормально и всё с ними обсудить. И позвать с собой ещё и Чанбина.

***

— Давай! Давай! — подбадривает Хёнджин Кками, когда она несётся к очередному препятствию. Ноги опускаются у самой подпруги, слегка прижимаясь к ней, и Хёнджин смещает центр тяжести, чтобы лошади было легче прыгать. Он несильно тянет повод на себя, высчитывая наилучшее время, и Кками отрывается от земли, прыгая через канаву. — Молодчина! Дальше.       Кками, довольная собой, ржёт. Хёнджин переводит её на средний шаг и пускает меж расположенных близко друг к другу балок. Какое-то время лошадь пофыркивает, выражая нежелание нудного петляния, а после и вовсе воротит нос, когда Хван разворачивает её и ведёт замысловатым маршрутом через низенькие однотипные препятствия. Кками останавливается, упираясь копытами в землю и не реагирует даже на аккуратные поглаживания, жуёт мундштук и фырчит. Нудная, медленная работа, очевидно, вызывала у неё одно лишь презрение. — Ну же, Кками, давай, если пройдёшь всё за нужное время, получишь вкусняшку. Давай ещё раз!       Хван пускает лошадь рысью, ведя её к началу трассы, и не успевает достигнуть старта, как рядом молнией проносится вороной конь, перепрыгивая невысокую балку. Всадник, устроившийся на ней боком, резко приподнимается и прямо в прыжке наклоняется так, чтобы достать до красного флажка у бокового столба препятствия. Хёнджин смотрит на рискованный трюк затаив дыхание, всё происходит, наверное, за секунду, но на деле кажется, будто Хван может разглядеть каждое движение отдельно от другого — настолько замирает сердце. Конь приземляется, не останавливаясь, и галопом скачет вдоль очерченного на площадке пути для кроссов. Всадник, балансируя на одной руке и полностью отрывая своё тело от седла, красуется, явно наслаждаясь скоростью жеребца. Рот Хёнджина расплывается в улыбке, а претензия за вмешательство сходит на нет, как только он узнаёт в скользящем мимо глаз силуэте Чонина. Наконец, Ян возвращается в седло и сбавляет шаг, направляя коня прямо к ним с Кками. Последняя восторженно ржёт — она любит Лапочку, коня Чонина, до безумия и привественно мотает ему головой, чересчур перевозбуждаясь. — Йенни! — радостно кричит уже сам Хёнджин, когда тот подъезжает ближе и тормозит Лапочку. — Вернулся!       Хван спешивается быстро, как может, хлопает Кками по боку, успокивая, и несётся обнимать своего младшенького, как только тот тоже ступает на землю. — Приветик, хён, — удивлённый чрезмерной тактильностью Хвана, он сначала с непривычки отшатывается, но после всё-таки обнимает Хёнджина. — Неужели так соскучился, что оттаял? — Да иди ты, — он треплет Яна по волосам и всё никак не выпускает из хватки, хотя помнит, что Чонин и сам не особо тактильный. — Но соскучился, правда. Как твои соревнования? — Будет лучше, если в следующий раз ты будешь смотреть их вместе с остальными, а не спрашивать меня, — и хоть Чонин говорит без осуждения, лишь с лёгкой иронией, Хёнджин чувствует укол совести. — Занял второе место. Чонхо из «ateez» сделал меня.       Хёнджин снова обнимает его, и Чонин на этот раз не противится. — В следующий раз ты порвёшь его, как раз плюнуть, — шепчет он Яну в макушку. — Хочешь, вместе потренируемся, м?       Чонин смотрит на Хёнджина так, будто его подменили, и Хван честно понимает такую реакцию и лишь стыдливо отводит глаза. Ну как перед этой стаей гиен признаваться, что он хочет стать лучше? Ян лишь усмехается и качает головой. — Я обязательно приму твоё предложение позже, но сейчас я ужасно устал и хочу немного побыть с Сынмином.       Хёнджин вызывается проводить его хотя бы до стойла, чтобы Чонин смог оставить Лапочку, и тот с радостью соглашается. Они оба седлают коней. Ян это делает с особой утонченностью и почти не прилагая усилий — вольтижировка сделала его мышцы настолько крепкими, что Чонину не составляет никакого труда удержать собственный вес на одной руке. — Вы и так всё время вместе с Сынмином, — поддевает его Хван, когда оба пускают лошадей шагом, чтобы чуть дольше насладиться компанией друг друга. — не помню ни одного соревнования, куда бы ты его с собой не потащил.       Щёки Яна розовеют, выдавая его отношение к ситуации. — Он мне дорог, — всё, на что хватает Чонина. — Знаю, знаю, — хихикает Хван. — твой пастушонок ни черта не смыслит в конном спорте, но каждый раз смотрит на тебя с разинутым ртом. Я даже не думал, что можно настолько нескрыто глазеть на человека, как на Бога.       Чонин посмеивается. Ему, очевидно, неловко поднимать тему их с Сынмином взаимоотношений. И даже не потому, что там всё сложно и запутанно по причине того, что оба — эмоциональные инвалиды, а потому, что прозвище «пастушонок» позорно выдаёт родословную и самого Яна. Хван не уверен, почему, но знает, что фермерского происхождения своего Чонин стыдится и пытается скрыть ото всех, кого не считает достаточно близкими друзьями. А втереться Чонину в доверие сложно. Невольно Хёнджин вспоминает Чанбина, которому это удалось, и он нехотя признаёт значимость Со.       Едут они какое-то время в тишине, но в один момент Хёнджин не выдерживает. — Йенни... — Чонин поднимает голову и направляет взгляд на него. — Прости, что не посмотрел твоё выступление. И что отказываю вам... С Минхо... тоже прости... Я... — Хён, я прямо слышу, как скрипят извилины у тебя в мозгу, я всё понял. — Тихо!— перебивает его Хван. — Я тут, вообще-то, речь пафосную выдаю, прояви уважение к старшему! — Чонин мягко смотрит на него и кивает. — В общем, не бойся, если что, меня о чем-то просить. Мы... Друзья, — он сглатывает. — и я хочу постараться помочь тебе, если понадобится. — Хорошо, Джин-хён, спасибо, — Ян широко-широко улыбается, и его глаза блестят так, что невозможно не засмотреться.       А у Хёнджина от сердца отлегает, и будто дышать уже легче. Около конюшни Хёнджин привязывает Кками у входа, а сам помогает Чонину завести Лапочку в денник. Через пару минут к ним забегает Сынмин, он тащит за собой две сумки — свою и чонинову, и смотрит исключительно на Яна, сначала, кажется, даже не замечая Хвана. — Я же просил тебя подождать в машине, — журит Чонин, но по глазам-то видно — рад он Киму неимоверно. — Прости, просто задержался, встретил Джин-хёна.       Хёнджин бросает ему «приветик» и даже протягивает руку, но Сынмин лишь смотрит вскользь, а после сразу переключается на Чонина. Лапочка, обиженный отсутствием внимания, фыркает. Он бодает Кима, но, видимо почуяв запах овец и свиней от недавно приехавшего с фермы пастуха, отодвигается и даже обиженно топает задним копытом. Сынмин в знак примирения достаёт маленькую дольку яблока и протягивает коню. Хёнджин себя в сменившейся обстановке быстро чувствует лишним и сливается, оставляя пару наедине. Последнее, что он слышит, — мокрый звук поцелуя и нежный смех Чонина и по-доброму завидует.       На выходе его ждёт очередной сюрприз. Чанбин стоит около Кками, и лошадь любовно облизывает его лицо, пока Со смеётся. Картина выглядит почти даже домашней, учитывая, как сильно за какие-то две недели лошадь полюбила нового конюха. — Увидел, что ты болтаешь с Чонином, и решил не отвлекать, — хмыкнул Со. — Разве не хочешь с ним тоже поболтать? — А разве голубки там не заняты сейчас? — Туше.       Они оба ехидно хихикают, но быстро перескакивают с темы чужих отношений. Чанбин самостоятельно отвязывает поводья Кками и так же самостоятельно ведёт её подле себя, пока Хёнджин с удивлением обнаруживает, что не испытывает по этому поводу никаких возражений.       Чанбину вообще оказалось дозволено слишком много; конюх свободно угощает Кками маленькими дольками яблок и моркови, заплетает ей косички, хотя обычно Хёнджин (просто даже из чувства прекрасного) занимается этим сам и к данному процессу никого не подпускает. А ещё Чанбина не страшно оставить с Кками. Он уводит её с плаца, приводит из стойла, и Хван не чувствует, что не может оставить на грума свою лошадь. Единственное, на что периодически ворчит Хёнджин — это чужой рост. Потому что моет Кками Чанбин невероятно долго. То и дело Со приносит ступеньки, которые иногда использовали дети для оседлания, и моет гриву лошади, потом спускается, потом переставляет... В общем-то, утомительно. — О чём думаешь? — вклинивается в поток его мыслей Чанбин. — О том, что ты низкий и всё делаешь через жопу, — ухмыляется Хван. Чанбин лишь закатывает глаза. — Это называется хэйт-шейминг, между прочим, не слышал никогда? — Ты где таких слов понабрался, ущемлёныш? — Хёнджин ставит ему щелбан, а Со звонко смеётся. Кками, реагируя на хорошее настроение обоих, тоже ржёт. — А ты не смейся, а то в угол поставлю, — Кками фыркает и бодает Чанбина в знак протеста. — И как ты смог с ней так быстро подружиться? Она не то что людей, лошадей других на дух не переносит, только к Лапочке и ластится. И из друзей моих хорошо относится только к Феликсу. — Просто, наверное, я Белоснежка, и у меня талант коммуницировать с животными, — пожимает плечами Со. — Люблю лошадей, а они меня, у нас всё по любви и взаимно.       Хёнджин бьёт его в плечо кулаком. — Она даже меня так не слушает, как тебя, обидно, между прочим. Может, ты и на Азиаду вместо меня поедешь? — Ну, за два месяца как раз успеем сделать пластическую операцию, чтобы я выглядел так же неотразимо, и тогда смогу оседлать лошадь в пуститься в скач, — рука Чанбина очерчивает полукруг в воздухе, имитируя радугу, а сам он иронично улыбается. — Только операцию? А рост себе поправить и научиться езде не хочешь? — хмыкает Хван. — Ездить я и так умею, а вот с ростом, да, прогадал, — Чанбин говорит что-то ещё, но Хёнджин уже не слушает и только через минуту очухивается, чтобы удивлённо крикнуть: — Ты что, ездить умеешь?! — Ну, я вроде как жокей. Ну, такой, среднячковый. В заездах уже не участвую, знаешь, — Чанбин старается держать лицо невозмутимым, но что-то в его эмоциях проскакивает такого, что Хёнджину кажется: озвучил он это случайно и уже жалеет.       Глаза у Хёнджина отчего-то загораются, и он останавливается, после чего делает шаг к Чанбину. — Покажи, как ездишь! — почти приказывает Хван. — У меня даже краги нет, не говоря уже об остальной амуниции. Надо ехать домой, чтобы всё забрать. — Ну, покажи так, не велика потеря, хочешь, бриджи свои сменные одолжу?       Чанбин смеётся снисходительно и отмахивается. — Как ты загорелся. — Ещё бы! Я хочу увидеть, как ездит мой конюх! Тем более жокей! — Ты не увидишь ничего удивительного, ты в седле держишься гораздо лучше меня, — Со мотает головой. — Ну-у, пожалуйста!! — Хёнджин складывает руки в молитвенном жесте. — Давай так: я предлагаю тебе сделку, — Хёнджин, весь внимание, заинтересованно стреляет в него глазами. — в эту субботу Минхо всех позвал на встречу клуба, и меня, и тебя, кстати, тоже. Так что приходи. А после, хоть сразу на следующий день, я привезу собственную одежду, и мы найдём мне свободного коня. — Я не хочу ждать так долго, и я не хочу на эту долбаную вечеринку Минхо, — стонет Хёнджин. — Почему? — Чанбин искренне заинтересованно смотрит на него. — Ладно там Чонин или Минхо, к ним я привык, — нехотя признаётся Хван. — Но там ведь и остальные жокеи, они меня не любят, и это взаимно. Вечно смотрят на меня так, будто я им всю жизнь сломал. Появился из ниоткуда, видите ли, и посметал их с первых мест. Я виноват, что я даже на строптивой лошади езжу лучше, чем они на своих любимках?       Под конец речи губы Хёнджина сжимаются в тонкую полоску — несмотря на высокомерный тон, Чанбину ясно, что Хвану обидно. Чанбин кладёт руку ему на плечо и кивает: — Я понимаю, но, во-первых, там будут твои друзья, и я тоже буду, а во-вторых, может, если ты будешь больше времени проводить с другими наездниками, они поймут, что не такой уж ты плохой и эгоистичный и примут тебя? Я, например, ни разу и так ни от кого не слышал плохих слов в твою сторону.       Хёнджин на Чанбина смотрит так, будто тот сказал, что умеет колдовать. Глаза сами уходят в сторону, не выдерживая доброго и прямого взгляда Со, а сам он сжимается и чувствует себя маленьким, ростом ещё меньше Чанбина. — Правда думаешь, что мне есть там место? — Уверен.       Рука на плече Хвана чуть сжимается, подбадривая. — Я приду, — Хёнджин улыбается немного грустно, но с надеждой, однако через секунду уже очухивается и мотает головой. — Но только потому, что хочу увидеть тебя верхом, понял? — и метает в него требовательный взгляд.       Чанбин очень двусмысленно улыбается, и Хёнджин бьёт его в плечо, и без озвучивания понимая, что там подумал Со. Они оба смеются, и на какое-то время Хёнджин даже забывает о собственных навязчивых мыслях о подготовке к соревнованиям и отдаётся моменту.

***

      Дни до субботы тянутся сказочно долго, а сама суббота кажется бесконечной. Возможно, дело в том, что Хёнджин чуть ли не впервые за год проводит день не на тренировочной площадке. Собственный поздний подъём кажется кощунством, хотя торопиться вовсе некуда — на часах стрелка еле перешла за полдень, а пьяная тусовка Минхо, обозванная «культурной встречей клуба» состоится лишь к семи. Пьёт, конечно, в основном там сам Минхо, но в «культурной» составляющей мероприятия Хёнджин всё равно сильно сомневается.       Ещё с час Хван просто лежит и пялится в потолок, и даже сил взять в руки телефон не находит. Он резко чувствует невероятную усталость, что навалилась за все месяцы непрерывных тренировок. Болят руки, ноги, спина, задница — тупо всё, и Хёнджин стискивает челюсти, думая о том, что этого недостаточно. На полу у кровати вибрирует телефон, не снятый с беззвучного режима после ночи, и Хван хватает его, чтобы глянуть, от кого идёт вызов. Увидев имя на экране, он тут же подбирается и переходит в сидячее положение. — Да? — максимально непринуждённо отвечает Хван. Так, будто не трясся секунду назад над телефоном. И что у Феликса за привычка звонить невовремя? — Хей, Джин-и, приветик, — звучит глубокий голос по ту сторону трубки, и Хёнджин вслушивается, наслаждаясь бархатным тоном. — Я только что услышал от Йенни, что ты собираешься прийти сегодня к Минхо! — слышится возня, а после Хёнджин распознаёт голос Чонина. — Да правда! Мне Минхо-хён сказал, что Бин-хён ему сказал, что Джин-хён ему сказал... — Ну, иду, и что? — прерывая мучения Феликса, признаётся Хван. — Будто там от меня будет толк? — Конечно будет! — Ли звучит удивлённым. — Тебя там всегда ждут, хён. И я тоже жду, — он улыбается, слышно по голосу, и сердце Хёнджина пропускает удар.       «Ну почему ты такой?!» — истерит Хёнджин в мыслях и падает на кровать, закрывая лицо рукой. — Ну, раз ждёте, то приду, — его голос слегка дрожит, хотя Хёнджин пытается звучать беспристрастно. — не по мне эти большие тусовки, вы же знаете. — Ничего, тебе точно понравится! Там ведь и Чанбин-хён будет. Я слышал от него, что вы хорошо сдружились, я рад. Он очень классный, правда ведь?       Слышать от Феликса, как он нахваливает своего бывшего парня, как минимум странно, как максимум — Хёнджин ревнует (но кого?) и немного завидует. Хван ограничивается тухлым «угу» и прощается с Феликсом, какое-то время ещё смотря на потухший экран. Найдя в себе силы проверить сообщения, Хёнджин обнаруживает очередную бесконечную лесенку смс от Ли, содержания примерно того же, что он по итогу выдал в телефонном разговоре, плюс несколько мемов и ссылок на тиктоки.       Крис ему пишет о чём-то своём. Тот вообще в последнее время зачастил его заваливать всякими глупыми вопросами про его жизнь, самочувствие, про то, как там Феликс. Боже, всё опять сходится на нём! Бан впервые встретил Феликса, когда они поехали на соревнования, куда Минхо его потащил в качестве грума. Перенервничали все — Феликс потерял способность структурно разговаривать, выдавая лишь фразы на английском, Минхо волновался по поводу состояния Дори из-за трясучки конюха, Хёнджин волновался за компанию, а Кристофер их застал за этой коллективной тряской и всех по очереди успокоил. Так же, как когда-то успокоил и самого Хёнджина во время его первых международных.       «Как там Ликси?» — на корейском пишет Бан в сообщении, и Хёнджину хочется ответить едкое «вот сам и спроси», но совесть не позволяет — Кристофер с ним всегда максимально внимателен и учтив. Поэтому Хёнджин вместо этого записывает голосовое, пересказывая события недавних нескольких дней и сообщая о том, что сегодня идёт к Минхо. Крис отвечает непонятными смайликами, желает другу удачи и пропадает из сети.       Последним Хёнджин проверяет чат с Чанбином. Тот был онлайн хрен знает сколько времени назад, скинул одну единственную фотку разложенного на какой-то старенькой кровати амуниции и лаконичное «я на тебя рассчитываю». Хёнджин пялится на фотографию очень долго. Потому что помимо старой кровати на ней видно и потрёпанный временем облезший стол, а на нём — фотография молодого Чанбина с какой-то медалью. Она обрезана и удаётся разглядеть лишь половину чужого лица, но выглядит Чанбин всё равно узнаваемо, хоть и тоньше себя нынешнего в два раза. Также на фотке видно часть деревянного подоконника, рассаду на нём и какие-то исписанные бумажки. Комната Со выглядит старой, но всё равно уютной, а наверняка скрипучая кровать — мягкой, и на ней хочется улечься, возможно даже рядом с её хозяином.

Hyunjinnnn

Сфоткай свою комнату

      Не удерживается от секундного желания Хёнджин. Чанбин тут же появляется в сети, будто только и ждал, что Хван ему напишет. Jutdwae Я пока в конюшне Как закончу скину *фото* Это Хлоя а пятнистая жопа сзади Чен       На отправленной Чанбином фотографии он обнимает рыжую морду фрейбергера, улыбаясь при этом так счастливо, будто с ней на свидании сидит, а не чистит денник. Где-то на заднем плане и правда торчит задница коня, а ещё дальше виден выход из стойла и куча всякой зелени снаружи. Среди деревьев Хёнджин распознаёт яблоню, обвешанную зелёными созревшими плодами. Такие яблоки иногда даёт Кками Чанбин.       Хёнджин долго не отвечает, снова рассматривая каждую деталь на фото: щетину Чанбина, что делает его гораздо мужественнее, трещины на стенах стойла, разбросаное по полу сено. И, видимо, не дождавшись ответа, Чанбин решает закрепить результат ещё одним сообщением. Jutdwae *Видео*       На коротком ролике меньше минуты Чанбин ласкает и целует в рыжую морду Хлою, называя её глупышкой. Потом камера переводится на Чена, что жуёт сено, а после — на маленького жеребёнка. Со тараторит, что вчера уехал от Хёнджина пораньше, потому что Хлоя рожала, и он хотел успеть добраться до родительского дома, чтобы посмотреть на маленькое чудо. Хёнджин присматривается к жеребёнку — он рыжий, но бледнее, чем мама, и спина его покрыта еле видными тёмными пятнышками. Тот резво бодает воздух и неустанно ржёт. На его губах ещё даже материнское молоко не обсохло, и это не метафора, жеребёнок облизывается. И напоминает всей своей резвостью, непоседливостью и окрасом Ккоми. Jutdwae Как мне его назвать как думаешь? Может малыш Джин-и?

Hyunjinnnn

А ты, я смотрю, романтик

В честь меня целого скакуна назвать собрался

А как же звезды?

Jutdwae Звёздочки по имени Хёнджин мне и в обычной жизни хватает А вот дома завести ещё одного не помешает Хотя тебе конечно больше подходит какой-нибудь хорёк а не конь       Следом Со отправляет смеющийся стикер, и Хёнджин ловит себя на том, что глупо улыбается и закатывает глаза.

Hyunjinnnn

Назови Ккоми

      Отправляет Хёнджин раньше, чем успевает подумать. Он вообще фантастически глуп сегодня. Jutdwae Ты парных коней хочешь что ли Давай я тогда лучше кольца куплю для романтики       Из головы Хвана совсем выходит, что у него есть Кками, пока он думает о своём бывшем друге, и Хёнджину становится как-то даже стыдно.

Hyunjinnnn

Забей

От балды придумал

Лучше покажи свою комнату, как закончишь

Jutdwae Хорошулечки Все что попросишь       Чанбин кидает ему милый стикер, и Хван снова улыбается, представляя лицо конюха в этот момент. Через некоторое время Со пишет снова: Jutdwae Я правда назвал его Ккоми Родителям понравилось, Ккоми тоже И к Кками я сегодня обязательно загляну

Hyunjinnnn

Боже, я же просто пошутил

Но

Ладно, на самом деле, я рад

И ты делаешь для Кками явно больше, чем то, за что я тебе плачу

На выходных за ними обычно смотрят местные, а ты всегда с Кками

Правда

Спасибо

Jutdwae Дело ведь не в деньгах глупенький Просто я очень люблю Кками Да и ты каждый день в клубе тусуешься Как я могу упустить возможность лишний раз повидаться с таким красавчиком?       От Со прилетает очередной стикер непонятного характера, но Хван всё равно радуется и улыбается. Чанбин после этого пишет, что должен идти, но позже обязательно снимет ему свою комнату, и напоминает Хёнджину о вечере у Минхо ещё раз. Так, будто с этого и не началась их утренняя переписка. Прощался с ним Хван неохотно. У него на уме столько всего, о чем он может написать Чанбину, но он понимает, что разговорами отвлекает того от дел, и нехотя откладывает телефон и плетётся за завтраком.       Стрелка на часах двигаться абсолютно не хочет, пока Хёнджин бегает по дому и умирает со скуки. Он даже в порыве хватает часы и меняет в них батарейки, но те почему-то не начинают идти быстрее. Ко второму часу дня Хван уже убирается во всей своей маленькой квартирке, успевая каждые десять минут проверять КаТок на наличие новых сообщений. Ещё через некоторое время начинают блестеть и окна его комнаты и кухни, ещё позже — в стирку летит старое постельное бельё и достаётся новое. Хёнджину кажется, что он уже вечность прибирается, что наступает вечер, но даже циферблат на телефоне смеётся над ним. В очередной раз, когда он проверяет мессенджер, от Чанбина, наконец, прилетает сообщение. Jutdwae Не питай никаких надежд в этой комнате ремонта не делали с моего рождения *4 фото* Тут всё в хламе уж прости В моей квартире всё немного поприличнее правда       Хёнджин не может понять, какого рода эмоцию испытывает, когда видит, что Чанбин перед ним оправдывается. Невозмутимый обычно Со настолько хочет казаться лучше, что это даже умиляет. Хёнджин в который раз за день не может удержаться от улыбки.       На фотографиях, сделанных с разных ракурсов, можно во всей красе разглядеть комнату Чанбина. На деревянных стенах висят детские фотографии Со — рассмотреть их почти невозможно, телефон не позволяет приблизить фото настолько, но очертания маленького мальчика видно и так. На каких-то из них видно и родителей, и, видимо, сестру или, может, тётю Чанбина, на других мальчик один и, вроде как, счастливо улыбается. Сама по себе комната маленькая и мебели в ней не густо — кровать, старый обшарпанный столик да комод, заменяющий полноценный шкаф. На комоде Хёнджин замечает пару кубков, по бокам которых висят медали — их тоже немного. И Хвану не надо быть гением, чтобы понять, за что они. Потом взгляд цепляется за огромное количество рассады на подоконнике.

Hyunjinnnn

Любишь огородничать?

Jutdwae Сложно не любить когда живёшь на ферме А вообще это мамина рассада Она оккупировала мою комнату под свои нужды когда я съехал и теперь родители складируют тут хлам А ты свою сфоткай Должен быть честный обмен

Hyunjinnnn

*4 фото*

Я буквально только что закончил уборку

Обычно у меня вся комната в одежде, потому что я прихожу сюда лишь поспать и иногда поесть

Jutdwae Простенько но со вкусом Мне нравится!! Обязательно как-нибудь проведи мне румтур лично       Хёнджин усмехается, его конюх настоящий наглец и уже просится в квартиру! Диалог их течёт равномерно, а они переходят с темы на тему, не останавливаясь, пока Хёнджин не бросает взгляд на часы. Наконец можно собираться, и он пишет Чанбину, что побежал готовиться. Тот в свою очередь отправляет ему голосовое, где говорит, что уже сел в машину и едет сначала в конюшню, а потом уже и непосредственно заглянет к Минхо. Переслушав голосовое раз десять (точно не потому что у Чанбина охуенный голос), Хёнджин записывает ему такое же в ответ, где просит передать Кками привет и прощается до скорой встречи.       Несмотря на нелюбовь к вечеринкам, одеваться со вкусом Хёнджин любит невероятно, почти так же, как любит езду, поэтому, приняв душ и тщательно побрившись, он приступает к своей любимой части — подбору образа. В его шкафу без внимания пылится куча одежды (ну а куда её надевать, если Хван с утра до позднего вечера только и делает, что протирает очередные бриджи?), и Хёнджин при виде некоторых элементов даже удивляется, что носил что-то подобное. Но быть красивым хочется. В первую очередь, для себя, конечно, но кое для кого ещё тоже. Из кучи шмоток он выуживает чёрный кроп, раскроенный по бокам, с кожаными ремешками для стиля. Кивает себе и подбирает к этой вещи уже последующий аутфит: чёрные джинсовые шорты, очень широкие и все ушитые тканевыми звёздами, к ним — длиннющий ремень с белыми вкраплениями. Хван подумал, что даже летом вечером ему всё равно будет поначалу прохладно и вдали шкафа находит свою любимую джинсовку, тоже укороченную, хоть и длиннее кропа, и всю покрытую металлическими побрякушками. Хёнджину нравится перегружать себя мелкими деталями, поэтому он не брезгует прикрепить к ремню серебряную цепочку, а на собственные руки, пальцы и шею добавить украшений. Без джинсовки даже кажется, что Хёнджин оделся вполне прилично. Из шкафа в коридоре он вытаскивает старые ньюроки на платформе — Хван хоть и высокий, но бесконечность не предел, так что лишние три сантиметра ему не помешают. — Заебись, — выносит он вердикт собственной внешности, крутится вокруг своей оси, рассматривает оголённый живот в зеркало, а после думает, что ему бы не помешал пирсинг в пупке, и делает заметку на будущее.       Волосы Хван собирает в небрежный хвостик, почти такой же, с каким обычно и так ходит на тренировки, вставляет в пряди небольшую серебряную заколку и даже делает пару селфи на память. Скидывает Крису, чтобы заценил лук, но тот какое-то время не отвечает, так что Хёнджин бежит душиться и краситься. Возможно, он даже слишком постарался над собственной внешностью, но Хван горделиво задирает голову, прикрывает глаза и как мантру повторяет, что это всё от скуки и ради себя любимого.       Приезжает к ипподрому Хёнджин уже немного опаздывая (всё-таки, на марафет ушло больше времени, чем он ожидал), быстро выбегает из такси и, показывая разрешение охраннику, бежит через весь парк, чтобы попасть к конному клубу при ипподроме. На тренировочном плацу слышно ржание лошадей — многие выбрали потренироваться сегодняшним вечером, не то что Хёнджин. Он виновато закусывает губу и думает, как там сейчас Кками. Даже думает сбегать на другой край ипподрома, к конюшням, и проверить свою лошадку, но успокаивает себя тем, что с ней сегодня был Чанбин, и сообщил бы в случае чего.       Небольшой, оформленный под дачный, домик Минхо, который тот выпросил под свои нужды, было найти не сложно. К тому же, Ли зависает здесь сто процентов того времени, что не проводит за тренировками молодняка на ипподроме, и Хёнджин уже выучил путь к нему. Он останавливается перед дверью, слыша кучу голосов за ней, и делает глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. Как только Хван дёргает ручку на себя, дверь открывается, чуть не прибив его, и Хёнджин громко ойкает. — Боже, боже, прости!! — Хёнджин приоткрывает один глаз и видит Феликса, что тут же бросил на пол все свои вещи и ринулся его осматривать. — Прости-и, сильно больно? Давай найду пластырь? Или, может, обезбол?       У Хёнджина перед глазами немного всё плывёт, но единственное, о чём он думает — это как бы не осталось дебильного синяка на половину лица. — Всё нормально, Ликси, я в порядке, — выдыхает Хёнджин и выпрямляется. Боль потихоньку сходит на нет, а взгляд фокусируется на Ли, и Хёнджину плохеет.       Феликс, его невинный малыш Феликс, одет в прозрачную сетчатую футболку с невероятно короткой, еле доходящей до низа груди голубой майкой, Хван машинально опускает взгляд ниже, скользя по чужому животу и упираясь в пояс мешковатых штанов на низкой посадке. В темноте, освещаемый голубыми диодами, что были размещены по территории всего ипподрома, Ли Феликс выглядит божественно. Отравляюще божественно. А ведь Хёнджин даже не знал, что Ликс одевается в подобном стиле, они видели друг друга только в рабочей одежде. Такой, которую не жалко, а позвать Феликса за пределы конного клуба, на свидание, так и не решился. — Ого, смотри, мы оба в кропах сегодня, — мягко смеётся Феликс, и его низкий бархатный голос резонирует где-то в грудной клетке. — Выглядишь замечательно! Уверен, все оценят. И джинсовка просто суперская. — Я-я... Спасибо, Я... У тебя тоже очень... классный... э-э... Ободок? — Хёнджин сглатывает и мысленно уже себя душит, потому что он не был готов к такому Феликсу, а теперь забывает все слова на свете. — Да? Вроде обычный, — Феликс проводит по копне слегка голубых, уже выцветших волос и достаёт из них самый обычный пружинистый ободок. — Рад, что тебе нравится, — ухмыляется он. — Я шёл на перекур, может, хочешь со мной?       Хёнджин стоит на месте и думает, как ему кажется, всего секунду. Ну, может, минуту... Он не курит, разве что пробовал лет в шестнадцать, во время подросткового бунта, а сейчас, когда отдаётся езде, про сигареты и вовсе забыл. Он буквально примёрз к месту, размышляя, принимать ли предложение Феликса. — Ой, я помню, что ты не куришь, погоди, — Феликс бежит к брошенной ранее на тротуар куртке и достаёт из кармана вейп. — С яблочком. Будешь?       И Хёнджин ему отказать не в силах. Он молча кивает, снова сглатывая ком в горле. Хван искренне пытается уважать границы Феликса, но глаза сами собой из раза в раз опускаются на чужую тонкую талию. Как Ли умудряется постоянно таскать тяжести и ухаживать за Дори, одним из самых крупных коней, оставаясь при этом настолько миниатюрным? На ум сразу приходит Чанбин. Тот хоть и ниже даже не самого высокого Феликса, шире наверняка раза в два. Хван похихикал, представляя, что бицепс Со размером с голову бедного Феликса. — Что смеёшься? — У вас с Чанбином такая заметная разница в габаритах, — честно отвечает Хёнджин. — Не могу представить, как бы вы выглядели вместе.       Ли немного тушуется и розовеет, а на губах появляется мягкая, но виноватая улыбка. — Бин тебе рассказал, что мы встречались, да? Никогда не может держать язык за зубами, — он по-доброму улыбается. — Скорее уж проболтался, чем рассказал, — пожимает плечами Хёнджин. Он старается выглядеть непринуждённо, чтобы не выдать собственное волнение. Хван затягивается яблочным дымом и глубоко вдыхает, так, чтобы голова закружилась и если что можно было всё списать на вейп. — Не думал, что тебе такие парни нравятся. Если честно, вообще не думал, что ты по парням, — признаётся он. — Чанбин просто очень... интересный человек, — смущённо улыбается Феликс и поднимает на него свои огромные сияющие голубыми диодами глаза. — Разве тебе так не кажется?       У Хёнджина дым застревает в горле, и он пытается не подавиться, таким красивым кажется Феликс. — Да, определённо.       Феликс суёт какую-то тонкую сигарету в рот, поджигая, и делает первую затяжку. — А сейчас ты с кем-то встречаешься? — набирается смелости спросить Хёнджин. Ему бы выпить для храбрости, но дыма, ударившего по голове, видимо, хватает. — Вечно ты всё пропускаешь, — уклончиво отвечает Ли, и у Хёнджина не хватает духа переспросить.       Хван убивается внутри ещё какое-то время, потихоньку тянет вейп и смотрит на то, как чертовски правильно выглядит Феликс в голубом свете и лёгкой сигаретной дымке. Ли периодически говорит о том о сём, но Хёнджин отвечает однообразно и на автомате. Феликс, очевидно, кем-то занят, и все его мысли застилает обида. Он опять не успел. — Я замёрз, пошли обратно.       Феликс улыбается как-то особенно умиротворённо и смотрит на Хёнджина с пониманием. Хвану кажется, что тот его читает, как открытую книгу, и ума приложить не может, когда Феликс успел так измениться, стать... таким. Как Хёнджин проворонил то, насколько похорошел Ли, насколько стал проницательнее?       Мысли опять приводят к тому, что он дерьмовый друг, ведь, казалось бы, за Феликсом он бегал месяцами, ещё когда он встречался с Чанбином, а знал о Ли ровным счётом ничего. Хёнджин прикидывает и понимает, что и сейчас о Феликсе не знает ничего, кроме самой базы. Эти мысли неописуемо ранят и дают новую почву для страданий. Хёнджин делает последнюю затяжку и возвращает Феликсу вейп, смотря на то, как он убирает его в куртку. Куртку, которую несёт в руке и не надевает.       Они останавливаются у самого домика и ещё какое-то время смотрят друг другу в глаза. Хёнджин принимает какое-то чертовски тяжёлое для себя решение и пускает всё на самотёк. Он вздыхает, закрывает глаза, а когда открывает — улыбается Ли впервые за весь вечер и спрашивает отстранённо: — Как там моё лицо? Сильно покраснело? — Только на лбу чуть-чуть. Хочешь, дам тональник? Я его с собой прихватил. — Давай, — Ли пару секунд копается в кармане и вытаскивает каким-то образом уместившцюся туда косметичку. Он находит тональник и открывает, нанося немного на пальцы. — Наклонись. Я накосячил — мне и исправлять.       И Хёнджин наклоняется, но почему-то не чувствует бешеного трепета сердца. Мягкие пальцы Феликса, что аккуратно размазывают тональник по его лбу, приносят приятные ощущения, но не будоражат. — Готово, — Феликс хлопает в ладоши. — Отлично, пойду покорять мужчин, — Хёнджин самодовольно улыбается. И, конечно, не уточняет, что хочет покорить одного конкретного, но Ли почему-то снова знающе улыбается. — Вперёд, плейбой.       На этот раз дверь Хван открывает без происшествий, хотя мысленно уже готовится второй раз получить по лбу, и заходит внутрь, тут же окунаясь в шум и гам. Кто-то из его неблизких знакомых замечает его и с удивлением приветственно машет, а Хёнджин машет в ответ. Он проходит внутрь, не снимая обуви, потому что пол весь грязный, а где-то (зная некоторых) уже наверняка липкий.       В толпе моментально становится некомфортно, ведь Феликс давно пропал из виду, а Минхо Хёнджину выцепить глазами тоже не удаётся. На место спокойных мыслей приходит тревога, она не исчезает даже когда с ним заводят какой-то отстранённый разговор другие жокеи. Несмотря на то, что враждебно настроенными те не выглядят, Хван ощущает себя неимоверно беззащитным. Пока на плечо не ложится крепкая ладонь. — Вот ты где, — слышит он почти у самого уха. — Я уж думал, не придёшь.       Хёнджин разворачивается активнее и радостнее нужного и встречается взглядом с тёмными глазами Чанбина. Он тут же проходится вдоль его тела, Со одет как обычно: чёрная обтягивающая футболка да серые спортивки с надписью «adidas» где-то сбоку, — он явно только сбежал из конюшни, хотя от него совсем не пахнет лошадьми. Видимо, Чанбин соизволил забежать в местный душ. Рука с плеча Хвана пропадает только сейчас, Со ведёт ладонью вдоль его предплечья, вызывая мурашки, но спустя секунду уже одёргивает её так, словно совершил что-то незаконное. — Выглядишь... — Чанбин молчит долгую секунду, закусывая внутреннюю сторону щеки, и от взгляда Хёнджина это не уходит. — охуенно. Только сейчас понял, что впервые вижу тебя не в спортивном. — Спасибо, — Хван улыбается ему широко и машинально заправляет выпавшую из хвостика прядь за ухо. — А вот ты как обычно. Но скоро тебе придётся раздеться, — Хёнджин видит, как у Чанбина расширяются зрачки и он почти теряется, пока Хван не спешит после издевательской паузы продолжить. — Ты ведь захватил с собой амуницию для езды. Наконец-то я увижу тебя в ней.       Чанбин сглатывает, это видно по дёрнувшемуся нервно кадыку, а Хван чувствует, как наслаждается чужой растерянностью. — Виделся уже с Минхо? — как ни в чём не бывало спрашивает Хёнджин. — Не-а, он куда-то пропал, да и мальчугана его тоже не вижу. Он обычно тут самый первый напивается и танцует на столе. Кстати, неплохо танцует.       Хёнджин хихикает и закатывает глаза. — Я всё равно танцую лучше, — кидает он как бы между делом. Чанбин стреляет в него недоверчиво глазами. — Да ну? Наш Хван Хёнджин хорош во всём? Айгу, и езда, и танцы, и мода. Может, тебе надо было стать айдолом? — Ой да отвали, — Хёнджин легонько толкает его в плечо, но сам чувствует накалившуюся между ними атмосферу.       Чанбин выглядит так, будто наверняка сейчас представляет танцующего на столе Хвана. Настал черёд Хёнджина нервно сглатывать, потому что взгляд у Со тяжёлый и вызывающий. И когда он открывает рот, Хёнджин уже ждёт чего-то, что заставит его перейти черту и согласиться на что угодно. Но Чанбин лишь говорит: — Может, хочешь чего? Пунш, сода? — А пиво есть? — Только сидр. — Давай, — Хёнджин пожимает плечами. Ему, на самом деле, всё равно, что пить, он просто хочет побыстрее набрать градус. Избавиться от этих ёбаных искр, что появляются в воздухе, когда они смотрят друг на друга.       Чанбин куда-то идёт, и Хёнджин автоматически плетётся за ним. В соседней комнате, где скопилось больше всего народу, стоит стол с закусками и некоторым количеством напитков. Хёнджин думает о том, что не скидывался на пробковый сбор. Или, может, на это всё Минхо расщедрился? В любом случае, подумает или скинет за напитки он позже, а пока он покорно принимает сидр из чанбиновых рук и испытывает невероятное удовольствие от того, как его пальцы касаются тёплых чужих. Хёнджин не медлит и сразу делает несколько больших глотков. — А ты чего не пьёшь?       Чанбин пожимает плечами: — Люблю более дорогой алкоголь. — Посмотрите-ка, какая у нас тут элита — Хёнджин фыркает, но говорит, конечно, без злобы. Со лишь иронично хмыкает. — А как иначе, — он опирается одной рукой на стол и чуть придвигается к Хёнджину, смотря ему прямо в глаза. Дыхание спирает. — Не хочу быстро напиться и натворить глупостей.       Звучит почти как упрёк. Почти, потому что Хёнджин чувствует, что глупостей Со натворит и трезвым, стоит Хвану сделать хоть мельчайший шажок в его сторону. Это будоражит и отдаётся теплом внизу живота. Хёнджин лишь хмыкает и, наклонившись максимально близко к Чанбину, сам продолжает игру. — А если я хочу, — снова распаляет в нём интерес Хёнджин и снова медлит заканчивать предложение, чтобы Со сошел с ума. — посмотреть на тебя пьяного верхом?       И снова лыбится. Хёнджина Чанбину терпеть, очевидно, с каждой секундой удаётся всё хуже. А становится всё жарче. И держаться всё сложнее. Хёнджин даже видит, как Со на мгновение подаётся вперёд, но, не преодолев и дюйма, одёргивает себя. Это начинает не на шутку заводить — то, как Чанбин находится на грани. И, возможно, это становится новой зависимостью Хвана, наравне с чувством ветра в волосах во время езды.       Они стоят в душном помещении, слегка покачиваясь под музыку, не больше получаса. Чанбин наверняка просто ждёт, пока Хван закончит с напитком. Хёнджин допивает свой сидр, под конец бутылки уже чувствуя приятную лёгкость, и хватает Со за локоть, ведя к выходу. Снаружи, очевидно, дышится гораздо проще, а голова наполняется свежим воздухом. Хёнджин оглядывается по сторонам, хотя сам не знает, чего ждёт, а потом ведёт Чанбина дальше, к ипподрому. — Пора выполнять свои обещания, — нараспев тянет Хван. — Я оставил форму в конюшне. — Тогда идём туда!       Идут они молча, но Хёнджин настолько возбуждён предстоящим видом своего конюха на лошади, что не ощущает тишину хоть немного давящей. Внезапно он понимает, что представляет Со верхом именно на Кками, и в сердце что-то щёлкает. — Ты уже выбрал коня? — сглатывая, спрашивает Хван, когда они подходят к стойлу. — Нет, но я думал взять Суни или Дуни.       Хёнджин молчит несколько секунд. С Суни и Дуни Минхо проводит тренировки молодым наездникам. Они оба невероятно послушные и почти ни разу не скидывали детей. Они идеальный вариант для Чанбина, который наверняка не хочет лишних проблем с оседланием, но внутри Хёнджина всё буквально кричит о том, что хочет увидеть Со верхом на Кками. — Я... Я хочу, чтобы ты взял Кками.       Чабин, шедший куда-то вглубь конюшни, разворачивается и глядит на Хёнджина так, будто он полоумный. Хван тут же машет руками, нервно щебеча и оправдываясь: — Ну, просто, знаешь, ты, ну, — он сглатывает и почему-то краснеет. Предложить Чанбину оседлать Кками оказывается для него чем-то очень интимным и сокровенным. Таким, будто он предлагает Со свою душу, а не лошадь. — Я ведь следил за поведением Кками всё это время. Может, Феликс рассказывал тебе — Кками очень неспокойная и конюхов обычно на дух не переносит. А тебя полюбила чуть ли не с первого взгляда, слушается и даёт себя мыть, причесывать! Ты для м– для неё кто-то особенный. И я её понимаю.       Глаза у Хёнджина блестят в тусклом потолочном свете конюшни, и красноту его ушей и щёк наверняка сложно не заметить. Чанбин долго молчит, а потом улыбается, немного иронично, но не злобно, и кивает. Он проходит до конца конюшни, где берёт потрёпанный рюкзак и достаёт оттуда одежду, которую Хёнджин уже видел на отправленной ему утром фотографии. Хван молчит добрую минуту, пока Чанбин смотрит на него выразительным взглядом. — Чего смотришь? — Отвернись, мне лень уходить отсюда, чтобы переодеться.       Хёнджин хмыкает. Но отворачивается. Он слышит шуршание одежды и не понимает, чего может стесняться Чанбин. Его тело выглядит идеально, да и не похож он на человека, который стал бы смущаться своей комплекции. Хван не выдерживает и всё-таки поворачивается. Чанбин уже успел натянуть белые бриджи, но остался голым по пояс, и Хёнджин даже не знает, куда смотреть, потому что чужая грудь притягивает ровно так же, как и тренированные, мускулистые ляжки. Да, у Хёнджина тоже замечательные ноги, он получал тысячу комплиментов, но знать про собственные ноги и видеть ноги Чанбина — это совершенно, совершенно разное. Глаза медленно ползут выше, через еле проглядывающийся пресс прямо к накачанной груди и рукам. Нет, Хван уже давно не мальчишка, но он чувствует, как медленно скапливается жар внизу живота. Чанбин, что до этого смотрел себе куда-то под ноги, чтобы расправить чёрную водолазку, поднимает голову и хмыкает. — Неужели Кками строптивая и непослушная именно потому, что её хозяин тоже не может выполнить элементарных команд? Тебе нужен собственный конюх?       И Хёнджину хочется миллион раз во всё горло крикнуть «Да, блять, нужен», а после притянуть к себе Чанбина и, пожалуй, повалить его прямо тут, на виду у десятка коней, но Хван держится. Он краснеет, у него сбивается дыхание, а Чанбин смотрит с таким вызовом и даже не пытается прикрыться. Кажется, Со попросил Хёнджина отвернуться лишь для его собственного спокойствия, потому что Хван чувствует, как позорно дёргается в чёрных шортах член, и разворачивается к Чанбину обратно спиной, чтобы сделать глубокий вдох. — Мне показалось, что ты закончил, — врёт он.       Со не отвечает, только выдыхает со смешком, а после продолжает шуршать одеждой. Хёнджин не разворачивается даже тогда, когда слышит, что Чанбин уже перешёл к ботинкам, и больше скрывать ему нечего. Он всё ещё стоит с закрытыми глазами, глубоко дышит и старается успокоиться. До ушей доносится, как щёлкают ремешки на краги. — Уже можно, — издевается Со.       Хёнджин старается не думать о том, как позорно быстро возбудился при виде Чанбина и его отвратительно охуительных рук и ляжек. Он молча подходит к деннику, где ему приветственно ржёт Кками, и гладит её по морде, целуя. — Покатаешь сегодня Чанбина? — Кками недоверчиво смотрит сначала на него, потом на Чанбина. — Пожалуйста? — лошадь фыркает. Вообще-то, у неё заслуженный выходной и катать кого попало она не собирается. — А за Кками-снэк? — Хёнджин вынимает откуда-то несколько сладких морковных палочек.       «Так уж и быть» — ржёт Кками, и Хёнджин обнимает её морду, снова целуя и шепча, что она лучшая.       Чанбин самостоятельно вскидывает на Кками вальтрап с седлом, поднимает стремена и настолько умело и быстро пристёгивает подпругу, что Хёнджин даже завидует. Со проверяет, не перетянул ли ремешки, а после так же быстро одевает на лошадь уздечку. Она играет жвалками, слегка трясёт хвостом, и иногда её живот недовольно дёргается, но Кками на диво послушно стоит и пофыркивает, а Чанбин безостановочно заваливает её комплиментами. — Я почти чувствую, что мне изменяют, — шутит Хван. — Ты сам предложил ей такую измену.       И Хёнджину остаётся только побеждённо признать это. Чанбин поправляет ремешки на уздечке, берёт в руку поводья, и они втроём вместе с Кками выходят из конюшни. — Итак, что тебя интересует? Для конкура и кросса уже темновато, но я могу показать что-то несложное и прогнать Кками по манежу мимо препятствий. — Если у тебя это получится, я похлопаю стоя. Потому что Кками ненавидит бесполезное петляние меж объектами. Я еле научил её выездке.       Чанбин толкает ногу в стремя и отталкивается от земли. В его сапогах нет гаркротов, и Хёнджину кажется, что Со просто не в силах будет хоть как-то заставить Кками идти нужным маршрутом. На манеже и правда темновато, но он по периметру подсвечивается достаточно для того, чтобы все препятствия были видны людям. Устроившись поудобнее, Чанбин пускает Кками шагом, но не ведёт её сразу петлями, он заворачивает на трассу для пробега, туда, где нет препятствий, и медленно наращивает темп. Кками радостно ржёт, когда Чанбин даёт ей пробежаться галопом по ровной местности, но через небольшой круг он пускает её сначала рысью, а после и шагом. Лошадь мотает головой, но почему-то не упрямится. Хёнджин следит за ними с восхищением, потому что Чанбин в седле, с идеально прямой спиной и крепкими, нереальными бёдрами, обхватывающими спину Кками, выглядит умопомрачительно. Голова кружится от навязчивых мыслей о чужих ногах, но Хёнджин не позволяет им взять контроль, ведь зрелище перед ним завораживает гораздо больше, чем фантазии.       Через какое-то время Кками немного выдыхается, и Чанбин ведёт её к манежу. Он аккуратно тянет за поводья, обхватывает ногами подпругу крепче, и Кками и правда считывает сигнал и шагает, обходя препятствия. Чанбин открывает рот, и Хёнджин догадывается, что он хвалит лошадь и обещает ей тысячу вкусняшек.       На протяжении нескольких минут Чанбин уверенно и почти без сопротивления водит Кками между балками, из одного угла манежа к другому, просит её перепрыгивать несколько безопасных невысоких препятствий, а после, когда заканчивает, снова даёт ей пробежаться несколько кругов.       Когда Чанбин подъезжает к Хвану и спешивается, он молча стоит и смотрит на них обоих, не зная, что сказать. Со спешивается и подходит к наверняка смешно выглядящему со стороны Хёнджину. — Я говорил, чтобы ты не ожидал чего-то сверхъестественного. — Ты шутишь? Ты провёл Кками по манежу, а она даже не заупрямилась!       Кками, распознав в голосе хозяина удивление, гордо поднимает голову. Чанбин смотрит на неё пару секунд, а после достаёт из набедренной сумки сладкую палочку. Со выглядит почти нереальным, Хёнджин даже думает о том, не спит ли он. — Кками молодая, у неё куча энергии. Как и у тебя, — Со поднимает на него свой взгляд, и Хёнджин вспыхивает. — Поэтому я подумал, что лучше будет её выплеснуть перед тем, как вести её делать что-то монотонное.       Хёнджин хлопает глазами. На языке крутится один вопрос. — Ты говоришь, как профессионал, обращаешься со строптивой лошадью, как профессионал, ты ездишь ровно и уверенно даже тогда, когда лошадь под тобой может растеряться из-за темноты. Почему ты стал конюхом, а не продолжил соревноваться? — Просто я люблю лошадей. Езда — это очень круто, но мне больше нравится быть кем-то типа папочки для этих малышек.       Чанбин улыбается, довольный двусмысленным предложением, а Хёнджин сначала морщится, толкает его в плечо, а после смеётся. — Я бы никогда не променял адреналин от соревнований на намывание лошадиных задниц.        Кками недовольно ржёт. — Она не согласна с тем, что твой адреналин ценнее её задницы, — ухмыляется Со. — Ни тебя, ни Минхо я не понимаю. — Повзрослеешь — поймёшь. — Эй, ты не сильно старше!       Чанбин снова получает тычок в плечо. Они молчат какое-то время, и для Хёнджина этот момент длится вечно, и он бы хотел стоять так и дальше. Потому что в глазах Со отражается собственный силуэт, потому что сам Чанбин кажется невероятно близким и особенным сейчас. Потому что Хёнджин, оказывается, медленно приближается к чужому лицу, и он не замечает этого, пока не чувствует дыхание на своих губах. Между ними остаются жалкие сантиметры, Хван смотрит в глаза Чанбину, спрашивая ненужное разрешение, а после опускается взглядом на губы Со. На фоне слышна музыка, доносящаяся из домика Минхо, иногда даже весёлые крики, но на самом ипподроме ни души, и Хёнджину кажется, что нет более подходящего момента, чем сейчас, чтобы...       Кками ржёт, сбивая весь настрой, и бодает воздух.       Хёнджин сперепугу отстраняется и смотрит на лошадь, а та фырчит. Хван нервно бросает взгляд на Со и уже думает, какое бы оправдание придумать своим действиям, но неожиданно быстро чужая рука ложится ему на шею и притягивает для поцелуя.       Целуется Чанбин охуительно. У него небольшой рот, но умелый язык, а нижняя губа пухлая, и Хёнджин с удовольствием прикусывает её в перерывах, когда набирает воздух перед тем, как снова впиться в Со. Ладонь на загривке не отпускает, и Чанбин тянется за всё новыми и новыми поцелуями, пока Хёнджин не решает пустить в ход язык тоже, чувствуя по всему телу знакомую дрожь. Он слабо мычит в чужие губы и отстраняется. — Я бы не позволил себе ещё сто лет ждать подходящего момента для поцелуя, и никакая Кками мне этот момент не испортит, — шепчет ему на ухо Со. — Ты бы видел себя со стороны. Невероятный, красивый, такой, блять, грациозный.       Пока Чанбин нахваливает его, Хёнджин медленно сходит с ума. От того, что наконец-то поцеловал чужие губы. От того, насколько восхитительным оказался Чанбин. От того, какие вещи он говорит. — Перестань, — почти хнычет Хван. Он не выдержит ещё хотя бы один комплимент.       Со и правда послушно отстраняется и смотрит нечитаемым взглядом. Хёнджин пытается угомонить бушующие гормоны и тяжело дышит, боясь опускать взгляд ниже лица Чанбина. Потому что тогда он точно сорвётся. Хван тихо мямлит что-то про то, что поздно, и надо завести Кками в стойло, и перехватывает её поводья. Они идут в тишине, но, в отличие от дороги от клуба, дорога до конюшни кажется бесконечно напряжённой. Хёнджин пытается понять, не совершил ли ошибку, но в голову не приходит ничего, что могло бы заставить его так думать. Воздух не освежает, мысли путаются, и Хван не замечает, как снимает с Кками седло и уздечку, убирая их на место. Не замечает, как подливает ей воды и как растерянно застывает посреди денника, не зная, что ещё сделать, лишь бы не смотреть в глаза Чанбину. Ведь если посмотрит — потеряется в этой глубине. — Я рад, что ты пришёл к Минхо. Если честно, мне просто нужен был предлог, чтобы ты хоть немного отдохнул и расслабился, — спустя долгие минуты тишины, говорит Со. — Ага... Я тоже рад, что проветрился, — и он не врёт. А потом вспоминает Феликса. — даже принял для себя парочку важных решений.       Чанбин улыбается. — Я тоже.       Они снова каким-то образом оказываются чересчур близко друг к другу. И Хёнджин смотрит в честные глаза Со и не может понять, чем заслужил такого конюха. — Можно я тебя снова поцелую? — доверительно и с искренней надеждой шепчет Чанбин. — Нет, — и, прежде чем тот успеет хотя бы расстроиться: — Я сам.       И тянется к чужим губам. Хёнджин целуется так, словно завтра не наступит. Он ненасытный, и отстраняется лишь на пару секунд, чтобы сделать вдох, а после впиться с двойной силой снова. Чанбина от этой напористости очевидно ведёт, и он блуждает своими руками вдоль хвановой оголённой талии, вызывая по всему его телу мурашки. Хёнджин льнёт ближе, ближе и ближе, не имея ни малейшей мысли отстраниться.       В какой-то момент Чанбин оказывается прижатым к стене, а Хван спускается от губ к шее. Со тихо стонет, пока Хёнджин руками трогает его грудь, ощупывает мышцы на руках и шепчет куда-то в ключицу: — Боже, блять, просто... Ты бы знал, как я хочу, чтобы ты взял меня прямо тут.       Хван чувствует, как напрягается тело Чанбина. Белые бриджи совсем не помогают скрыть очевидный стояк Со. Но тот кладёт руки ему на плечи, заставляя поднять голову и посмотреть в глаза. — Не здесь, Хёнджин, — сглотнув, говорит он. — Не с тобой. — Почему! — почти капризно. Хёнджин ведь чувствует, да что уж — видит, как его хотят. — Я не хочу, чтобы это был случайный перепихон из-за прилива адреналина. Тебя... — Чанбин выдыхает и закрывает глаза, продолжая. — тебя я хочу правильно. Чтобы со свиданием, цветами и смазкой вместо вазелина для шпор. На кровати, а не в сене и грязи. Чтобы я мог целовать тебя всего и доставить максимальное удовольствие. Я не хочу... вот так, быстро и под осуждающие взгляды Кками и остальных.       Хёнджин краснеет. Краснеет настолько сильно, что видно без проблем даже в полутьме. Чанбин? Хочет его пригласить? На свидание? Со наконец открывает глаза, но не сталкивается с осуждением. — Ты не расстроился? — уточняет он. — Издеваешься? Меня только что позвал на свидание самый сексуальный и охуительный парень, а ты мне предлагаешь расстраиваться?       Чанбин моментально расслабляется и расплывается в улыбке. — Что за парень? Познакомишь? — Да ну тебя!       И он снова тянется к губам Чанбина, чтобы на этот раз оставить лёгкий и любовный поцелуй. — Лучше подарка для себя я и представить не мог, — не сдерживается от комментария Со, но Хёнджин его почти не слушает, утопая в нежности.

***

      Азиада приближается нещадно, а лето уже подходит к концу.        Для Хёнджина август стал самым отвратительным месяцем. Он не думал, что так нервничает, пока не столкнулся со всеми бюрократическими аспектами записи на соревнования. Его таскали то туда, то сюда организаторы, менеджеры и Минхо, который вызвался помочь Хвану со всем, что сам когда-то уже проходил. Ли Хёнджин мысленно поблагодарил уже тысячу раз, потому что если бы не тот — Хван бы уже запутался во множественных анкетах и сборе портфолио. — Спасибо, — наконец благодарит он вслух, когда они с Минхо выходят из очередного офисного здания.       Это был последний этап подачи документов, и Хёнджин отныне официально свободен от лишней рутины. — Купишь мне курочки на ужин и, считай, мы будем квиты. — Как ты умудряешься столько есть и не толстеть, — почти возмущается Хван. — Дополнительная физическая нагрузка, — Минхо играет бровями, а Хёнджин корчит рожицу отвращения и просит избавить его от подробностей.       Они смеются, и Хёнджин впервые за последние пару недель чувствует себя комфортно. В своей тарелке. Тревога не отпускала его ни на секунду, и теперь, когда самый мучительный этап позади, он может посвятить всё своё время тренировкам. — Приходи в выходные, — загадочно улыбается Ли. — думаю, тебе понравится на следующем собрании. — Во-первых, прекрати называть свои пьянки собраниями, — ухмыляется Хван. — Во-вторых, прости, но на выходных я занят. Уезжаю ненадолго. — Чего? Мистер у-меня-нет-на-вас-времени-я-тренируюсь куда-то едет?! А ну выкладывай, кто ты и что сделал с трудоголиком Хван Хёнджином!! — Да отвали ты, — беззлобно отмахивается Хёнджин. — Чанбин хочет свозить меня к родителям. Говорит, его мама от меня заведомо без ума.       Минхо открывает рот и с каким-то непередаваемым восторгом молчит ещё несколько секунд. — Так Чанбин не врал! Вы реально встречаетесь!       Хёнджин хмурится и немного краснеет. Он, вообще-то, сам собирался сказать друзьям об отношениях, но, видимо, Феликс был прав, когда говорил, что Чанбин долго молчать не умеет. — Ну... Наверное, — он отводит глаза в сторону, смущённый чужой бурной реакцией. — Что значит «наверное»? Выкладывай своему хёну, Бинни что, тебя использует? — Нет, нет! Но мы вроде как... не знаю, целуемся? И всё, — Хёнджин понуро опускает голову. — Он сказал, что я для него особенный, и что он хочет позвать меня сначала на свидание и всё такое... — И не зовёт? — Нет. — А вы с ним это обсуждали? — Ну, нет, я не знаю. А что мне говорить-то? — Как минимум спросить, почему этот болван не зовёт тебя на свидания, зато уже собирается везти к родителям.       Хёнджин пожимает плечами. Он боится выяснять их отношения, ведь счастье, которое только-только настигло его, кажется неимоверно хрупким. — Ничего он не болван, — бурчит Хван. — Может, у него просто нет времени или повода. Мы же оба целыми днями торчим в конюшне или на ипподроме. — Если будешь его постоянно оправдывать, ничего хорошего из этого не выйдет, — Ли тычет ему пальцем в лоб и смотрит с явной укоризной. — Давай, иди и допроси его.       Ли напоследок шлёпает его по заду, подмигивая, и Хёнджин закатывает глаза, после чего показывает другу средний палец. Он и сам прекрасно разберётся. Но... Но отрицать, что чужая поддержка заставила его почувствовать себя лучше, глупо. Минхо, несмотря на все внутренние метания Хёнджина, всё-таки его друг, и в такие моменты Хван понимает это как никогда. Они расходятся, и Хёнджин вызывает такси до ипподрома. Ли прав — им надо поговорить. Особенно надо выговориться Хёнджину, который настолько боялся услышать от Чанбина отрицание сказанных им ранее слов, что не мог даже издалека завести тему их отношений.

Hyunjinnnn

Ты сейчас в конюшне?

Я хотел встретиться

Jutdwae Ого Моего Хённи отпустили из бюрократического ада пораньше?       Хёнджин закатил глаза, читая сообщение и точно зная, что за интонацию применил бы Чанбин. Jutdwae Я сейчас как раз в пути на ипподром Буду минут через 15

Hyunjinnnn

Тогда жди меня в конюшне, ладно?

      Чанбин ему кидает излюбленный стикер kakao friends с Нео, и Хван расплывается в улыбке. Всё-таки, Чанбин его за прошедшие почти два месяца не подводил. Хёнджин верит, что этот разговор пройдёт отлично, он верит в Чанбина.       В конюшне в конце августа душно, словно в теплице, — некоторые лошади от безысходности даже лижут стены. До ушей Хёнджина доносится недовольное ржание, и он думает, что не помешало бы местным конюхам больше ухаживать за своими подопечными. Хван не выдерживает и подливает нескольким лошадям воды, таская ковшик туда-сюда. Ему благодарно ржёт Суни. Кками, обидевшаяся на хозяина, что не бросился сразу ей в объятия, лишь фырчит ему в лицо, когда Хёнджин тянется за поцелуем. — Ну не хочешь целоваться и не надо, — обиженно говорит Хёнджин. — Я хочу, мне можно?       По спине бегут приятные мурашки от голоса Чанбина. Хёнджин поворачивается, чтобы тут же столкнуться с извазюканным в грязи лицом Со. У него в руках ведро с чистой водой, дорогой шампунь для Кками и недавно купленная им мягкая щётка. Чанбин ставит весь инвентарь на пол недалеко от лошади и тянется к Хвану за желанным поцелуем. И кто Хёнджин такой, чтобы ему отказывать? Он стирает с чужой щеки пятнышко грязи и целует пухлые губы. Хёнджин, несмотря всего на однодневную разлуку, по Чанбину немного соскучился, и Хвану искренне кажется глупой его собственная привязанность, но он ничего с ней не может поделать. — Хочешь, помогу с Кками? — хитро шепчет Хёнджин. — Ну, я буду не против, если мне не придётся унижаться и брать детские ступеньки, чтобы помыть её гриву, — на тот же манер отвечает Со. — А мне вот нравится смотреть, как ты сто лет маешься с детскими ступеньками, — их губы снова в секунде от того, чтобы соприкоснуться, и Чанбин первый целует его, нежно придерживая за талию.       Они и правда распределяют обязанности: Хёнджин стоит справа от Кками и моет ей гриву, аккуратно проходится щёточками по мордочке и ушкам, а Со слева — как следует намыливает мышистую шёрстку на животе и спине Кками. В какой-то момент они оба приседают, чтобы сполоснуть свои инструменты в пенистой воде, и смотрят друг на друга, сидя по разные стороны от лошади. Хёнджин тянется вперёд, перегибаясь через ведро и оказываясь макушкой под брюхом Кками. Чанбин ему вторит и уже даже закрывает глаза для поцелуя, когда вместо чужих мокрых губ на своих чувствует мокрые пальцы на носу. И открывает только чтобы впоследствии увидеть, что весь его нос в белой пене. Хёнджин прыскает в кулак и хихикает, пока в ответ не получает такие же пенистые пальцы на щеках. Чанбин успевает сделать ему пенные бакенбарды. — Идиот! — кричит Хёнджин и переваливается через ведро, опрокидывая Со на спину. Кками к счастью не двигается, так что они пока что в безопасности, лёжа под ней.       Чанбин самодовольно усмехается и совсем точно не раскаивается. — Ну не при даме же меня валить будешь, — издевается Чанбин, а Хёнджин идиотски быстро краснеет и слишком резко отстраняется, ударяясь затылком о бок Кками и получая в ответ недовольное ржание.       Со от такой реакции гаденько хихикает, довольный тем, что довёл Хёнджина до такого смущения, и поднимается. После лежания на полу денника у него все волосы в сене, и оба начинают вытаскивать его, на пару минут забывая о лошади позади. — Слушай, — убирая последние колоски сена, робко начинает Хван. — А вот наша поездка к твоим родителям, она... считается свиданием? — Что? — Чанбин несколько секунд молчит, анализируя вопрос, а после и сам заливается румянцем. — Ох, боже, Джинни... — он сглатывает. — Нет, боюсь, не считается. — Почему? — капризнее нужного стонет Хёнджин. — Почему мы не можем просто заняться сексом? У нас было столько возможностей, я зову тебя к себе по три раза на неделе!! — Тебе надо сосредоточиться на Азиаде, — отводит взгляд Со. — У меня и так ощущение, что я тебя сильно отвлекаю от тренировок тем, что постоянно верчусь рядом и целую.       Хёнджин почти задыхается возмущённым всхлипом. — А может я сам решу, когда мне тренироваться, а когда целовать тебя? Я два с лишним года ни с кем не встречался, а тут свалился ты, и для меня каждый день рядом с тобой без возможности коснуться иначе — словно пытка!       Чанбин, слушая его откровение, заливается краской всё больше. А Хёнджин продолжает: — Так что будь добр, если не хочешь секса — скажи прямо, а если хочешь — то не придумывай глупые поводы не заниматься им! — Хён-и, — Чанбин нежно целует уголок его губ. — Я хочу, правда очень хочу. Ты, блять, не представляешь, как я держусь каждый раз, когда ты смотришь на меня своим ужасным соблазняющим взглядом или зажимаешь по углам... — Но? — скептично выгибает бровь Хван. — Но я пока правда не хочу торопиться.       Чанбин выглядит виноватым. Хёнджину есть, что ему возразить, но он тихо выдыхает и пытается успокоиться. — Хорошо, давай подойдём к вопросу с другой стороны. Кто мы друг другу? Ты считаешь меня своим парнем? — Конечно! Хён-и, я бы не говорил тебе всего этого и не дорожил бы тобой так сильно, если бы не считал своим парнем!       Со опускает голову. Кажется, он понял, что очевидно это было только для него. Но Хёнджин всё равно расслабленно выдыхает, понимая, что им не придётся играть в непонятки в отношениях. — Окей, хорошо, — Хван в последний раз прислоняется к чужим губам. — Я больше не буду тебя торопить, но не обещаю, что перестану соблазнять, — он хитро улыбается. — Если займёшь призовое место на Азиаде, — шепчет Со. — сделаю абсолютно всё, что захочешь. Абсолютно.       Хёнджина прошибает током, и он спешит отвести взгляд в сторону. — Ты опять предлагаешь мне пари! Что за привычка, ты что, игроман?!       Чанбин смеётся и пожимает плечами, мол, ничего не знаю. Хёнджину остаётся только закатить глаза и вернуться к мойке Кками. Всё-таки, время уже поджимает, а Хвану нужно хотя бы немного отработать с ней новую программу — Чанбин предложил тренировать Кками немного иначе, и та, кажется, стала лучше относиться к конкуру.       Перед тем, как уйти на ипподром, Хван чмокает своего теперь-точно-парня в щетинистую щёку и испаряется, напоминая о поездке к родственникам Со на выходных. Чанбин по глазам Хёнджина видит, что внутри того проснулись черти.

***

— Ты всё это собрался тащить с собой?! — Ну да, мы ведь с ночёвкой едем! — Хёнджин, мы там ночуем один день, зачем тебе чемодан?! — А у тебя что за обосранный пакет, в нем что, трусы и всё?! — Ну да, а что ещё нужно?       Хёнджин хлопает себя по лбу. Чанбин закатывает глаза. — Если ты думаешь, что тебе будет, где выгуливать наряд, то прости, там жилые дома на многие километры. И мы там просто переночуем. Зачем тебе столько вещей, Джинни? — Я, может, хочу наряжаться исключительно для себя. — Ага, и для кур, которые тебя замарают?       Хёнджин вздыхает и открывает чемодан, вытаскивая из него большую часть вещей и раскладывая оставшиеся по-другому. — Доволен? — бурчит он. Чанбин целует его в щёку. — Хёнджин-а, для меня ты самый красивый в любом наряде. Хоть в жокейской форме, хоть в спортивном, хоть в трусах. — Ещё бы я не был красивым в трусах!       Они заканчивают препираться только минут через десять, когда Чанбину на телефон приходит сообщение от матушки, которая спрашивает, что приготовить дорогому гостю. — Захвачу ещё туалетной бумаги и моющие средства для госпожи Со! — суетится Хван.       Чанбин его, конечно, успокаивал уже сто раз, что ничего его маме не нужно, но Хёнджин слишком боялся этой встречи и слишком хотел произвести впечатление.       Ехать от Каннама, где живёт Хёнджин, до дома семьи Со надо как минимум три с небольшим часа, поэтому Хёнджин скачал себе на флешку кучу музыки и даже фильм. Хорошо, что у Чанбина была машина, относительно хорошего вида Киа, которую тот когда-то сто лет назад выкупил у друга.       Почти всю дорогу они слушают плейлист Хёнджина и с радостью оба понимают, что любят во многом одинаковую музыку. «Только Арианы Гранде маловато» — рецензирует Со, — «и надо побольше рэпа». Хёнджин лишь называет его дураком, и остаток поездки они подпевают хитами десятых и играют в слова. — Бини!! — миниатюрная (хотя, казалось бы, куда меньше Чанбина?) женщина бросается Со на шею, целуя его щёку. Чанбин же абсолютно без смущения перед Хваном улыбается, обнимает её и даже чуть приподнимает, после целуя в ответ. — Оммоним, это Хван Хёнджин, мой парень, — без запинки представляет Чанбин, и Хёнджин краснеет, осознавая свой статус в семье Со. — Айгу, ну что за красавчик! — женщина бросается рассматривать Хвана, пару раз даже ущипнув его за руку, чтобы проверить мышцы. Теперь ясно, в кого Чанбин такой наглый. — Мам, ну чего ты нас позоришь! — тушуется Со. — Не указывай матери, что делать! — рявкает она и поворачивается к Хвану с улыбкой. — Дорогой, проголодался, наверное? Айщ, мой оболтус-сын даже омлет приготовить не может, конечно, ты голодный. — Мама!       Хёнджин не может сдержать трогательной улыбки. Его родители совсем не такие гостеприимные и открытые, и Хёнджин рад, что может почувствовать семейную связь с кем-то ещё.       Они с Чанбином выгружают свои вещи из багажника машины, пока госпожа Со уходит накрывать на стол, и Хёнджин вытаскивает огромный пак туалетной бумаги и моющие средства, еле удерживая всё на весу. При виде подарков чанбинова матушка ожидаемо восклицает, что не стоило, но с нескрываемой улыбкой принимает дары и даже треплет Хёнджина за щёку, причитая, что предпочла бы себе такого сына. В семейном гнезде Со невероятно уютно, и Хван с облегчением понимает, что чувствует себя в этой атмосфере замечательно — все его страхи насчёт семьи Чанбина себя, конечно же, не оправдали. — Хёнджин-а, накладывай себе ещё, — мама Чанбина настоятельно подсовывает ему самые сочные кусочки свинины.        У Хёнджина диета, и он старается не вестись, но как же можно отказать госпоже? Со заботливо докладывает к маминой свинине листы салата, чтобы Хёнджин заворачивал в них мясо, и Хван буквально тает от окружающей его любви. Отец Чанбина смотрит на них со скепсисом, но не выдерживает шуток Хёнджина во время застолья и даже предлагает им вместе выпить. У Хёнджина диета, и он старается не вестись, но как же можно отказать господину?       Ужин подходит к концу, и Хёнджина, которого даже близко не подпустили к мытью посуды («Как гость может хозяйничать в доме?!»), Чанбин хватает за локоть и идёт показывать дом. Он двухэтажный, небольшой, но каждый квадратный метр его пропитан семейным уютом. На стенах развешаны десятки фотографий Чанбина и — как Хёнджин всё-таки узнал ранее — его сестры, семейные фото, фото лошадей и других домашних друзей. На тумбочках из тёмного дерева лежат узорчатые плетёные коврики, стоят лампы и всякая зелень. На втором этаже оказывается лишь две комнаты — Чанбина и его сестры. И, так как Со-старшая посещала родительский дом чаще брата, в кладовую было решено превратить именно его комнату. — Ох, кошмарище-е, — Чанбин заливается краской, когда видит, насколько запущенной оказалась его обитель с прошлого приезда. Хёнджин лишь хохотнул, осматривая мешки со старой одеждой, два рваных в паре мест матраса и кучу всякой мелочи. — просил же матушку хотя бы делать вид, что я здесь живу! — Не паникуй ты так, — Хёнджин ставит лёгкий (благодаря кое-кому) чемодан на пол и обнимает Со поперёк талии. — просто сдвинем всё в угол.       Чанбин, выдыхая, откидывается на его плечо и шёпотом просит Бога дать ему сил. А после обращается уже к нему: — Откуда ты у меня такой хороший, а? — Спросишь у моей матери при случае, — хмыкает Хван.       Чанбин нехотя выскользает из объятий, сдвигает матрасы и прочий хлам в сторону, усаживаясь на кровать. Хёнджин вспоминает, как смотрел на фотографию, отправленную Чанбином, и хотел улечься на ней вместе с ним. И не отказывает себе в удовольствии, когда подходит близко-близко, смотрит как-то уж чересчур жадно сверху вниз на Со и толкает его в грудь, чтобы улёгся, а сам нависает сверху и целует. Целует чертовски долго, почти не давая передышки, чтобы обозначить кое-кому свои намерения. Чанбин тихо стонет, когда Хван переходит на шею, и еле выговаривает: — Джин-и, прекрати, мама может зайти в любое время. — Ну, тогда тебе стоит быть потише, — и его абсолютно не колышет незакрытая дверь, его колышет только чужая шея, такая привлекательная сейчас.        Хёнджин не удерживается от соблазна задрать футболку Со, и ему срывает тормоза, когда Чанбин не противится, только тихо скулит. Хёнджин облизывает левый сосок, потом правый, а после долго, мучительно долго мнёт его грудь. Чанбина это, кажется, изводит как ничто другое, ведь Хван отчётливо чувствует, как чужой член упирается в бедро, и он напрягает его, делая трение более приятным. — Ты такой мягенький, почти как мячик-антистресс, — Хёнджин издевается, сжимает ладонями упругие мышцы, пытает его и иногда проводит пальцами по соскам, лишь на секунду, чтобы вызвать в теле Со мелкую дрожь.       Хёнджин честно следует обещанию и не заходит дальше, он ведь ничего не делает! Просто трогает грудь своего парня, а вот то, что его этот процесс возбуждает, и то, что он сейчас так невероятно правильно трётся о его бедро — это уже личные проблемы Чанбина. — Хва-ан, — не может сдержать стона Чанбин, когда эта пытка груди длится почти десяток минут. — Всё, хватит, нам пора спать, — Но, в противовес своим словам, продолжает легонько, насколько позволяет прижавшее его к кровати тело, двигать тазом и даже откидывает голову, открывая шею.       Вместо шеи Хёнджин целует чужие губы и продолжает издеваться над накаченной грудью, пока Чанбин постепенно ускоряет фрикции.       В дверь стучатся, и у них ровно одна секунда, чтобы Со натянул футболку, и чтобы принять сидячее положение, прикрывшись подушками. Тут же в комнату заходит госпожа Со, у неё в руках поднос с двумя стаканами молока. Ей требуется не больше пары мгновений, чтобы пройтись взглядом по пылающему лицу сына, его взъерошенным волосам и краснючим пухлым губам, и всё понять. Она всезнающе улыбается и с нарочитой невинностью поднимает поднос. — Мальчики, а я вам молока принесла, — она издевательски долго идёт через комнату к обшарпанному столику возле кровати Чанбина и ставит оба стакана. — Пей, Хёнджин-а, оно домашнее, это большая редкость! Очень полезно. — Спасибо, миссис Со, — Хёнджин отвечает ей с тем же беззлобным притворством, тактично умалчивая о непереносимости лактозы.       Женщина улыбается, и в таком виде она очень похожа на Чанбина, но Хёнджину неловко сравнивать Со, которого только что разложил на кровати, с его мамой. Оммоним уходит, а Чанбин немного театрально хватается за волосы и прячет голову в локтях. — Пиздец! Стыдоба! Ты этого добивался, я теперь матушке в глаза смотреть ещё лет двадцать не смогу! — упрёка в его голосе, конечно, ни капли, разве что вселенское отчаяние. — Не ври, что не знал, что будет, когда ты приведёшь своего парня, которого, кстати, пытаешь непонятным целибатом, к себе в комнату, — шепчет он тому на ухо и лезет рукой под подушку, пытаясь дотронуться до чужого паха. Но Чанбин больше не возбуждён.       И молчит Со достаточно выразительно, чтобы Хёнджин понял, что естественно, он думал об этом.       В неловкой (в основном только для Чанбина) тишине они переодеваются в пижамы, и Со выпивает оба стакана молока, нахваливая их корову. Кровать у Чанбина небольшая, он сам-то туда при своих габаритах с трудом умещается, но Хёнджин в том, чтобы быть как можно ближе к нему, не видит ничего плохого. Даже наоборот — он будет рад, если его парень ночью прижмёт его к стене. От предвкушения чужого веса на своём теле у Хёнджина бегут мурашки, а внизу недвусмысленно скапливается жар, который не удалось остудить меньше часа назад. — Смотря на тебя, я думаю, не стоит ли мне занять этот подранный матрас, — не удерживается от саркастичного комментария Чанбин, когда видит, с каким ожиданием следит за ним улёгшийся Хван. — Даже если ты ляжешь на матрас, я просто приползу к тебе ночью, и неудобно будет нам обоим. Ложись давай. — Я чувствую себя десятиклассницей, которую в кровать зовёт взрослый дядька. — А ты не ломайся, и, может, себя так чувствовать не будешь, — лишь фыркает Хёнджин.       Чанбин неловко укладывается рядом с Хваном, стараясь оставить между ними хоть сантиметр пространства, но понимает, что с таким успехом с кровати свалится раньше, чем уснёт. Хёнджин честно больше не пристаёт к Со, хотя в мыслях, словно у подростка, тысяча сцен, как они с Чанбином трахаются на всех поверхностях в доме. Он с жаром на щеках и невероятным стыдом и перед ним, и перед миссис Со закрывает глаза и старается сосредоточиться на чем-то другом.       Как там Кками? Хорошо ли за ней ухаживает согласившийся два дня последить за лошадью Феликс? От Феликса мысли медленно перетекают к Минхо, потом к скачкам, к Азиаде, плывут куда-то дальше, и он проваливается в сон.       Просыпается Хван невероятно выспавшимся, несмотря на условия своего спального места — его и правда за ночь прижали к стенке. Чанбин сопит где-то под ухом, Хёнджин спиной чувствует, как вздымается его грудь. А ещё отчётливо чувствует чужой стояк.       «И как мне это терпеть?» — прикрывая глаза, спрашивает у Всевышнего Хёнджин. — «Если это Твоё испытание, чтобы я попал в рай, то прости, я проиграл!»       Хёнджин слегка двигает тазом, проезжаясь по промежности Со. Он во сне скулит тихонько и прижимается к нему ближе. Вот бы и бодрствуя так же делал. Еле вытащив руку из крепкого захвата, Хван медленно ведёт ей по прессу Чанбина и ниже, наконец добираясь до нужного места. Он на пробу сжимает, гладит его пах, но под резинку штанов терпеливо не лезет. Ждёт, пока Со проснётся. Через пару минут ленивой стимуляции Чанбин просыпается от собственных постанываний. — Блять, Хёнджин, с утра пораньше, — от хриплого, глубокого и немного осуждающего голоса у Хёнджина моментально твердеет член.       Нельзя, просто нельзя быть таким, как Со Чанбин!       Чанбин тяжело, сипло дышит, но снова не останавливает — кажется, кое-кто от собственных рамок страдает ещё больше, чем сам Хёнджин. Хван аккуратно, исследуя грань дозволенного, приспускает чужие штаны вместе с трусами. От Со пререканий он не слышит, а потому быстро скользит ниже, ухватываясь за ствол. Хёнджин всё ещё лежит к нему спиной, да и вообще, даже повернувшись, не смог бы увидеть лежащий в его руке орган, но он чувствует его тяжесть, его ёбаную пульсацию и стонет. — Сука, как я теперь буду жить до Азиады, зная, что ты скрываешь от меня это?!       Чанбину не до смеха, ведь Хёнджин сжимает его длину и водит ладонью вверх-вниз чересчур медленно, но он всё равно умудряется фыркнуть. — Предлагаю сделать это мотивацией для того, чтобы точно занять первое место, Джин-и.       Хван матерится ещё несколько раз под нос. Он не выдерживает и второй рукой лезет в собственные трусы, потому что это невозможно. Чанбин его обгоняет и сам ладонью обхватывает его давно стоящий член. — Лежи смирно, — горячо шепчет он, и Хёнджину плохо. Невероятно хорошо и невероятно плохо.       Чанбин берёт тот же темп, в котором Хван водит рукой, в такт надрачивая Хёнджину. Тот стонет в подушку, чтобы заглушить звуки удовольствия. Хёнджин думает, что всё это нечестно, что они уже могли бы нормально потрахаться раз сто, но Чанбин его зачем-то берёт то ли на слабо, то ли ставит условия, усложняя им обоим жизнь. От надуманной злости пальцы особенно сильно сжимаются, и Чанбин задушенно стонет, слишком громко, а после со стыдом утыкается между его спиной и подушкой. Со сам начинает рвано толкаться в узкое кольцо из пальцев, подводя себя к пику. Его рука в это время так же суматошно, как и его бёдра, ускоряет темп, и Хван чувствует, что скоро тоже будет близок к разрядке. — Блять, Джин-и, Джин-и, — низко стонет Чанбин.       Он, наверное думая последней своей клеткой мозга, успевает приспустить и свои, и хёнджиновы штаны, через мгновение после этого кончая в чужую ладонь. На несколько секунд Со отключается от этого мира. У Хёнджина от подступающего оргазма сводит пальцы ног, он хнычет, толкаясь в ладонь Чанбина, потому что тот совсем расслабил пальцы. Чистой рукой он крепче сжимает пальцы Со и продолжает неритмично подводить себя к развязке. Кончает он одновременно с тем, как Чанбин тянется за сладким, тягучим поцелуем. Тоже в чужую ладонь. — То, что ты со мной делаешь, не нормально, — севшим голосом шепчет Со. — Заставляешь метаться в лабиринте собственных чувств и сомнений, а потом выводишь оттуда. — Запомню, что после оргазма тебя тянет на философию.       Они лениво целуются ещё какое-то время, лёжа в постели. Хёнджин лежит и задумчиво водит пальцем по груди Чанбина, когда тот вдруг начинает разговор: — Джин-и, — и получает ленивое «мм?» в ответ. — Должен признаться, меня беспокоит то, сколько времени я у тебя забираю. Через две недели уже Азиада, и я знаю, как ты этим горишь и беспокоишься о пропущенных тренировках и...       Хёнджин хмурится. — Со Чанбин, — начинает он строго. — у меня начинает складываться впечатление, что ты за мою карьеру волнуешься гораздо больше, чем я сам.       Что противопоставить Хёнджину, Чанбин очевидно не знает, а потому какое-то время молчит. — Просто не хочу, чтобы ты потом винил себя, — Хван больно щипает его за сосок. — Ай! Больно! За что?! — Вообще-то, я и так каждый день прозябаю на ипподроме и заслужил два дня выходных. И это твои слова, кстати, так что будь хорошим парнем и погладь меня по головке.       Чанбин, находясь в прострации, и правда треплет его волосы и нежно кончиками пальцев массирует кожу. Он наконец-то выучил о Хёнджине что-то новое: чем больше он стрессует, тем дольше откладывает неизбежное. И, кажется, Хёнджину проще смириться и много стрессовать, отвлекаясь на тренировки. Хёнджин вздыхает: — Просто паникуй поменьше, чтобы я тоже не вставал на дыбы, и верь в меня, о'кей? — Хёнджин целует его и нехотя вылезает из кровати. Тут же становится холодно. — Пошли, ты обещал меня познакомить со своим хозяйством.       Чанбин молчит и смотрит на него как-то чересчур влюбленно, Хёнджин даже немного смущается. Через секунду Со уже встаёт, и они переодеваются, чтобы выйти на улицу.        Участок за домом выглядит внушительно — вдалеке виднеются стойла коров и лошадей, ближе к ним неспешно ходят куры. Перед Хёнджином пробегает несколько цыплят, шумя, и он улыбается. Справа — ряд теплиц, слева — большое поле картофеля, моркови и лука. Хёнджин знает, что иметь подобное хозяйство в Корее означает настоящее богатство. Чего только стоят коровы и лошади! — А твои родители не промах, — выдыхает Хван, удивлённый габаритами участка. — Рад, что тебе нравится, — Со пытается сдержать улыбку, но получается у него плохо. — Пошли, покажу тебе всех.       Сначала Чанбин заводит Хёнджина к коровам. Их всего две, но они выглядят здоровыми. Одна из них мычит, и Хван обращает на гнедую нарушительницу покоя внимание. На роге у неё виднеется бантик. Хёнджин расплывается в улыбке: — Как мило. — Это Морковка. Она беременна, поэтому матушка пометила её ленточкой, — Чанбин гладит корову по морде, но она угрожающе наставляет на него рог, и он отступает к её подруге, она темнее, тёмно-коричневого цвета, но на солнце отливает глубокой рыжиной. — А это Свёколка. — Смешные имена.       Чанбин не отрицает, только кивает: — Но им подходят.       Хёнджин наблюдает за тем, как Чанбин без труда насыпает коровам корм из огромного мешка, после подкладывает лопатой сена и доливает воду. Хван не слабый, но знает, что запыхался бы, а Чанбину хоть бы что. Он краснеет, думая о силе Со и о том, сколько времени он, наверное, провёл за грубой физической работой, чтобы получить такое тело.       Наконец, Чанбин заканчивает работу в коровнике и ведёт Хвана в конюшню. Хёнджин показывать не хочет, но он немного волнуется перед встречей с новыми животными. Лошадей он, всё-таки, любит неимоверно и, проведя всю жизнь бок о бок с ними, принимает их за равных. Со, кажется, чувствует даже такую глупую мелочь и берёт его за руку, оптимистично улыбаясь. Лошади при виде Чанбина приветственно, невероятно возбуждённо ржут, и Хван вспоминает слова Феликса о том, что лошади в Чанбине вообще души не чают. Чанбин на пару минут отвлекается на Хлою и Чена (да, Хёнджин запомнил, как зовут этих милашек, а разве могло быть иначе?), стойко принимая шершавый язык на щеке и пожёвывание своих волос. Вдруг Хёнджин слышит третий, более тонкий звук ржания и, чуть опуская голову, натыкается на подросшего жеребёнка. — Ккоми, — голос Хёнджина слегка надрывается. Этот жеребёнок не породистый, у него толще ноги, чуть грубее морда и у копыт струится ещё не обстриженная шерстка, но общими чертами тот напоминает Хвану умершего друга. Он сглатывает ком в горле и аккуратно тянет к Ккоми руку. — Как у тебя дела, малыш? Как же ты тут без меня?       Последняя фраза у Хёнджина вырывается несознательно, и он стыдливо прикрывает рот рукой, надеясь, что Со, отвлекаясь на лошадей, его не услышал. Но конечно же надеяться на судьбу глупо. — Джин-и? — Чанбин долго обрабатывает все известные ему факты: схожие с кобылой Хёнджина имена, реакцию Хвана и его дрожащий голос. — Хёнджин, может, есть что-то, о чём бы ты хотел мне рассказать? — аккуратно интересуется Со.       Ккоми весело ржёт, прыгает на месте, виляет хвостом и мотает мордой — привлекает к себе побольше внимания нового друга, но Хёнджин отводит от жеребёнка взгляд и смотрит на Чанбина. Долгие минуты он растерянно молчит, думая, что сказать и стоит ли что-то говорить вообще. — Он, — Хёнджин сглатывает и снова смотрит на жеребёнка. — Он выглядит почти так же, как мой скакун до Кками... — Но, насколько я помню, ты начал выступать сразу с ней? — Нет, это не совсем так, — Ккоми ластится к ладони Хёнджина, и тот ласково гладит чужую мордочку. — В восемнадцать я и правда впервые появился на соревнованиях с Кками, но до этого я выступал на юношеских с другим моим конём, Ккоми.       Чанбин складывает в голове два и два и аккуратно притягивает Хвана для объятий. Он покорно утыкается носом в шею Со и немного сбито дышит, стараясь не давать негативным воспоминаниям волю. — Когда мне было двенадцать, он умер из-за какой-то дебильной штуки, ничего уже не помню, — бормочет он. — и я перестал заниматься конным спортом. Но потом встретил Минхо, я завёл Кками и вернулся к тренировкам. — Мне так жаль это слышать, Хёнджин, — Тихо шепчет Со. — Не представляю, как тяжело тебе было. — Честно, не хочу, чтобы ты меня сейчас жалел, — Хван ласково отстраняется от Чанбина и клюёт его в губы. — Это было очень тяжело, но давай думать о хорошем? Я встретил Минхо, Кками, Чонина, Чана, Ликси, тебя, в конце концов.       Чанбин улыбается. — У меня самый стойкий парень, — гордо произносит он.       Хёнджин возвращается к Ккоми, Хлое и Чену, знакомится с ними, кормит садовыми яблоками и помогает Чанбину с уходом за семейной парой. В какой-то момент Со отправляет его домой, говоря, что на ближайшие несколько часов будет занят расчисткой и подковкой копыт Чена. — Давай снимем тебя и выложим на ютуб, будешь потом под каким-нибудь скетчем в тиктоке копыта чистить. Залетим на сотню-другую тыщ просмотров!! — Иди давай, залётчик, — Чанбин ухмыляется на одну сторону. Так, как делает обычно, когда ему смешно, но он старается этого не показывать. — Помоги лучше оммоним или просто отдохни. Ты всё-таки сюда не батрачить приехал, а снимать стресс. — Я бы с радостью снял стресс, если бы мой парень не канючил и дал с собой потрахаться, — упрекает Хёнджин, а Со краснеет до кончиков ушей. Хёнджин гордо разворачивается на пятках и уходит в сторону дома, для пущего эффекта виляя бёдрами. — И как мне с этим демоном жить, а? — жалуется Со Чену. Но у него-то всё в порядке, и конь просто фыркает на человеческие проблемы.       Дойдя до дома Со, Хёнджин первым делом находит маму Чанбина на кухне. Сидеть без дела ему тем более не хочется, так что он спустя сотню-другую отговорок оммоним всё-таки набивается ей в помощники. — Достань из холодильника кимчи, они в миске, — командует миссис Со. — И вот, можешь тогда ещё нарезать овощи для салата. — Я обожаю кимчи! — Хёнджин легко поддерживает разговор, скользя из угла в угол по кухне.       Хван нарезает овощи, потом помогает матушке Чанбина разложить рис по тарелкам, они готовят мясо и всё это время болтают. Хёнджин не настаивает, но миссис Со сама с радостью рассказывает о сыне: — Он ведь у меня тоже был звёздочкой, Хенджин-а, — любовно говорит она. — Видел награды в комнате Чанбин-и? Он почти получил «мастера спорта»! — Но не захотел продолжать? — Да, — гордость женщины быстро сменяется разочарованием. — Мы с мужем уж думали, что у нас растёт спортсмен, но мой сынуля-оболтус как всегда всё бросил на полпути. У его сестры начались проблемы, и он переехал в Сеул, чтобы помочь ей встать на ноги. А потом совсем всё забросил. — Миссис Со, но ведь это очень благородный поступок, — аккуратно начинает Хёнджин. Он не хочет лезть в чужую личную жизнь. — Он отказался от славы ради вашего благополучия. Мне кажется, это многое говорит о том, какой Чанбин человек.       Матушка на секунду замирает, откладывает нож для мяса и, протерев руки, подходит ближе к Хёнджину. Следующее, что чувствует Хван — тёплые ладони на своей шее, нежно обнимающие его. Госпожа Со еле дотягивалась до него, но всё равно продолжала обнимать. — Ты такой хороший мальчик, Хёнджин-а, — она тут же отстраняется и треплет его за щёку.       Хван обезоружен и может разве что улыбаться, но внутри и правда растекается давно забытое тепло от родительской похвалы. Хёнджин бы не назвал своих родителей плохими, но те явно были более отстранёнными, чем матушка и даже отец Чанбина. Ощущение, что Хёнджин в этом месте как дома, заставило его глаза на секунду застелиться влагой, но Хван тут же сморгнул подступающие слёзы да улыбнулся пошире. — Чанбин тоже замечательный сын и брат, как я могу судить. — Он оболтус, но я его люблю, — вздыхает миссис Со, заканчивая расставлять еду по столу.       Когда Хёнджин, настояв на очередной помощи по дому, заканчивает мыть посуду, времени уже сильно за полдень. Всё ещё летнее, несмотря на наступившую осень, солнце светит невероятно сильно, и Хёнджину жарко даже дома, под кондиционером. Страшно подумать, в какое месиво превратился Чанбин. Со появляется минут через десять, весь перепачканный грязью. Матушка отправляет Чанбина в душ, и Хёнджин автоматически плетётся за ним. — Я не пущу тебя в душевую со мной, куда пошёл? — криво усмехается Со. — А кто сказал, что мне нужно твоё разрешение? — откликается насмешливо Хёнджин. — Я тебе больше не доверяю.        Голос у Чанбина трагичный, и он для эффекта даже прикладывает руку ко лбу, изображая несчастного. Хёнджин только закатывает глаза, а после притягивает Со к себе за талию и вызывающе кладёт руку ему на пах. — Ты столько трудился, Бин-и, — сладко шепчет он. — ты заслужил хороший, — его голос понижается на октаву. — хороший отдых.       По Со видно, что он проходит через диалог с тысячей дьяволят и одним несчастным ангелом в своей голове, но в итоге всё равно просто убирает чужую руку и чмокает Хёнджина в губы, хитро улыбаясь. Чанбин уходит, закрывая за собой дверь в ванную, а Хван так и остаётся стоять и как-то глупо-влюблённо улыбаться. Потому что ему начинает нравиться эта игра. Ему до одури приятно изводить Чанбина, и в голову даже закрадывается мысль, что Чанбину и самому подобное нравится. Он хмыкает, наконец двигаясь в сторону кухни, чтобы подогреть остывшую еду и пригласить миссис Со и Чанбина к трапезе. — До встречи, мальчики, — матушка обнимает сначала Чанбина, а после и Хвана, в последний раз желая им хорошей дороги.       Чанбин целует маму напоследок в щёку, скупо и по-мужски пожимает руку отцу и отбирает у Хёнджина лёгкий чемодан, в котором к одежде добавились ещё и домашние заготовки от оммоним. Хёнджин смотрит, как он садится за руль. Хван тоже прощается, обещает всегда приглядывать и заботиться о Чанбине, и залезает в машину вслед за своим парнем. Не успевают они съехать на главную дорогу, как Хёнджин начинает делиться уймой непередаваемых по его мнению впечатлений. Он машет руками, хвалит маму Со и сто тысяч раз успевает обозначить их с Чанбином сходство. Чанбину всё это доставляет очень очевидное удовольствие, он гордо улыбается и хмыкает. Самое главное, что Хёнджину всё нравится, говорит он, и Хван не может сдержать умилённого вздоха. Откуда на него свалился такой парень?       До Азиады остаётся чуть меньше двух недель, Хёнджин старается об этом не думать, чтобы не портить момент. Он упирается головой о стекло и чувствует, что под болтовню Чанбина его медленно клонит в сон.

***

— Номер шестнадцать, подойдите, — просит на английском миловидная китаянка. У неё в руке куча номерков, нашитых на тканевые повязки.       Хёнджин на негнущихся ногах подходит к ней, принимает два номера — один для себя, другой, побольше, для Кками, — и точно так же шагает дальше. Чанбин как назло не отвечает на сообщения, наверняка по уши занятый вылизыванием его лошади до блеска. Хван игнорирует попытки других участников завязать с ним разговор на ломаном английском, садится на скамейку и неспешно переодевается в парадную форму. Боже, как же он давно её не надевал. Как там его задница? Не выглядит ли слишком большой в белых обтягивающих леггинсах? Хёнджин старается забить свою голову хоть чем-то, кроме соревнований, лишь бы не нервничать прямо перед их началом. Телефон вибрирует, и Хван с бешеной скоростью хватает его, чтобы проверить сообщения. I.2.n.8 Хён Выходи!! Мы с Ликси хотим пожелать тебе удачи

Hyunjinnnn

Ох, мой милый тонсен соизволил пожелать мне удачи

Как мило uwu

I.2.n.8 Кончай паясничать и выходи У нас для тебя сюрприз;)       Сообщения о сюрпризе и правда подстрекают Хвана одеться быстрее и покинуть раздевальную. Он выходит на улицу, окидывая взглядом манеж — испытание первого дня на троеборье — и проходит чуть дальше, к трибунам, возле которых трутся Чонин и Феликс. Хёнджин рассчитывал увидеть с ними и Минхо (этот говнюк честно обещал вырваться в Китай вместе с ними), но вместо этого видит стоящего к нему спиной незнакомца. На его форме — спортивной, а не жокейской, между прочим, так что это явно не соперник Хёнджина, — виднеется номерок, и Хван делает вывод, что это какой-то участник соревнований. Может, потерялся и решил спросить дорогу? Ли и Ян, замечая его, активно машут в приветствие, а спортсмен на него даже не поворачивается. — Хён, иди сюда!! — кричит Чонин, и у него чересчур перевозбуждённое лицо.       Хёнджину казалось, он будет подавлен после новости о том, что не прошёл на Азиаду как вольтижёр, но Чонина по виду это сейчас вообще не волновало. Он чуть ли не прыгает на месте. — Йенни, Ликси, приветик, — Хван обнимает друзей и вот уже собирается повернуться и к стоящему рядом спортсмену, как слышит за спиной его голос. — Жалко, что ты и меня не обнял. Я не заслуживаю?       Хёнджин замирает, несколько долгих секунд обрабатывая информацию. Он ошибся. Да, он определённо ошибся. Голос совершенно точно должен был принадлежать тому, кого здесь быть просто не может. Хван разворачивается комично медленно, и видит Криса. Его челюсть потихоньку отвисает, а мозг отказывается переваривать информацию.       Бан явно доволен произведённым эффектом и со стороны наблюдает, как за несколько секунд после тяжёлой обработки данных Хёнджин начинает нездорово верещать и кидается в объятия Кристоферу. Тот его крутит вокруг своей оси, как какую-то пушинку, а Хван всё не хочет его отпускать, не веря собственным ощущениям. — Как?! Что ты тут делаешь?! — кричит он то ли с восторгом, то ли с претензией. — Почему ты в форме и с номером на Азиаде, Крис?! Ты же ёбаный австралиец.       Хёнджин бесконечно размахивает руками и по-идиостки улыбается. Может, он уснул, пока переодевался, а всё это — трип? — Чан-и поменял гражданство, — Феликс ласково улыбается, смотря на Криса, и берёт его ладонь в свою, тут же продолжая. — Вообще-то, он уже некоторое время жил в Корее, и мы с Минхо помогали ему с адаптацией, документами и прочим. Но так как ты не ходишь к Минхо, он обиделся и попросил тебе не рассказывать. Крис теперь Бан Кристофер Чан и может участвовать в Азиатских играх. Учитывая, что пробег как спорт ввели совсем недавно, а Чан имеет невероятные результаты, министерству спорта было несложно принять решение с тем, чтобы позволить ему сразу же участвовать в Играх.       По мере чужого рассказала у Хвана отвисает челюсть. Во-первых, он точно убьёт Минхо, когда его увидит. Во-вторых, чёрт возьми его друг из Австралии переехал в Корею и теперь стоит рядом с ним, в грёбаном Китае, готовясь к Азиаде. Хёнджин всё никак не может успокоить собственные беспорядочные движения — то хватает Криса (боже, боже, он же теперь Чан!) за руку, то зажимает Йенни в тисках объятий. Медленно взгляд его всё-таки опускается на упущенную изначально деталь: Бан и Феликс держатся за руку, а последний ещё и улыбается глупо-преглупо и даже краснеет.       Хёнджину несложно сложить два и два. Он первым делом хочет расстроиться, обидеться. На Чана, который ему ничего не сказал. На Феликса, который в очередной раз аккуратно его отшил. Но в итоге понимает, что злости или обиды как таковых не испытывает. Хёнджину просто хочется эмоций, он напряжён перед соревнованиями до предела и хочет отвлечься на внутренние драмы, и эти двое тут ни при чём. — Поздравляю, — растягивает губы в улыбке Хван.       Он не уточняет, конечно, с чем — с переездом в новую страну или с началом таких имеющих смысл отношений (Господи, какой Хёнджин дурак, Чан же постоянно бегал за Ликсом, когда они ездили куда-то вместе). Крис Хёнджину тепло улыбается. Чонин, судя по открывшемуся рту, было хотел прервать идиллию, но голос из громкоговорителя справляется раньше, объявляя о скором заезде троеборцев.       Хёнджин напрягается всем телом, и это не скрыть ни от одного из его друзей. — Давай, хён, порви их всех, — Ян ободряюще хлопает его по плечу. — Да, Джинни, уверен, твои навыки стали ещё лучше с последних соревнований, — поддерживает Бан. — Удачи, мы в тебя верим, — тепло улыбается Феликс.       И Хёнджину страшно, но он чувствует, что всё будет хорошо, потому что за него болеют его друзья. Он обнимается со всеми на прощание, а после убегает в сторону стойла, где должны быть Кками и Чанбин. Хван со стыдом признаёт, что кое-чьей поддержки ему недостаёт. Что без кое-кого ему будто не дышится. Что хочется обняться, и вот тогда всё точно получится.       Хёнджин за пару минут доходит до шумного от ржания перевозбужденных коней стойла. Внутри Чанбина не оказывается, и Хван уже хочет начать паниковать, как слышит чужой голос за спиной и выдыхает. — Пришёл за поцелуйчиком? — нарочито мило сюсюкает Со, и Хёнджину на душе разу становится легче. Он разворачивается к своему парню лицом. — Почти, — его руки тут же оборачиваются вокруг шеи Чанбина и крепко обнимают коренастое тело.       Рядом с Чанбином кажется, что проблем не существует. Хёнджину даже немного страшно от того, как спокойно ему с Со. Чанбин улыбается так, что даже щурится, оттягивает на манер собственной матушки его щёку и лепечет что-то от том, что «Джинни у него самый лучший», а после всё-таки выпрашивает поцелуй. — Как Кками? Размялась? — Да, но лучше сделай перед началом с ней ещё хотя бы кружочек, чтобы она успокоилась. — Ты лучший, — чмокает его в щёку Хван и осматривает свою лошадь.       Кками выглядит просто замечательно: её грива заплетена в аккуратные розеточки, шёртска блестит и пахнет яблоками — Чанбин явно намыл её до блеска. Хёнджин не может не улыбнуться своей замечательной подруге, и та улыбается в ответ, приветственно кивая.       Хёнджин делает несколько глубоких вздохов, трясёт всеми конечностями, чтобы сбросить напряжение, и улыбается Со: — В следующий раз мы встретимся уже только тогда, когда я займу первое место в сегодняшнем этапе, ну а после... — шепчет он в самые губы. — Будь готов выполнить любое моё желание.       Чанбин влюблённо выдыхает, а Хёнджина уже и след простыл. Хван, оседлав Кками, движется к манежу. Первый день они пройдут без проблем — Хёнджин верит в Кками, она умеет быть грациозной. — Моя непревзойдённая красавица ведь сделает всех этих олухов, верно? — шепчет он на ухо лошади, а та с радостью заливается ржанием от комплиментов.       Хёнджин шестнадцатый, и он с трудом дожидается своей очереди. Быть не самым первым приятно, он видит, с какими трудностями сталкиваются другие жокеи, отсеивает тех, кого сразу, он уверен, превзойдёт. — Хван Хёнджин и Кками, Республика Корея, лучшее время... — начинает диктор, перечислять прошлые достижения Хвана, и тот тянет за поводья, призывая Кками двинуться вперёд.       Перед стартом он делает быстрый круг вокруг манежа, чтобы успокоить лошадь, и приступает к выездке. Мозг почти сразу отключается от внешнего мира, есть только они с Кками и траектория их движения.        Хёнджин сжимает в руках поводья, они приветствуют зрителей Азиады, и Хван пускает Кками рысью. Первый круг всегда прямой, потом змейка — и он слегка сжимает бёдра, напрявляя лошадь из стороны в сторону. Свою подругу Хёнджин выучил досконально, Кками капризная, но продержаться поначалу сможет. Чанбин научил их с Кками выпускать лишнюю энергию, и Хван верит в то, что это поможет им пройти испытание спокойно.       Хёнджин от быстрых движений равномерно подскакивает на лошади, держит спину ровно, а подбородок прямо, и Кками подражает его примеру, тоже ничуть не теряя гордость. Отлично, теперь прямая, после — диагональ, снова круг. Хёнджин зависает, на секунду забывая дальнейший маршрут. «Из угла в угол, из угла в угол» — настоятельно твердит он себе, когда Кками почти заканчивает первый круг. Рысь сменяется средним шагом, и это опасный для них момент, потому что Кками терпеть не может медлить. Но она лишь слегка ведёт головой, что тут же предотвращает Хван, дёргая слегка за поводья, и фырчит. Её бы успокоить, но надо держаться прямо и без слов.       Снова рысь, Кками пробегается зигзагом. Хван ведёт её от одной стенки манежа к другой, чуть замедляет до среднего шага, когда нужно сделать два круга поменьше. Он слышит фырчание — Кками явно на исходе терпения и хочет ринуться вперёд, но Хван крепко сжимает её бока, напоминая, что они не на тренировке, и его подруга сдаётся под напором. Полукруг налево, потом сразу направо — и пустить рабочим галопом, завершая испытание. Уж тут Кками его не подведёт, грациозно пробежится без претензий. А ведь она чертовски хороша в такие моменты. Они чертовски хороши.       Попрощаться, обязательно попрощаться! «Кками, не теряй лицо!» — снова сжимая её бока, напоминает Хёнджин, и лошадь опускает голову и кланяется.       Где-то сбоку начинают хлопать люди на трибунах. Всё закончилось спокойно, и Хёнджин выдыхает. Они отъезжают в сторону, где Хван сразу же видит Феликса и Минхо. Слава богу, последний соизволил приехать. — Сколько? — сглатывая, спрашивает он. — Ты обогнал всех баллов на двадцать точно. Осталось четыре участника, вряд ли тебя обойдут, но не расслабляй очко, — ухмыляется Минхо.       И Господи, как же Хёнджин по нему скучал! Он спешивается и тут же угождает в объятия обоих Ли. Минхо почти сразу получает подзатыльник. Хёнджин шипит на него: — Какого хрена ты, конспиратор чёртов, решил не говорить мне о переезде Криса?! — Минхо смеётся. — Смешно тебе, котяра сраный?! — Будешь чаще уделять время своим друзьям.       Хёнджин почти поникает, когда Ли спешит продолжить: — Хотя, после встречи с Чанбином, ты хотя бы на социопата перестал быть похожим.       И Хван заливается краской, потому что факты оказались налицо: именно Чанбин заставил его задуматься о том, сколько времени он уделяет своим друзьям. Феликс встаёт рядом и ободряюще хлопает его по плечу: — Ничего, хён, главное, что теперь всё хорошо. Смотри, — он тыкает на табло с результатами участников, — семнадцатый на предпоследнем месте. Осталось ещё трое, а ты всё ещё первый.       Сколько в Феликсе нежности и оптимизма — Хёнджин порой и забывает это, ведь проводит с другом крайне мало времени. Хван честно подзаебался от прагматичности Минхо, и дни, когда Ли разбавляет чужое кислое кошачье лицо своей невероятной улыбкой, были лучшими в его жизни.       Были...       Хёнджин машинально касается ладонью своей груди и слушает собственное сердце. Оно начинает биться быстрее, только когда он вспоминает о Чанбине. Хёнджин бросает на Феликса неопределённый взгляд, а тот снова улыбается, но на этот раз со своим любимым всезнающим взглядом.       Они стоят у манежа и смотрят на трёх остальных участников. Никто даже близко не подбирается к результатам Хёнджина, и его объявляют победителем первого этапа троеборья. Остальные два пройдут завтра, но Хёнджину так хочется, чтобы всё это побыстрее кончилось. Боже, выступление заняло у него от силы три минуты, но он вымотан так, будто вместе с Кками бежал кросс. Боже, только не кросс. К нему Хёнджин готовился меньше всего, ведь в скорости лошади и её умении преодолевать препятствия галопом не сомневался. Однако теперь его трясло, и Хван думал, не зря ли гонял Кками по конкурному плацу, когда мог лишний раз устроить забег на специально оборудованой прямо возле их ипподрома лесной тропе. — Я буквально слышу, как крутятся шестерёнки у тебя в голове, — хмыкает за его спиной Чанбин.       Почему он всегда появляется за спиной?! — Хён!! — Феликс радостно подскакивает к Чанбину и обнимает его. Хван на это кидает ревностный взгляд, но, стоит ему увидеть, какими глазами Чанбин смотрит на него и только на него, поводов для этого чувства не остаётся.       Хёнджин устало подходит к обнимающимся парням и заключает в объятия обоих. Ли всё равно, с кем обниматься, а Чанбин явно доволен родным теплом. — Чего стоишь, как истукан? — ворчит Хван на Минхо. — Иди сюда, у нас тут трогательный момент.       Ли закатывает глаза, но не противится, а значит и правда хочет быть частью этого момента. Он встаёт где-то между Хёнджином и Феликсом, накрывая их своими ручищами. Хёнджину сейчас так хорошо, в объятиях друзей и парня, после первой своей крупной победы спустя долгое время, что невольно на глаза наворачиваются слёзы. Первым его шмыганье носом отражает Феликс, тут же начиная сжимать его в объятиях ещё крепче. Чанбин кидается утирать ему слёзы, спрашивая, что случилось. — Всё о'кей, — улыбается Хван. — просто момент чувственный.       Они плотно кушают, отмечая победу в первом этапе. Хёнджин угощает Минхо обещанной ему ещё в августе острой курочкой, а себе и остальным берёт по удону с кимчи. Минхо предлагает выпить соджу, не получая подзатыльник только потому, что он за этим столом старший. Хван кидает в него осуждающий взгляд, Чанбин бурчит о том, что не отказался бы от пива, на что весь столик получает от Хёнджина гневное «я не собираюсь сидеть смотреть, как вы выпиваете, пока мне нельзя, кретины!!». Над ним все хихикают, и Хёнджин не сдерживается от улыбки. Ему так легко, что он даже верит в завтрашнюю победу.       Сидят они недолго, Феликс вообще ретируется посреди трапезы, говоря, что у Чана скоро забег, обнимаясь со всеми и прощаясь.       С Минхо они расходятся, когда тот нагло жалуется на усталость. Хотя по взгляду в его глазах понятно, что он просто хочет оставить их с Чанбином наедине. — Какой же этот хён всё-таки хитрый кошара, — цокает Чанбин.       Они стоят у входа в ресторанчик, и Хёнджин пытается через местное приложение заказать такси. Вообще, он совсем не хочет расставаться с Чанбином, но Со надо как следует поухаживать за Кками, а Хёнджину — отдохнуть, и желательно постараться лечь спать пораньше. — Того, что он пень, который о чужих чувствах не печётся, это не отменяет, — Хван ругается скорее по старой привычке. Чанбин тихо смеётся над показательными возмущениями. — Меня ты тоже за спиной матом, наверное, кроешь. — О-о, будь уверен, Со Чанбин, я и секунды в твоё отсутствие не упускаю, чтобы всем рассказать, какой ты ужасный тип.       Наконец, разобравшись в куче неясных иероглифов, Хвану удаётся заказать такси. Чанбин хихикает где-то под боком, и ему так тепло от этого. Хёнджин не может удержаться от того, чтобы, осмотревшись, наклониться и впиться в чужие губы требовательным поцелуем. Чанбин ему тут же отвечает, и Хёнджина пробирает мурашками — то ли от нежности, то ли от возбуждения.       Им недовольно сигналит водитель подъехавшего такси, и Хёнджин, вздрогнув, отстраняется. — Пошли, довезем тебя до ипподрома, — он приглашает Чанбина в такси, и тот с радостью садится, согласный на любое продление совместного времени.       Едут они в тишине и совсем недолго, но им комфортно и так. Хёнджин аккуратно опускает голову Со на плечо и чувствует, как ему медленно перебирают пряди волос, распуская собранный для соревнований хвост. Уже через десять минут Чанбин выходит из такси, прощаясь и беря с Хёнджина обещание, что тот как следует отдохнёт.       Хван в одиночестве доезжает до своего отеля и ложится в кровать, пытаясь не думать о том, как сильно он упал в Чанбина и как за последние два месяца его жизнь поменяла направление. — Шестнадцать. Хван Хёнджин.       На следующий день процедура повторяется. Теперь Хёнджин себя чувствует в дне сурка, но он рад, что уже сегодня всё кончится. Все жокеи, кроме пары человек, выглядят раздосадованными. Хёнджин на вчерашних соревнованиях взял большой отрыв — неудивительно, что те такие расстроенные. По именам большинство он не помнит, но вот весельчаков уже видел много раз до этого — во-первых, уверенный в себе таец, которого все коротко зовут Бэм. Хёнджин прекрасно осведомлён о его жеребце и способностях в конкуре, не удивительно, что он не волнуется, явно планирует компенсировать отрыв. Если честно, Хвану от него не по себе — Бэм сильный противник, а Кками ненавидит конкур.       Во-вторых, где-то мимо постоянно бегает японец Шота — у этого вообще хрен пойми что на уме. Он занял второе место на вчерашнем этапе, тот самый отрыв в двадцать баллов, половину из которых сняли за самую неочевидную на свете вещь — тот не поприветствовал и не попрощался с судьями. Кажется, он мог бы набрать гораздо больше, если бы к нему не было предвзятого отношения за такие выходки. Шоте по большей части вообще пофиг, есть Хёнджин, нет его, и какое место он там занял.       В раздумьях о своих конкурентах Хван не замечает, как попадает в раздевалку, стоя уже наполовину голым, и смотрит на себя в зеркало. На него бросают косые взгляды, но, пожалуй, не осуждают — у всех сегодня нервы на пределе. Хёнджин нервничает из-за Кками. Чанбин сейчас наверняка изматывает её на маленькой площадке около основной части ипподрома, чтобы потом, уже чуть уставшую, привести в порядок и передать ему.       У Хёнджина от мыслей, сколько всего для него сделал Чанбин, сжимается где-то в груди. — Соберись, — шепчет себе Хван и слегка щипает за руку.       Кками ни в коем случае не должна почувствовать его напряжение, она и так с трудом справляется с конкуром, истерик им не надо. Он делает глубокий вдох и выдыхает прежде, чем закончит надевать амуницию. К стойлам Хёнджин направляется с максимально пустой головой — он старается занять себя мыслями о чём-то приятном: рисовании, природе, Чанбине, вчерашнем обеде с друзьями в китайском ресторанчике.       Со встречает его у входа, тут же клюёт в щёку и шепчет слова поддержки. — Кками нервничает, — говорит он. — Но я пообещал ей целую кучу сладкой морковки. Так что будь добр, не подведи свою лошадь.       Чанбин разряжает атмосферу как может, и Хван глупо хихикает, отмахиваясь от него. Он ещё раз глубоко вдыхает и подходит к Кками, чтобы чмокнуть её в нос. — Девочка, мы обязательно справимся. Ты же хочешь, чтобы Лапочка видел тебя только с лучшей стороны?       Кками ржёт, явно настроенная на победу. Ну конечно, ещё бы она не хотела понравиться Лапочке!       Хёнджин обхватывает ладонью поводья и выводит Кками из стойла. Он замечает необычайное спокойствие лошади — Чанбин творит чудеса. — Хёнджин.       Услышав неуверенный голос Со, Хёнджин замирает и вопросительно смотрит в ответ. — Я тебя люблю. — Почему это звучит, как прощание, Со Чанбин, ты охренел?!       И слышит заливистый смех в ответ. — Нет, просто я прощаюсь с прошлым тобой, чтобы потом встретить тебя-победителя.       Хёнджин не выдерживает, разворачивается на пятках и быстро подлетает к Чанбину, чтобы, пока никто не видит, поцеловать эти родные пухлые губы. Хрен с ним, Со всё можно. Еле отстранившись, Хёнджин старается без оглядки убежать на конкурное поле, иначе точно забудет про все на свете соревнования.       Первым выступает незнакомый Хвану китаец, как участник от принимающей страны. Хёнджин точно помнит, что вчера тот набрал не самые высокие баллы, однако точно был в топе. Сегодня тот сразу начинает с крышесносного результата. Планка задаётся бешеная — для того количества препятствий, что были установлены на поле, он проходит даже слишком хорошо. — Мы должны пройти так же, — шепчет он Кками. Та, будто всё поняла, вдумчиво кивает.       За несколько номеров до самого Хёнджина выступает Шота. Хёнджин понимает, что точно будет перепрыжка — результаты у него и ещё двух участников уже идут вровень, и никого выше пока не было. И Хёнджин пытается убедить себя сделать лучше, потому что перепрыжка будет роковой для Кками. Она в идеальном состоянии сейчас, после выплеска энергии, однако дважды проходить один и тот же конкурный маршрут откажется. С ужасом Хван даже думает о том, что она может заупрямиться, позоря их.       «Больше... больше... надо лучше... надо...» — всё, что крутится в его голове, не давая места никаким мыслям, когда они с Кками выезжают на поле. Он, как и в первый день, делает небольшой круг, чтобы растрясти лошадь, а после вальяжно подъезжает к старту. Диктор сейчас наверняка повторяет его прошлый лучший результат и время. Хёнджин прожигает взглядом маленькую красную табличку с номером один, установленную на красиво оформленный чухонец.       Кишки распирало от нервов, в глазах мелькали лишь номерные знаки и такие же красные флажки. Медлить больше нельзя, и Хёнджин пускает Кками голопом, прямо на первое препятсвие.       Кками несётся так, словно летит, а Хван даже умудряется закрыть глаза, на секунду отдаваясь этому до ужаса знакомому чувству. Так летала Хельга, так летал Ккоми, так сейчас летает и его нынешняя лошадь. Так летают они вместе. Когда Хёнджин открывает глаза, он понимает, что Кками без его указки перепрыгивает уже вторую перегородку. Знать бы, откуда в этой лошади столько ума, да некогда.       Хёнджин сосредотачивается, берёт поводья покрепче и перенимает управление на себя. Сразу после канавы идёт тройник. Двух размашистых прыжков подряд Кками не выдерживает, да и Хёнджин, если честно, не рассчитывает время, и это первый их штрафной. Перед ними ещё десяток испытаний, и это не страшно, но нутро буквально распирает изнутри от тревоги. Столько идти к Азиаде и проиграть? Он не для этого столько падал!       Кками скачет дальше, подхватив боевой дух хозяина. Стенка и оксер, поставленные почти друг за другом, тоже не проходятся бесследно — с самого верха стенки летит несколько кирпичиков, и Хёнджин начинает заметно нервничать. Потому что он уже видел, как эту полосу проходят другие, потому что запомнил точное количество чужих ошибок и даже сосчитал снятые баллы за собственные. Хван знает точно: если он сейчас пройдёт последнее препятсвие без ошибок, то попадёт на перепрыжку. Он идёт вровень с остальными, вперёд уже не вырваться.       «Надеюсь, я не пожалею» — думает он в последний раз, когда нарочно слишком рано запускает Кками в прыжок, вынуждая её неудачно задеть ногой финальную балку, сбив ту.       Минхо часто говорил, что ради победы надо идти на риски. Хёнджин готов этот риск принять, он сделает всё, от него зависящее, в следующем испытании, на кроссе. Перепрыжка для Кками — это слишком. Он измотает её. Пусть лучше он проиграет в этом бою и выиграет войну.       Из толковых конкуристов после него выступает только Бэм, и Хвану не остаётся ничего, кроме как молиться. При любом раскладе, он займёт третье по результатам место, будь то удачное выступление Бэма или общая перепрыжка. Он готов на это. Он готов поставить на кон больше, чем, возможно, стоило бы.       Уводя Кками, он молча передаёт её Чанбину. Со что-то говорит, но Хёнджин никак не может уловить ни единого слова, только машет ему, бросает хриплое «потом» и плетётся сразу в холл. Там тихо, все заворожены оставшимися участниками и их напряжённой борьбой. Скатившись по холодной стене на кафельный пол, Хван обессиленно выдыхает.       На сердце противно колет тревога. Ему не свойственно сдаваться, он привык идти до конца, балансировать на грани с безумием, думает он. Думает, что струсил, испугался, что поступил нечестно. Думает, что не заслужил места в рейтинге.       «Бесполезный.... Ты ничтожество, Хёнджин. Испугался Шоты? Чего я тогда вообще стою?!»       Дыхание сбивается, Хёнджин не замечает, как медленно подступает к горлу ком. Ему хочется заплакать, но слёзы всё никак не выступают, зато начинается гипервентиляция. В страхе Хван хватает собственные волосы, стараясь заземлиться. Ему не дышится — воздух будто проходит сквозь, совсем не поступая в лёгкие. С губ срываются жалкие стоны.       Ему страшно.       Ему так, черт возьми, страшно.       Он умрёт прямо тут! Так и умрёт!       Один... Один. — Дыши, — горячий шёпот обдаёт ухо. Хёнджин совсем его не слышит, но чувствует приятное тепло. Голос не сдаётся. — дыши, Хван Хёнджин, дыши.       Чьи-то руки опускаются на плечи. Ему сразу становится страшно от этого веса — к горлу подступает новый ком, он выплёвывает ещё более жалобный звук, даже не стон, просто животный писк, стенания умирающего.       Но руки никуда не деваются и ничего не делают. Не душат, не забирают силы. Тёплые ладони дарят ощущение реальности, а голос продолжает уверить его дышать. Хёнджину то горячо, то страшно, то пусто. Хёнджину хочется кричать, но каждый раз, когда он пытается, горло спирает лишь жалким стоном. — Слушай, как я дышу, Хван Хёнджин, — снова на самое ухо. Хёнджин различает акцент. Кажется, он его знает. — Вдох, — и Хван повторяет за ним. — Раз, два, три, выдох.       Хёнджин дышит по инструкции, так, будто он слабенький зверёк, не способный даже самостоятельно существовать. Круги перед зажмуренными (он что, просто жмурился? Это была не смерть?) глазами начинают исчезать. Руки обхватывают его крепче, заключая в полноценные объятия. — Good, that's good, — говорит голос, и Хёнджин наконец-то узнаёт в нём Чана. Собственный страх отступает. В руках Криса — безопасность. — Крис... — Хочешь пить, Хёнджин-и?       Хёнджин думает долго, прежде чем кивнуть. Тепло чужого тела пропадает, и Хёнджин чувствует себя потерянным. Оказалось, он упал прямо около вендингового автомата, и Чан стоит буквально в полуметре от него, скармливая машине китайские купюры. — Держи.       Хёнджин жадно пьёт минералку. С последним глотком его наконец-то отпускает, и он с облегчением откидывает голову, смотря на Бана. — Спасибо. — Да не впервой.       Хёнджин хихикает. Он старается не думать о том что подсознательно хотел, чтобы руки и голос принадлежали не Чану... Не думать о том, что, наверное, хотел бы, чтобы Чанбин пошёл за ним и не допустил его истерики вообще. — Не загружайся, — хлопает его по плечу Чан. — о чём бы ты ни думал сейчас с таким мертвецким лицом, всё будет хорошо. Тебя отвести в комнату персонала?       Хёнджин мотает головой. — Я напишу хёну. Он меня заберёт. Спасибо за заботу. — Окей, но... Ты уверен, что не хочешь об этом поговорить? — Уверен.       Уверен, что хочет не с ним. Чан кивает и уходит, бросив слова поддержки напоследок, а Хёнджин остаётся в звенящей тишине, которая через минуту прерывается звуком тысячи аплодисментов. Кто-то, наверное, выиграл перепрыжку. В эту же секунду во второй раз распахиваются двери одинокого холла. Чанбин стоит в проходе, освещённый осенним жарким солнцем, и его лицо еле можно разглядеть из-за яркого света. Со долго молчит, хотя и подходит ближе, и Хёнджин точно видит в его глазах всплеск беспокойства.       Никто из них не произносит ни слова, потому что обоим сейчас кажется, что они скажут что-нибудь не то, несмотря на попытки в обратное. Чанбин просто приземляется рядом с Хёнджином, обнимая. Хван своё уже выплакал, а голова болит от только случившейся панической атаки. Ему хочется высказать Чанбину за то, что не оказался рядом, но он молчит, утыкаясь носом в чужую шею и вдыхая уже привычный запах. — Прости, — тихо шепчет Со. — Бан Чан сказал, где ты... Мне жаль, что не пошёл за тобой сразу. Мне показалось, ты просто устал.       Хван ничего не отвечает — не хочет и не может, — только ластится ближе к тёплому телу. Виски гудят, губа всё ещё слегка трясётся, будто он вот-вот заплачет, бутылка минералки в руках открывается для ещё пары глотков. Хёнджин чувствует, как напрягается Чанбин, не слыша ответа на свои слова. — Ты сердишься? Расстроен? — аккуратно спрашивает он.       Как-то до этого обходилось без ссор, без серьёзных конфликтов, не серьёзнее дурацких препираний точно, и обоим не по себе от висящего в воздухе назревающего нечта. Быть честным, Хёнджин действительно расстроен. Не то чтобы из-за Чанбина, просто расстроен. Может, потому что хотел, чтобы всё сложилось иначе, чтобы у него не было этой ебучей истерики и чтобы он не распадался на части от одного маленького шага назад. — Наверное, — пожимает плечами Хван. — думаю, что предпочёл бы, чтобы меня успокаивал мой парень, а не Ликса.       Чанбин виновато опускает голову. — Пошли в комнату отдыха, тебе надо прилечь. — Я тебе буквально высказал претензию! Почему ты игнорируешь это? — Потому что не знаю, что сказать. Мне жаль, О'кей? Но я не могу исправить то, что не сделал, поэтому хочу исправить то, что в силах — настоящее. Я хочу, чтобы ты отдохнул, чтобы поел хоть немного перед последним этапом. Хочу обнять тебя и извиниться снова.       Хёнджин молчит. Возможно, теперь стоило бы извиниться ему. Как минимум за то, что сорвался. Но он просто молча поднимается с пола, направляясь к комнате отдыха. Чанбин тенью идёт за ним, доводя до самых дверей. — Что бы ты хотел съесть? — осторожно спрашивает Со. — Ничего.       И несмотря на старание держать голос спокойным, Хван все равно звучит раздражённо. Он заходит в комнату, выделенную под нужды участников Азиады, и не отражает, что не слышит топота второй пары ног. Внутри кровать, небольшой отельный набор для личной гигиены и мини-бар. Накатить хотелось ужасно, но Хёнджин не такой человек, а потому игнорирует алкоголь. Он взглядом цепляется за своё отражение в зеркале — опухший, с отвратительно взъерошенными волосами, заплаканный. И на такого него всё это время смотрел Чанбин? Хёнджину становится противно от собственного отражения. — Джин-и, — Со стучит костяшкой по двери, заставая его как раз тогда, когда он с презрением пялится на Хёнджина в зеркале. — Я принёс мандарины и рис.       Хёнджин пытается раствориться в воздухе, но не получается. Что ему сказать Чанбину? Хочется рыкнуть, что еды он не просил, но желудок всё-таки отзывается на слова о перекусе, и он сдаётся. — Я поставлю сюда, ладно?       Сквозь зеркало Хёнджин следит за Со, который подходит к кровати и ставит две тарелки на тумбу около неё. Мандарины уже заботливо почищены и даже поделены на половинки. Кажется, Чанбин действительно обеспокен собственным поступком. Хёнджин думает, что чужой вины во всём этом нет, но ему так по-глупому обидно! — Приляг, пожалуйста, до начала кросса ещё три с лишним часа. Если захочешь поспать, то я тебя разбужу и... — Не лебези, Чанбин.       Хван не знает, что за эмоция отражается на чужом лице — радость от того, что Чанбина всё-таки не игнорируют, или грусть от самой фразы. Хёнджин выдыхает и наконец поворачивается к Со лицом. — Ты не виноват в том, что я чувствую. Это не значит, что я бы не хотел, чтобы ты был рядом и ухаживал за мной, но если ты это делаешь только чтобы загладить вину, не надо. Просто... все сразу навалилось, я специально тормознул Кками перед последней преградой, я... испугался перепрыжки.... — Джин-и... — Чанбин смотрит так сочувствующе, что хочется разреветься у него на плече. — Джин-и, ты ведь совсем не испугался. Только мы знаем, что Кками бы тяжело далась перепрыжка. Ты не испугался, ты рискнул ради того, чтобы точно пройти дальше.       И да, он знает об этом, но как же Хёнджин хотел услышать это от кого-то другого. От Чанбина. Он подходит ближе, обнимая Со поперёк талии, и утыкается ему в макушку носом. — Спасибо... прости меня? — Я ни секунды не злился, ты же знаешь. — Знаю... — Я люблю тебя, Хван Хёнджин. — Я... — Хёнджин чуть шокированно выдыхает. — И я тебя, Со Чанбин.       И это, кажется, первое его признание. На лицах обоих расцветает дурацкая улыбка. — Мне нужно вернуться к Кками и подготовить её к кроссу. Нельзя надолго оставлять лошадь, ты же знаешь, и... — Боже, просто иди уже.       Чанбин не может не выдохнуть облегчённо, когда слышит этот тон Хёнджина — чуть игривый и саркастичный. Он чмокает Хвана в щёку и настоятельно просит поспать. Хёнджин послушно обещает ему это, и Со ретируется. После хлопка двери номера становится ужасно тихо, не слышно ни голосов с улицы, ни тиканья часов, те электронные. Хёнджин устало выдыхает и чувствует, что снова хочет расплакаться. Сил на слёзы нет, и он сдаётся. Хочется улечься на кровать прямо так, в одежде, но помять форму — последнее, что нужно жокею, и Хёнджин тратит добрые пять минут на то, чтобы стянуть с себя амуницию и аккуратно повесить на спинку стула.       Глаза закрываются сами собой, стоит голове коснуться подушки. Хёнджин думает о том, как там Чанбин. В отличие от Хвана, тот почти не спал прошлой ночью, а сейчас должен как следует поухаживать за Кками. Тут же ему вспоминается его прошлый грум, и лицо кривит само собой. Хёнджин бы в жизни не смог уснуть в номере, если бы за Кками пришлось ухаживать тому тугодуму. Или тугодуму до него, или тому, что был до тех двух, или...       Господи, да он менял грумов как перчатки, половину работы всё равно делал за них, а об их увольнении начинал думать чуть ли не через неделю после найма. Чанбин свалился как снег на голову, но стал ему настолько близок! Это осознание странно будоражит мозг, всего за два месяца Хёнджин успел сильно измениться. И хоть такие изменения не происходят с первой попытки, Хвану кажется, что он справляется лучше. Как минимум, даже Минхо заметил это — а это многое говорит. Да и вообще...       Мысль он закончить не успевает, проваливаясь в сон. — Номер шестнадцать. Хван Хёнджин.       Окей, на третий раз уже даже не волнительно. Может, это влияние дневного сна и вкусного риса с мандаринами, но Хёнджин спокоен. Спокоен до момента, пока не видит на табло результаты предыдущих трёх этапов. Судя по сумме очков, он теперь на третьем месте, и его не успокаивает то, с каким отрывом его обогнал Шота. Кажется, самый лучший рекорд Хёнджина в конкуре не достигает этого времени и результатов. — Я мертвец, — до кросса двадцать минут, и Хёнджин виснет на плече Минхо, пытаясь не разбиться головой о стену. — Ты драматизируешь, определённо. — Господи, просто помолчи! — Ты меня вызвонил за полчаса до старта, чтобы коллективно помолчать? Ну так я и дома сделать это могу...       Хёнджин хочет прошипеть Минхо, что уже жалеет, но тот перебивает его. — Тебе стоит лучше следить за своими конкурентами. Как во время соревнований, так и до них. Забудь про Хаку Шоту. Во-первых, да, он непредсказуемый, однако в троебории он показывает худшие результаты именно на кроссе. — Я знаю, но... — Тебе стоит бояться Сычена. Он на пятом месте по нынешним результатам, но ваш отрыв значительно уменьшился после конкура. Плюс, он из принимающей страны, а значит, многие его ошибки судьи могут нагло проигнорировать. Чем выделяется его конь? — Косит влево при забеге на дальние дистанции, — выдыхает Хван. Минхо прав, ситуацию надо анализировать. — Ну, и??? — Мне это поможет разве что его обогнать, но не лучше пройти полосу препятствий. — Ну так тут тебе никто, кроме тебя самого, и не поможет, — фыркает Ли. — О'кей, ты... Ты прав, спасибо? — Помощь была не бесплатная. — Ага, я и не сомневался, — уныло ворчит Хван. — Ну... Думаю, смогу тебя простить, если при победе в своей речи скажешь, как классно тебе помог тренер Ли. — Мечтай.       Но Хёнджину правда становится легче, и когда его вызывают через пару минут, он хочет верить, что готов принять вызов. Глаз падает на Дун Сычена. Быть честным, Хёнджин совсем списал его со счетов, даже имя его вспомнить не мог. Шота из-за своей непредсказуемости казался гораздо более опасным противником, но благодаря здравому мышлению Минхо Хван, пожалуй, теперь знает, за кем ему надо следить.       Лес около ипподрома огромный. Подобный расстилался и у его родного сеульского, но, в отличие от него, местный лес Хенджин не знал совсем. По аккуратно протянутой тропинке везде мерцали красные флажки, стояли фиксирующие камеры и у Хёнджина, конечно же, был маршрут. На этот раз он был последним. Хёнджин ненавидел это больше всего. Конечно, у выхода в конце был определённый плюс — анализ конкурентов. Но это не помогало ему, когда он видел чужие результаты и пытался представить свои.       Хаку Шота выступает явно лучше, чем ему пророчил Минхо. Конь Бэма сбивает несколько препятствий — вот кто точно не вынес перепрыжку. Дун Сычен... Дун Сычен проходит полосу почти идеально. Его конь задевает перекладину и чуть не сбивается с маршрута, но судьи об этом ничего не говорят. Единственное, что может сделать Хёнджин — пройти за лучшее время. Он вспоминает, в каких местах расстояние между препятствиями больше всего. Там можно будет разогнать Кками на полную. Чанбин сказал, что она отдохнула достаточно хорошо, чтобы Хван мог выжать из неё максимум. Кками сможет, она сильная.       Хёнджин тоже сможет, он тоже сильный.       Предпоследний жокей, вроде из Малайзии, возвращается с дисквалификацией из-за потери маршрута. Девушка-менеджер показывает Хёнджину рукой, что уже его выход. Где-то на фоне судьи уже наверняка оглашают его предыдущие результаты. — Кками, ты сможешь, потом поедим до отвала.       И он пускает её галопом. Схема препятствий в голове возникает сама: лес, поляна, развернуться и снова в лес. И самое сложное именно на открытой местности. Кками может легко запутаться в препятсвиях, там можно потерять полно времени, и Хёнджину нужно будет за долю секунды понять, по какому маршруту её пустить, чтобы не затянуть.       Первые барьеры пролетают незаметно, канава тоже не становится тяжёлым препятствием, Кками лишь чуть скользит при приземлении, но Хёнджин наклоняется вперёд, перенося центр тяжести, чтобы ей было легче, и чуть приподнимается в седле. Дальше идёт несложная тройная система. Именно на ней запутался конь Бэма. Её можно преодолеть несколькими способами, ограничений нет, но Хёнджин думает лишь о том, как правильно заставить Кками с минимальным промежутком времени перепрыгнуть хотя бы два из них. Напрямую не вариант.       «Сейчас я потрачу несколько секунд чтобы уйти вбок, но так я смогу преодолеть их вряд, и это будет быстрее... наверное?..»       Хёнджин пытается сообразить что-то ещё, но на это не остаётся времени, и Кками следует за наклоном его ног влево, огибая преграды сбоку, и тут же прыгая, даже не дожидаясь команды Хвана. С одной стороны — самовольность, которая могла стать для них летальной, с другой — Кками приземляется лучше и тут же отрывается для размашистого прыжка, не теряя и секунды.       Она чувствует Хёнджина. — Девочка моя... — гордо шепчет он, когда лошадь резво проносится над третьим барьером, даже не задев его, и мчит дальше.       Хван, конечно, знал, что ей по кайфу, но не думал, что однажды они смогут чувствовать друг друга с полуслова, так же, как и... он мотает головой — не до этого!       Деревья расходятся, и они выезжают на поляну. Хёнджин смотрит и оценивает: всего препятствий пять... или шесть? Глаз замылился. Он пускает Кками к самому ближнему. На поляне расстояние между препятствиями больше. То, что нужно его лошади, чтобы раскрыться. То, что нужно ему, чтобы наверстать время.       Сердце заходится в бешеном ритме от прилива адреналина, в ушах стучит то ли кровь, то ли звонкая истерика: «не хочу! Я не проиграю! Я не могу, блять, взять и проиграть после того, что сделал!» — Прыгай!       Он не замечает, как вслух отчаянно просит лошадь поторопиться и ведёт её от тройника к стенке. Таким маршрутом Кками должна будет преодолеть несколько препятствий без остановки. Это опасно, он не знает, что будет после поляны, но ему нужны эти ёбаные секунды, он и так уже достаточно струсил.       Кками проносится над испытаниями без сомнений, но тяжело, жалостно выдыхает после приземления. Естественно — Хёнджин только что жёстко её нагрузил.       «Не время расслабляться, пожалуйста, потерпи!» Он хлопает лошадь по шее и пускает дальше. Он знает, что Кками устала, он чувствует это, но ещё он знает, что она сможет.       Лес начинается снова. Земля под копытами рыхлая, но достаточно твёрдая, чтобы Кками уверенно стояла на ногах. Дальше, судя по карте, должно быть только три или четыре преграды. Под самый конец — высокая стенка, её он точно видел. Хёнджин снова приподнимается в седле, чтобы чуть увеличить наклон вперёд, и подгоняет Кками. Он сбился со счёта, но по его личному таймеру у них в запасе буквально секунды, чтобы совершить отрыв. И на этот раз он не уступит.       Издалека, после преодоления второй канавы, слышится гул зрительских трибун, Хёнджин уже видит отдельные силуэты людей, видит оператора с камерой, и это подстёгивает его пустить Кками только быстрее. Осталось два. Два.       Адреналин зашкаливает, и Хван уже не слышит ничего, кроме свиста ветра в ушах. Кками легко запрыгивает на банкет и спускается с него — Хёнджина слегка подбрасывает в воздух, и он чуть не отрывает руки от поводьев. Кками не ждёт его команды, когда снова пускается над стенкой, чуть задевая ту копытом. Хёнджин почти ничего не чувствует, когда достигает финиша.       Хёнджин чувствует себя странно. Он пересекает верхом зону тренировок, оказываясь вне досягаемости камер, и тут же понимает, что ничего не слышит. В ушах лишь биение собственного сердца, шум крови и — немного — звуки спёртого дыхания Кками. Лошадь под ним почти задыхается, хотя подобная нагрузка ей едва ли была незнакома. Та тоже переволновалась, делает вывод Хёнджин. Слишком много переживаний за один день для них обоих. Он не замечает, как в глазах темнеет, а после он вырубается на секунду. Хватка бёдер слабеет, Хёнджин честно готов упасть, ему не впервой, но на удивление он чувствует не твёрдую поверхность земли, а мягкие руки. Его нежно обнимают, прижимая к себе, ближе и ближе к сердцу. Хвану хватает одного вдоха, чтобы услышать запах Чанбина — что-то невероятно мускатное, табак и пот после очередного дня работы. В ушах всё ещё звенит, но он слышит, что его зовут по имени. — ...чишь?? Хёнджин, тебе плохо? Что с тобой? — Чанбин, — рука Хёнджина сама тянется к чужому лицу, чтобы огладить щёку. Неужели его прошлое желание сбылось? — Я сбегаю за скорой. — Не надо. Я переволновался и отключился буквально на секунду. Мне повезло, что ты оказался рядом.       Хёнджин старается улыбнуться, но Со отчего-то не верит. Он садит Хёнджина на пол, рядом с Кками. Лошадь, почуяв кипиш, беспокойно топчется на месте и обнюхивает его, чтобы понять, жив ли её друг. Чанбин заботливо расстёгивает верхние пуговицы так давящего сейчас костюма и ослабляет ремень. Хёнджин вдыхает полной грудью. — Принеси воды, — Тихо просит он, а Чанбин уже умудряется достать откуда-то из-за спины бутылку и приложить к его губам горлышко. Тепло от его обладателя никуда не пропадает.       Хёнджин пьёт жадно, выпивает почти пол-литра за раз и откидывает голову к стене. — Спасибо.       Хриплый голос очевидно не добавляет Чанбину уверенности в том, что всё в порядке, но он никуда не срывается и не звонит. — Ты победил, — запоздало говорит Чанбин. — Знаю.       А в голосе ни капли радости. — Поздравляю, — Со улыбается ему тепло, но Хёнджин лишь закрывает глаза. — Ага, спасибо. — Ты не рад? — Не знаю... Рад, наверное? Я полжизни к этому шёл. Я обязан радоваться. — Я за тебя рад. — Я рад, что ты рад. — А я рад, что ты рад, что я рад...       Хёнджин срывается на смешок, когда их диалог заходит в абсурд. Потому что с Чанбином нравится быть абсурдным. Потому что Чанбин это тот, с кем даже обморок чувствуется правильно. — Если честно, на душе пусто. Я думал, что умру от счастья, если выиграю. — Ну, у тебя всё ещё есть желание, — несмело улыбается Чанбин. — Помню. Не бойся, я использую его однажды. А пока я просто хочу, чтобы ты сводил меня на свидание. Нормально, блять, без своих выебонов.       Чанбин хихикает и целует его в лоб. — Как скажешь, мой милый принц.

***

      Хёнджин нетерпеливо стучит пальцами по телефону, перебирая его в руке. От соприкосновения самсунг иногда загорается и показывает, что Хёнджин уже минут десять как задерживается. Хван проверяет экран блокировки на наличие новых сообщений, но Чанбин его, кажется, не торопит, и Хёнджин продолжает ёрзать на заднем сидении такси. Вообще, Со предлагал заехать за ним, но Хёнджин решил, что лучше поедет сам.       Чанбин собирался устроить им свидание в ресторане. Где-то, где солидно и где можно загладить перед Хёнджином вину за то, что так долго играл с ним в кошки-мышки. Однако Хёнджин категорически отказался выходить на люди, ещё и сразу после соревнований. Во-первых, потому что если их узнают, проблемы будут в первую очередь у Со. Во-вторых, Хван так сильно устал от людей, что даже Минхо сил было видеть ровно ноль.       Когда от Чанбина приходит обеспокоенное «ты где?», Хёнджин уже стоит под его апатами и набирает код квартиры на домофоне. Дверь тут же открывается. Стоя в лифте, Хван думает о том, что никогда до этого не был в квартире Со. Наверное, потому что он жил значительно дальше от ипподрома. Просто так вышло, что Хёнджин может позволить себе жить в Каннаме и тратиться на такси, всё равно до ипподрома рукой подать. Чанбин же обитал хоть и не у черта на куличиках, но ехать после тренировок им проще было всё равно до Хвана, нежели тащиться в абсолютно противоположную сторону в Аньян, за город. — Вэлком ту май хоум, — когда Хёнджин выходит из лифта, Чанбин уже высовывается в открытых дверях. — Наконец-то ты добрался до Аньяна. — Ну, клялся же ты мне, что не такой у тебя срач, как дома, вот я и пришёл проверить.       Хёнджин достаёт из-за спины руку, протягивая Чанбину классический букет красных роз. Со на него пялится минуту точно, а потом по-гадски улыбается, на секунду скрываясь в проходе и протягивая Хёнджину точно такой же, но белый. — Вообще-то, ты не должен был тащить цветы, дубина.       Хёнджина наконец-то пускают внутрь апатов, и он осматривает простенький коридор. Чанбин смотрит на него с недовольством. Хван стягивает ботинки, продолжая беседу: — С чего это ради? — Потому что я пригласил тебя на свидание! — Ну а я на него пришёл.       Оба закатили глаза, не в силах скрыть счастливые улыбки. Хёнджин наконец-то на нормальном свидании с Со Чанбином. Устраивать первое свидание через почти два месяца после первого поцелуя – это, конечно, сильно, но Хёнджину как-то всё равно.       Чанбин провожает Хвана на кухню, в центре которой комично стоит накрытый белой скатертью стол. Чанбин поставил в центр декоративную свечку (очевидно, чтобы не устроить им мини-пожар) и по обе стороны разложил тарелки со слишком прилично выглядящей едой. — Если мы не ужинаем в ресторане, это не значит, что я не могу заказать нам оттуда еду, — улыбается Чанбин.       Хёнджин не будет говорить, что ему неприятно, потому что так очевидно солгать он не сможет, но Хван для вида цокает на очередную романтичную фразу и присаживается за стол. Со, как истинный джентльмен, или что он там о себе возомнил, отодвигает ему стульчик, а затем садится сам. Из-под стола тут же появляется не замеченная до этого бутылка вина, и Чанбин разливает красную, настоявшуюся жидкость по бокалам. — Я не успел сделать комплимент твоей внешности. Выглядишь замечательно.       Хёнджин в очередной раз закатывает глаза. Однако с Чанбином он был согласен — сложно не выглядеть сногсшибательно, когда потратил на сборы и зализывание собственных волос столько часов. На самом деле, Хёнджину сложнее всего было откопать чисто белую рубашку, без глупых английских надписей и узоров. Утром он еле выгреб из шкафа всю одежду, с божьей помощью найдя какую-то брендовую, которую наверняка его заставил купить отец. Сейчас Хёнджин был полностью доволен своим лаконичным строгим образом и особенно сильно наслаждался тем, как Со украдкой бросает взгляд на открытые из-за аккуратно закатанных рукавов предплечья. — Спасибо. Ты тоже неплохо выглядишь.       Хёнджин откровенно врёт — он слюни пускает на Со ровно с первой секунды, как его увидел. Рубашка на нём тоже была белая и самая обыкновенная, только вот Чанбин её покупал явно в прошлой жизни, и при особо глубоких вдохах грудной клеткой тот чуть ли не рвал еле держащуюся пуговицу на груди. Брюки у Чанбина были не приталенные и не в облипочку, как у самого Хёнджина, и тем не менее заправленная в них рубашка вкупе с низом смотрелась отлично. Чанбин даже бабочку нацепил, ну разве не золото?       Изучая друг друга глазами долгую минуту, они даже забывают о вине. Первым из своего транса выходит Хёнджин, он хмыкает и подносит бокал к губам, делая глоток и плотоядно облизывая губы после. Напротив его прожигают взглядом. — Хорошая выдержка.       Чанбин почти давится, не понимая, о ком или о чём говорит Хван. Какой это уже по счёту раз, когда Хёнджин сводит его в могилу своей многозначностью? Чанбин еле находится с ответом, мыча что-то неразборчивое, но после их диалог выходит на обычные темы. За два месяца узнать друг друга как следует невозможно, у них куча тем для разговора, и они болтают. — Что там обычно спрашивают на свиданиях? — хмыкает Хёнджин, отрезая себе кусочек говядины. — Рост, вес, знак зодиака, MBTI? Кем работаешь, о странный незнакомец. — В жизни не поверишь, нанялся грумом к одному очень заносчивому жокею, — поддерживает его игру Чанбин. — Он ужасно злой, вам лучше не знакомиться. — Да ну? — Всё так. Рост и вес не скажу, — он показывает Хёнджину язык. — больно много хочешь. А так, ESFP, лев. Как там наша совместимость? Даёшь добро?       Чанбин по-идиотски играет бровями, но Хёнджин вдруг резко опускает столовые приборы, неприлично громко звякая о посуду. — Лев?! — Ну, да. Не подходим друг другу по гороскопу? — Когда у тебя день рождения? — Одиннадцатого августа, а что? — Со Чанбин, ты что, охренел?!       Чанбин выгибает бровь, смотря что-это-я-сделал-не-так взглядом. — Ты почему мне не сказал?! Мы бы могли отметить вместе. — Так мы и отметили, — улыбается Со. — Я думал, ты знал.       Хёнджину требуется несколько мгновений, чтобы сопоставить факты. Тусовка Минхо, на которой они впервые поцеловались... — Почему я опять оказываюсь в ситуации, где мне никто ничего не сказал!        Хёнджин не то чтобы злится. Ему досадно, что он ничего не подарил Чанбину, что... — Я ведь даже не поздравил тебя! — он стонет и накрывает лицо ладонями. — Со Чанбин, ты такая мразота. Никто, даже Феликс, мне и намёка не сделал! А подарок?! А... — От тебя, Хёнджин, я получил самый лучший подарок на свете.       Со привстаёт и перегибается через стол, чтобы отнять руку Хёнджина от его лица и взять в свою. — Тебя. — Фу, как сладко, — Хёнджин корчит рожицу и высовывает язык, но расслабляется. — Что я могу поделать с тем, что я влюблённый мужчина? — легко улыбается Со. — Ну, а у тебя когда день рождения? Надеюсь, я не пропустил? — До него ещё долго, — вздыхает Хван. — Лучше расскажи о себе что-то ещё, что я точно должен знать. Смотрю, из вас из всех, дуралеев, только мне никогда ничего не ясно.       Чанбин искренне старается выдать о себе всё, что знает. Хёнджин слушает и про его сестру, и про достижения в юношеском конном спорте. Чанбин говорит о том, что занимался в основном кроссом, и Хёнджин считает, что ему гонять через препятствия очень даже подходит. Хван в ответ делится историями о Ккоми и на удивление на сердце вместо боли чувствует только лёгкую тоску. Они обсуждают любимые фильмы, спорят, кто сильнее, Луффи или Ван Панч Мэн, а заканчивают доедать уже слегка поддатые вином. По животу Хёнджина разливается давно забытое тепло приятной встречи, и он даже не замечает, как они перебираются на диван, чтобы смотреть телек и лениво целоваться.       Хёнджин лежит у Чанбина на плече. В официальной одежде неудобно, но, разморившихся, их это мало волнует. Хёнджин думает лишь о том, какой Чанбин мягкий. Он аккуратно оборачивает руку вокруг чужого бицепса и щупает его. — Нравится? — Размечтался. Просто интересно было.       Но руку Хёнджин всё равно не убирает. Чанбин нарочно напрягает мышцы, и даже под расслабленными пальцами Хван точно чувствует, как они затвердели. — Показушник, — беззлобно цокает Хёнджин, но на самом деле его ведёт.       Не то чтобы было, кого стесняться. Хёнджин с самого начала планировал заняться с Чанбином сексом. Он тщательно подготовился. Хоть Хван и доверял Чанбину, у него слишком давно никого не было, чтобы не готовиться заранее.       В любом случае, дыхание у Хёнджина неровное и шумное. Только от мысли о том, чем они собираются заниматься. Хвану честно кажется, что он озабоченный, что он себе весь этот контекст «свидания» придумал, что Чанбин хотел просто мило посидеть вместе после долгой нервотрёпки, и вообще... — Ты слишком громко думаешь, — Чанбин обжигает шёпотом его ухо. У Хёнджина мурашки по всему телу. — Просто, я... Ах, забудь, я просто напридумывал, что мы будем трахаться, я слишком много думаю об этом.       Хёнджин хочет сказать что-то ещё, но Чанбин ласково подцепляет пальцами его подбородок и целует. Нежно, но горячо. Хван полустонет в поцелуй, не ожидая напора и приоткрывает рот, впервые за всё время их отношений правда позволяя Чанбину вести. Ему казалось, что всё нужно обязательно держать в своих руках, но вот сюрприз — Со отлично справляется и сам. Хёнджин лишь обвивает руками его шею, давая делать с собой что угодно. Его подминает под себя раскаченное горячее тело, а губы у Хёнджина горят от желания, и он чувствует, как начинает скручиваться узел внизу живота. Чанбин кусает его шею и даже утробно рычит, как заявляя: «моё, никому больше». А Хёнджина натурально ведёт от всеобъемлющей власти над ним, и Хван прогибается в спине, тут же притираясь к ляжке Чанбина. — Это пистолет, или это ты так рад меня видеть? — в губы шепчет он. — Чанбин! Ещё одна такая шутка, и у меня перестанет стоять.       Со смеётся и давит бедром на его пах, вызывая лёгкий стон. — Видел бы ты себя, — Чанбин опускается к его ключицам, вылизывая и медленно расстёгивая всё больше пуговиц его рубашки. — то, какой ты невероятный, какой красивый. Как у тебя блестят глаза, когда ты возбуждён.       Хёнджин не может сдержать ахов, слушая, как восхваляет его всего Чанбин. Хвану не хочется признавать, но его до дрожи возбуждает то, насколько Чанбин боготворит его, то, как по-джентельменски он к нему относится. Даже то, как он пытался отложить их секс, лишь бы убедиться в серьёзности своих и его намерений. В Чанбине возбуждает всё, и Хёнджин может кричать об этом часами.       Сейчас же он кричит от того, как чужой горячий рот обхватывает его сосок. Язык вокруг чувствительной ареолы кажется шершавым, но от этого Хвану только приятнее. Он дрожит, выдыхая от каждого движения вокруг соска, чувствуя, как с другим начинает играться рука Чанбина. — Бин-и, Бин-и.       У Хёнджина сладкие стоны на самом выдохе, он выгибается навстречу юркому языку и мечтает о том, где этот язык может оказаться ещё. Чанбин его мысли, кажется, читает с лёгкостью, потому что опускается мокрыми поцелуями ниже, к кромке брюк на талии. — Так замечательно сложен, — вслух шепчет он мысли. — Такой хрупкий и одновременно такой сильный. Как в тебе всё это умещается?       На Хёнджина смотрят чуть ли не с собачьей верностью и любовью, а у Хвана от такого взгляда мутнеет рассудок — Чанбин, дай ему время и ресурс, мог бы без труда воздвигнуть ему храм. Со быстро расстёгивает его ремень, а ряд пуговиц, на которых держались штаны, вытаскивает из петель. Возбуждение Хёнджина для него очевидно, и он уже готов с радостью приспустить чёрные хвановы боксеры, как останавливается. — Думаю, нам лучше перекочевать в спальню, пока не стало слишком поздно, — ухмыляется Чанбин. — Не уверен, что тебе будет удобно трахаться на старом диване среди подушек.       Хван закидывать голову и стонет. — А ещё позже предложить не мог?!       Чанбин смотрит на него снизу-вверх и извинительно целует головку через ткань нижнего белья. Член от этого предательски заинтересованно дёргается, и Хёнджину не остаётся ничего, кроме как смиренно выдохнуть. — Неси меня в спальню, сам я идти не собираюсь.       Он требовательно складывает руки на груди, пока Чанбин послушно выдыхает: «будет сделано, принц» — а после и правда без малейшего усилия берёт на руки и несёт через всю квартиру к дальней двери. Та открывается пинком ноги, и Хёнджин впервые встречается с личным спальным местом Чанбина: здесь прохладно, очень вкусно пахнет розами (любимый цветок Хёнджина, и засранец-Со об этом в курсе), постельное явно новое и только заправленное, а ещё на тумбе, возле светящего приглушённым красным светильника, стоит неоткрытый тюбик смазки и пачка презервативов.       Чанбин готовился. Чанбин, мать его, так старательно готовился, и Хёнджина от этой мысли пробирает до дрожи сильнее, чем от самых возбуждающих словечек Чанбина. Хван жадно впивается в чужие губы, даже не давая Со нормально вздохнуть, ёрзает у него прямо на руках, заставляя отпустить, и в воздухе, вместо того, чтобы встать на ноги, обхватывает его талию, повисая на Чанбине полностью. Со лишь немного пошатывается, и то скорее от неожиданности. Сильные руки подхватывают Хёнджина под зад, а через несколько секунд он уже спиной лежит на холодных, пропахших розовым кондиционером простынях. — Я ведь правильно понял, что ты хочешь быть снизу? — уточняет Чанбин.       Хёнджину бы ухмыльнуться, поддеть Со колкой фразой и заставить смущаться своей на всё ради Хёнджина согласной натуры, но ему настолько некогда и настолько надо Чанбина, — желательно как можно больше, — что он успевает только громко выдохнуть жалкое и совсем не строгое «да, быстрее, блять!». Чанбину не нужно говорить пожалуйста, чтобы он прочёл эту мольбы между строк, и Хвану это более, чем нравится.       Чанбин перегибается через кровать и тянется за лубрикантом, после чего кладёт его рядом и возвращается к поклонению телу Хёнджина. Он целует каждый миллиметр его торса, медленно спускаясь к комично висящим где-то на середине бёдер брюкам. Он стягивает их до конца, позволяя ногам Хёнджина наконец ощутить прохладу комнаты. Рубашка тоже уже скорее валяется под Хваном, чем одета на него. А вот Чанбин всё ещё преступно одетый. Хёнджин бросает взгляд на чужую грудь — даже сквозь рубашку видно вставшие от возбуждения и общего холода помещения соски. И кто он такой, чтобы не протянуть руку к упругим мышцам и не ковырнуть ногтем твёрдую горошину? Чанбин, занятый вылизыванием его шеи, тут же сбивается с ритма и низко стонет, почти рычит. — Ох, как бы я хотел на тебе отыграться за тот раз, — на ухо шепчет он. — Ты заставил меня позориться перед собственной матушкой. Как думаешь, может, в следующий раз нам стоит съездить к твоим родителям? Может, в следующий раз мне стоит заставить тебя позориться? Нагнуть тебя где-нибудь в комнате, оставив дверь приветливо открытой?       Хёнджин стонет, выгибаясь. Блядский Со Чанбин может не только млеть под его касаниями, но и кусаться — заставлять Хвана дрожать под собой. И Хёнджин будет величайшим лгуном на свете, если скажет, что его не сводит с ума чувство отданного контроля. — Мои родители достаточно строгие, боюсь, тебе сначала надо пройти жёсткий отбор, чтобы нас хотя бы на секунду оставили наедине.       Хёнджин в ответ ухмыляется и, стараясь не сильно показывать, как его уносит от слов и действий Чанбина, руками обвивает его вокруг шеи. — И что же мне надо сделать, чтобы пройти отбор мистера и миссис Хван? — зубы Чанбина приятно проходятся по хрящику чужого уха. — Ну, как минимум, Со Чанбин, тебе надо закончить свидание. — Намёк понят, принц.       Хёнджин откидыватся на простынях и требовательно тянет Со за полу рубашки, требуя снять уже бесполезную тряпку. И ему с радостью повинуются, однако предательски медленно раздеваются. Чанбин ему устраивает почти целое представление, и Хёнджин раздражается, что не получает желаемое сразу. Ему, конечно, никогда не казалось, что он терпеливый человек в сексе — вечно импульсивный, вспомнить только его порыв в конюшне, — однако блядский Со Чанбин его выводит на новый уровень. Хван тянет к нему свои руки и не щадя срывает чёртову рубашку, последняя пуговица чудом выдерживает давление, почти отрываясь. Дальше руки ползут уже к брюкам — слава Богу, те хотя бы без ремня и на молнии, в отличие от хвановских.       Стояк Чанбина не заметить тоже трудно, и тот на секунду даже смущается своей наготы. Они впервые видят друг друга полноценно раздетыми, и Хёнджину нравится то, что он видит, когда спускает с Со боксеры — аккуратный, недлинный член. У самого затянуло внизу живота, стоило только вспомнить, как приятно тот лежал в руке и как Хван старался пройтись по каждому его миллиметру пальцами, лишь бы визуализировать как можно лучше.       Чанбин глупо хихикает, когда видит, как Хёнджин сглатывает, не отрываясь от созерцания. Он снова перехватывает инициативу в свои руки и глубоко целует Хвана, укладывая обратно на простыни, пока рука его так же медленно лишает Хёнджина нижнего белья. — Я был бы совсем не против лечь под тебя в следующий раз, — Чанбин шепчет ему в губы, издевательски проводя большим пальцем по головке. — Но сегодня этот красавчик окажется максимум у меня во рту.       Хёнджин зависает где-то между непреодолимым желанием закатить глаза на комментарии Чанбина и стоном. И всё же выбирает второе, когда Со переходит от угроз к делу, аккуратно обхватывая губами головку.       То, с каким благоговением Чанбин проходится языком по всей длине, заглатывая глубже, заставляет пальцы на ногах поджиматься от неописуемого удовольствия. У Хёнджина с губ срываются лишь стоны, ни о каких словах и речи быть не может, когда мозг настолько затуманен удовольствием. Где-то краем сознания Хван улавливает звук открытия смазки, а после ощущает, как чуть разогретую субстанцию Со размазывает у его входа, медленно проникая внутрь, и тут же выдыхает: — Блять! Ты...       Чанбину много ума не надо, чтобы сообразить, почему пальцы скользят безо всякого сопротивления. По лицу его видно, какая буря у Чанбина прямо сейчас внутри, и как он наверняка изо всех сил сдерживается, чтобы не сделать что-то чересчур резкое от прилива чувств. — Мне только от мысли о том, как ты себя растягиваешь, яйца сводит, — рычит он. — Ты меня совсем не щадишь, Хёнджин-а.       Хёнджин бы ответил очередной колкостью, но сил на что-то членораздельное нет — остаётся только мычать и извиваться, пока три пальца нарочно бьют около простаты, почти не попадая по самому комку нервов. У Чанбина невероятный талант испытывать терпение Хёнджина. С этого, собственно, началось их знакомство, этим и продолжается сейчас, когда Со делает всё настолько долго, что хочется по привычке перехватить контроль. Но как это возможно, когда разум затуманен, и по кругу в голове крутится лишь одна мысль — он хочет член Со Чанбина. — Всё, всё, хватит, я готов, Бин-а!       Хёнджин стонет умоляюще, и это не имеет никакого эффекта. Чанбин явно мстит ему за все стояки, которые вечерами усердно вызывал Хёнджин, пока кружил около него по своей квартире. — Я заметил, что ты называешь меня Бином, только когда перевозбуждён.        Со нагло игнорирует просьбу, пытаясь отвлечь его разговорами, но Хёнджин же сам видит, не слепой, насколько Чанбину его хочется. Он сжимается вокруг чужих пальцев, призывает: представь, что будет, когда на их месте окажется твой член. И Чанбин гортанно стонет, а с головки стекает выделившаяся капелька предэякулята. Это победа, потому что Со рваными движениями вытаскивает и открывает пакетик с презервативом из пачки, раскатывая его по всей длине.       Губы Хвана обдаёт горячим дыханием, а после — поцелуй, такой нежный и любовный, что не растаять невозможно. — Я вхожу, — неловко шепчет Со и правда толкается внутрь, когда Хёнджин кивает ему.       Особенно громкий стон непроизвольно выскакивает наружу вместе с ворохом матов, адресованных то ли Чанбину, то ли его эрекции лично. Хёнджин откидывает голову и даже находит в себе силы, чтобы хрипло выдохнуть: — Блять, как же долго я ждал, пока ты раздуплишься. — Не ври, что тебе не нравилось, — и, под чужое еле слышное «давай» Чанбин начинает двигаться, отвлекая Хвана от боли разговорами. — Я даже не знаю, кто из нас в итоге наслаждался этим больше: я, которому нравится терпеть все твои ужаснейшие поддразнивания, или ты, который жизни не видел без того, чтобы шепнуть мне на ухо что-то, от чего потом приходилось вспоминать дыхательную гимнастику, чтоб просто успокоиться.       И Хёнджин в кои-то веки сам тянется за поцелуем — всё, лишь бы заткнуть чужой рот, всё, лишь бы не слышать о том, что его читают, как открытую книгу.       Внизу невероятно пошло хлюпает смазка, и от каждого толчка перед глазами Хёнджина звёзды. Потому что он столько терпел, и это было, блять, не зря. Потому что он выучил язык тела Со досконально, и теперь просто по кривой ухмылке видит, насколько тот возбуждён. Хван, не желая лежать бревном, активно подмахивает бёдрами, и в один момент до безобразия громко стонет, когда удаётся выгнуться под нужным углом. — Блять, Бин, ещё, ещё, — он хнычет и истерично ёрзает.       Чанбину такого Хёнджина — слабого, открытого — видеть уж слишком необычно. Будь его воля, запечатлел бы под веками это зрелище, записал бы эти стоны и мольбы на подкорку, лишь бы никогда не забывать. Со с нетерпением толкается в том же направлении и сразу чувствует, как невероятно Хёнджин сжимается вокруг него.       Сил на взаимные провокации уже никаких, поэтому Хёнджин, наконец, чувствует неприкрытый кайф, когда Чанбин входит в него снова и снова — заботливо, но достаточно сильно, чтобы выбить весь разум из головы и заставить помнить лишь чужое имя. Со невероятно правильно попадает по простате, порыкивает ему куда-то в ключицы, и Хёнджин может лишь хвататься за простыни и хныкать. По шее расцветают поцелуи-укусы, Чанбин начинает толкаться чуть более сбивчиво, явно приближаясь к оргазму.       От неравномерного темпа пальцы на ногах поджимаются, Чанбин немного дичает на последних толчках и тут же замирает, издавая низкий-низкий стон — такой, что по спине мурашками. Хёнджин чувствует, как внутри наполняется теплом презерватив, и закидывает голову от непривычного ощущения. Он сжимается, недовольный тем, что Чанбин выходит из него. — Нетерпеливый, — хихикает Чанбин и откидывает завязаннный презерватив в подготовленную корзину для мусора. — Нуждающийся, — он водит руками по груди Хёнджина, щипая соски и заставляя его балансировать на грани.       Чанбин снова располагается между чужих ног и обхватывает губами член, насаживаясь быстро и, кажется, с большим удовольствием. Хёнджину хватает десятка резких движений головой и чанбиновых пальцев, проходящихся внутри по комку нервов, чтобы с громким криком кончить. Он осознаёт, что Со не отстранился, только когда отходит от оргазма и понимает, что по его головке проходится юркий язык, слизывая всё до последней капли. — Чанбин!       Хёнджин тут же закрывает руками лицо. Кончивший, разомлевший, он тут же забывает про свой образ и не может ничего, кроме как смущаться чужого пристального взгляда снизу-вверх. — Не бойся, ты очень вкусный.       В плечо Со тут же прилетает воинственная пятка, но Чанбин легко перехватывает атаку, кольцуя лодыжку пальцами, и подносит ту поближе, чтобы оставить любовный поцелуй. Хван тает ото всей этой нежности и даже заходится румянцем. Впрочем, его не видно на и так разгорячённом лице. Пара капель пота течёт по виску, к подбородку. Хёнджин отводит взгляд, потому что не может выдержать прямых, искренних глаз Чанбина на себе. — Хван Хёнджин, я тебя люблю. Очень сильно. Пожалуйста, будь моим парнем! — Я и так твой парень, идиот, мы это уже обсуждали, — Хёнджин бурчит куда-то в подушку.       От Со слышится смешок, и он падает рядом, приобнимая его потное тело. — Конечно, ты мой парень, я же только что предложил тебе им быть! Как ты мог отказаться от такого...? Ай!        Хёнджин мстительно щипает Чанбина за сосок, а после находит в себе силы нависнуть над своим снова-парнем и утянуть его в чувственный поцелуй. — Я тоже тебя люблю. И открыто любить его научил именно Со Чанбин.

***

— Привет?       Хёнджин осторожно заглядывает в стойло, где стоял один только Минхо. — Оу, приветик. Решил прийти и извиниться за то, что так и не назвал моё имя во время речи победителя?       Глаза у Хёнджина закатываются сами собой, и он бурчит «ещё чего», но тут же кислеет в лице и опускает взгляд в пол. — Минхо, скажи... — он молчит какое-то время, слыша вопросительное «м». — Ты, ну... Почему ты ушёл из соревнований и стал тренером? Ещё и буквально на пике. — Просто лень стало. — Ты можешь хотя бы секунду не врать каждому встречному о том, что тебе на всё похуй?       Настала очередь Минхо закатывать глаза. — Неужели тебе так интересно слушать про мои сомнения в спорте? — Ну, раз я спрашиваю, сам как думаешь?       Дори виляет хвостом, отпугивая мух, и недовольно фыркает, будто бы повторяя поведение хозяина. Минхо хлопает его по бедру и откладывает щётку, которой вычесывал коня. — Ну, просто это оказалось не для меня. Я никогда фантастики от победы не испытывал, разве что лёгкое приятное чувство превосходства, но мне это не было так важно. Мне казалось, что я добьюсь чего-то большего, чем просто деньги или рейтинг, и мне это быстро надоело.       Ли закрывает глаза и чуть задирает верхнюю губу. Так он чем-то смахивает на кролика. На самом деле, Хёнджину несложно понять, чего хотел достичь Минхо. Признания. Не толпы людей-незнакомцев. Хвану знакомо желание доказать близким, что он чего-то стоит. Может, поэтому он без сомнений выбрал Минхо для этого разговора...       После небольшой паузы он продолжает: — Не то чтобы это не играло роли для меня, но после тех соревнований... не знаю, я понял, что негатива чувствую гораздо больше, чем нормальных эмоций. Меня рвало на части после каждого занятого призового места, я будто бы ничего в итоге не добивался, меня всё заебало, и я ушёл, хэппи энд. — Но конный спорт ты по сути не бросил. — Нет, конечно, он же мне нравится. Просто я не люблю рвать жопу в кругу таких же рвущих жопу людей, — и всем нам надо выиграть. Не для меня дух соревнований. Зато тренертсво другое дело. Могу помогать детям любить лошадей, а не превращать их в оружие для победы с помощью шпор и тычков в морду.       Дори согласно угукает. — Минхо, я думаю... — Думаешь, что тоже перегорел?       Хёнджин вздыхает тяжело и кивает. Минхо как всегда всё знает лучше всех. — Прошёл месяц после Игр, и мне всё ещё тяжело садиться на Кками. Я годами напролёт только и делал, что каждый свободный день торчал на ипподроме, а сейчас Чанбину приходится меня туда тащить. Мы говорили, и он спросил, хочу ли я вообще дальше быть жокеем, а я... не знаю?       Кажется, на лице Хёнджина настолько явно отразилась пустота и безнадёга, что даже Ли не выдержал, приобнимая того за плечо. — Слушай, ты испытал жутчайший стресс. И это только из того, что я видел. Хёнджин вспоминает своё состояние после каждого из этапов во время второго дня. Паническая атака, обида на Чанбина, обморок, переживания из-за конкурентов. — Мне кажется, я должен тоже уйти из спорта... — Я не ушёл из спорта, — чуть оскорблённо замечает Ли. — Да, я... Просто... — Слушай, Хван Хёнджин, я тебя знаю, сколько? Пять лет? Может даже шесть, если учесть время, когда мы почти не общались. В любом случае, любому человеку и пяти минут хватит, посмотрев на тебя верхом, чтобы понять, насколько тебе это нравится. Чанбин в своём вопросе может и прав, и жокеем ты быть не хочешь, но что тебе мешает продолжить заниматься непрофессионально? — Хён, ты не понимаешь... — Нет, мне кажется, я-то как раз всё понимаю. — Мне кажется, что я буду вспоминать свой позорный уход каждый раз, как буду просто смотреть в сторону ипподрома, не то что заниматься на нём. — И что мне с тобой, бедовым, делать? — тяжело выдыхает Минхо. — Слушай, зачем ты вообще пришёл? Что именно хотел от меня услышать?       Хёнджин тушуется. — Ну... Не знаю, поддержку там... — Если ты хочешь, чтобы я поддержал твою мысль о том, что тебе надо бросить всё, что ты любишь, из-за нескольких недель «кризиса», то я хуёвая поддержка, Хёнджин. Подумай о том, что у тебя впервые года за два появился нормальный отпуск. Поручи Кками Феликсу, я уж прослежу за тем, чтобы он о ней позаботился, и свалите уже с Чанбином куда-нибудь, пусть он тебя отвлечёт. Не занимай себе мозги мыслями о езде, поживи хотя бы месяц для себя, ладно? Зацени, как может быть прикольно, когда у тебя вагон времени, не посвящённый поиску чужого одобрения. Съездите к родителям, на Чеджу, в конце концов.       Хвану кажется, что Минхо в какой-то мере говорит это и себе, потому что тот на Хёнджина уже некоторое время не смотрит, прожигая взглядом серую спину Дори. — Ты у меня такой мудрый, хён, — улыбается Хёнджин и пытается надоедливыми тычками вытащить Минхо из транса.       Тот лишь кривится на слащавую фразу. — Лучше скажи, понял ли ты меня? — Да, пожалуй, даже лучше, чем рассчитывал понять.       Ли щурится, но ничего не говорит, и только провожает уходящего Хёнджина взглядом.       Оказавшись на свежем воздухе, Хван достаёт из кармана телефон. На обоях они с Чанбином, по обе стороны целуют морду Кками. Он открывает книгу контактов и набирает любимый номер.        — Алло, хён. Слушай, а давай съездим на Чеджу?