rest your bones

      В середине осени дома на столе у Наиба появляется неаккуратно сложенное письмо. Правый нижний край его, как всегда, слегка подогнут и замят, почти отрывается, острый высокий почерк скачет галопом вверх и вниз, даже если написавший послание старался сделать свои слова понятными, а приветствие отсутствует вовсе, и вместо него с краешку страницы небрежно очерчено сердечко.       Зачёркнутное «С лю…» и написанное ниже «Заглядывай, как не будешь занят.»       И всё это чувствуется как издёвка, насмешка и сквозное ножевое ранение.

***

      В портсигаре закончились сигареты. Забавно — думает Наиб — а ведь он купил их только вчера. Несколько крупинок выбившегося табака падают на сырой песок, сливаясь с ним, и тогда становится ещë более тоскливо смотреть на пустую железяку в руках. Чем ещё он мог заняться сейчас, кроме выкуривания очередной сигареты? Отъезд в Катманду назначен через два дня, и до того времени мать больше не напишет писем. Зато как радостно будет его встречать! При мысли об этом на лице расцветает аляпистая измученная улыбка.       Её руки всегда были чем-то необходимым. Бледные, худые, словно составленные из спичек с сожжёнными головками, вечно покрытые мозолями от непрекращающейся работы, такие тёплые, когда касаются сыновьих щек и такие холодные, когда он сам берет их в минуты болезни. Для Наиба, потерявшего отца почти двадцать пять лет назад, не было никого ближе, чем уже немолодая, с проседью в чëрных волосах и глубокими морщинами на лице мама. Оттого и каждая мысль о ней вызывала в груди тягучее чувство тоски. Быть честным — Наиб не уверен, что сможет радостно смотреть ей в глаза после всего пройденного в одиночестве пути.       — Один тут? — хлопает по плечу кто-то позади и после не убирает руки с изношенной военной формы. Голос раздаётся в голове вспышками молний.       — Как видишь, Кэмпбелл, — появляется на языке нестерпимое чувство горечи.       Нортон аккуратно подсаживается рядом на холодную гладь прибрежного камня и в тоскливом молчании смотрит вдаль. Чайки ворохом перьев и крыльев кружат над водой в пасмурном небе, перекрикивая одна другую, и садятся на качающиеся в послештормовой заводи волны с особой аккуратностью. Отсутствие даже единого луча света делает картину перед ними ещё более мрачной.       — Так… Через два дня домой, да? — Нортон в усмешку вкладывает всю подавленную безнадёгу и упирается локтями в собственные колени: — Долго добираться?       — Долго. Почти что неделю, — Субедар убирает в карман пустой портсигар и всматривается в море. — Все мои ребята уже собрались. Из тех, кто в отставку.       — Ты тоже насовсем?       — Я вернусь. Только проведаю её, — Наиб трёт большим и указательным пальцами переносицу. — Не могу тут больше находиться.       В небе пронзительно вскрикивает чайка. Нортон глубоко, проглатывая разочарование, вздыхает и поднимает тёмные глаза к Наибу:       — Я тоже.       Следует молчание.       — Знаешь, кажется, что после всего, через что мы прошли, я не смогу отмыться от крови на своих руках. Так, — Кэмпбелл злостно отряхивает чистые руки и закрывает рот рукой в надежде, что сказанные так слова не будут иметь смысла и веса, — тяжело. Тех, с кем я успел сблизиться, за эти годы было почти что полсотни. И только ты сидишь рядом здесь и сейчас, — чуть тише Нортон добавляет: — Но в итоге всë равно уезжаешь.       Море прибойными волнами достаёт почти что до самых ног. Оно шелестит в ветряных линиях, уносит вслед за ними свободных от невзгод и потерь птиц, пеной к прибрежью наступает с невидимым извинением за недавнее бушевание. Шорохом волн, сменяющих одну за другой, большая вода прикрывает ото всех каждое сказанное перед стихией слово. И этим и Нортон, и Наиб пользуются сполна.       — Прости меня, — пробует слова на вкус Субедар. — Хотя… Нет, не прощай. Я обязательно вернусь.       — Ты уверен? — без тени обиды и злобы спрашивает Нортон. Ему просто неизвестно, что значит вернуться домой. Что значит знать, что тебя где-то и кто-то ждёт.       — Да, — резко кивает Субедар. — Ближе тебя на чужой земле мне уже никого не найти.       Кэпмбелл кивает с поджатыми губами, после чего тянет на себя перебинтованную кисть чужой руки и с двух сторон сжимает её в ладонях. Наиб не противится. С нечитаемым чувством отчаяния и желания остаться в этих ладонях смотрит на запятнанное шрамами-ожогами лицо, слегка сгибает пальцы в ответ на касание и от досады хочет сплюнуть на сырую землю. Повисшее напряжение, с новой силой окатившее, как штормовой волной, тут же пропадает, а на смену ему приходит тяжелейшее чувство разделенного на двоих одиночества.       — Не держи на меня зла, — Нортон припечатывается взглядом к жёлтым бинтам на руке Субедара. — А когда приедешь… Если решишь вернуться, обязательно напиши письмом. Не вернешься — я пойму. Найди себе занятие по душе — такой, как ты, я знаю, точно не пропадёт — и девушку. Невесту. Можно даже англичанку, — Кэмпбелл угрюмо смеётся, — главное, чтобы не сильно выше тебя ростом.       Наиб качает головой, не удивлëнный задевающей шутке, и мерзкий паразит неспокойствия только больше разрастается в душе после каждого слова Нортона.       — Приедешь — заглядывай, как не будешь занят.       Тяжёлым камнем к морскому дну. Так он припечатывает эти слова к огрубевшему и иссохшемуся без трепетной любви и ласки сердцу Наиба.       — Я загляну. Не переживай.       Море с собой уносит вдаль шёпот вкрадчивых клятв и прощаний. Обещаний, прощений, мольб и признаний. Ничего этого между ними нет: горло обжигает холодный прибрежный воздух, хотя стоит середина июня, глаза слезятся от ветра и попавшего в них песка, губы от досады ещë сильнее вытягиваются в тонкую бледную полосу.       Прибрежье уносит с собой всë то, что они не сказали друг другу не потому, что боялись, а потому, что совершенно этого не хотели. Тяжким бременем ложится на плечи — хуже креста — общее прошлое, и ещё тяжелее поверх бремени накладывать отпечаток собственных чувств.       Наибу тяжело искренне признаваться в том, что крепче связи с неродным человеком у него не было никогда. И не будет никогда тоже. Наибу тяжело признаваться в том, что эти самые губы, сухие, полопавшиеся, вытянутые от щеки до щеки с попыткой принять текущее поражение обеих сторон, бледные и некрасивые, искусанные и израненные он целовал так часто, так резко, так ничтожно мимолетно и иступленно, что отказываться от них сейчас — отказываться от дальнейшего права на искупление хотя бы в собственных глазах.       Нортон прощальным жестом отдаёт морю еще одно воспоминание. О том, как они всё крепче и крепче сжимали плечи друг друга, словно это помогло бы им не потеряться в обозримом будущем. Наиб точно не вернëтся через два месяца. Но Наиб обязательно вернется когда-нибудь.

***

      В середине осени дома на столе у Наиба появляется неаккуратно сложенное письмо. Правый нижний край его, как всегда, слегка подогнут и замят, почти отрывается, острый высокий почерк скачет галопом вверх и вниз, даже если написавший послание старался сделать свои слова понятными, а приветствие отсутствует вовсе, и вместо него с краешку страницы небрежно очерчено сердечко.       Зачёркнутное «С лю…» и написанное ниже «Заглядывай, как не будешь занят.»       Тем же вечером, после отправки письма, в котором дрожащими руками просил прощения за неподаренное чувство близости и необходимости, Нортон Кэмпбелл всадил пулю себе в висок.