Вы – буря и спокойствие

— Ким Сынми-и-ин! Быстро иди сюда! Ты что за бардак опять развёл?! — Да ладно тебе, хён, мы только приехали! Чего ты опять начинаешь? — Ах ты вредный омега, а ну иди сюда, я тебе сейчас покажу, что такое уважение к старшим!       Чан опирается о косяк в прихожей, наблюдает за Минхо, который бегает вокруг дивана за хохочущим омегой, мягкая улыбка закрадывается в уголки его губ.       Они снова дома. Всей стаей в привычном для них месте, где можно полностью отпустить себя, не заботясь о назойливых папарацци. Конечно, отдохнуть на частном острове было здорово, но, честно говоря, Чану куда больше нравится проводить время в их большом уютном гнезде, где омеги по утрам сонно выползают из спален, где альфы ревностно обнюхивают своих щенков, где они все верны друг другу и эту верность готовы пронести сквозь годы. — Поймал! — восклицает Минхо, обхватывая Сынмина за талию, и, оторвав его от пола, роняет на диван, чтобы лечь на него сверху и долго дышать радостным взбудораженным ирисом.       Чан перехватывает взгляд Сынмина, покорно обнажившего перед своим альфой шею, ловит сотни ликующих огоньков в его зрачках. Омега не проиграл — он позволил альфе победить, и, если уж говорить честно, Сынмин особенно слаб к собственничеству Минхо. Может, потому что на людях тот не особо демонстрирует над ним власть, и из-за этого омеге особенно ценны их с Минхо мгновения за закрытыми дверьми общежития. — Ну я же тебе вчера рассказывал, что больше не пользуюсь пенкой для умывания: у меня из-за неё покраснения, — раздаётся из глубины общежития голос Джисона, и вскоре они с Феликсом появляются в коридоре. — О, Чан, ты уже вернулся? Что сказал менеджер?       Вожак треплет по головам подошедших омег, всматривается в их глаза, прежде чем наклониться к каждому и глубоко влажно поцеловать. Джисон, как всегда, хнычет и просит ещё, но Чан мягко, но настойчиво отстраняет его от себя, напоследок чмокнув в кончик носа под умилённое мурчание Ликса. — Нам немного изменили расписание, — говорит вожак, притягивая к себе обоих омег, которые, уставшие после перелёта, особенно сильно липнут к главному альфе, чтобы восполнить растраченные силы. — Съёмки клипа будут на следующей неделе, интервью и новый код — в конце этой, так что у нас ещё четыре дня, чтобы всем вместе отдохнуть дома. Можно сегодня поиграть в настолки или глянуть что-нибудь. Вроде, в последнее время вышло несколько прикольных фильмов. — А мороженое? — раздаётся голос Хёнджина, от которого, только вышедшего из душа, румяного, разнеженного, веет свежестью и чистым запахом морской воды. — Хочешь мороженое? — спрашивает Чан, поглаживая Хана и Феликса по пояснице. — Я схожу, как только приму душ и разберу вещи. — Хён, я пойду, — выходит с кухни Чонин. Он подходит к Хёнджину со спины, притягивает его к себе за талию, утыкается носом в шею, не сдерживая порыкивания. — Я дам тебе всё, что хочешь, Хённи. Ты примешь всё от меня? — Да, — отвечает омега, откидывая голову на плечо Чонина, чтобы позволить ему прикусить запаховую железу.       Остальные переглядываются и воркуют: у младшего альфы приближается гон, и он уже на сто процентов определился, с кем его проведёт.       Чан увлекает Ликса и Джисона в гостиную, чтобы дать Чонину и Хёнджину больше пространства, ласково мурчит Минхо, и тот, всё ещё обнимая Сынмина, отвечает ему восхищёнными звуками, в которых Чан различает безграничную любовь не только к захваченному им в плен омеге, но и ко всей стае. — Как насчёт вечера кино? — спрашивает Чан, когда мемберы подтягиваются в гостиную и Чанбин тянет Феликса с Джисоном прочь от уставшего лидера. Он устраивается на диване, усмехается, когда омеги жмутся к нему с двух сторон, и берёт их за доверчиво протянутые ладошки. — Опять кино? — стонет Хёнджин. — Я в прошлый раз заснул! — Если не хочешь, можем заняться чем-нибудь ещё, — сразу отзывается Чонин, готовый исполнить любое его желание. — Ну, Чонин, считайся с нашим мнением тоже, — ворчит Джисон, приподнимая голову с плеча Чанбина, и Чан, перехватив его взгляд, качает головой: сейчас Чонину нужно позволить максимально заботиться о Хёнджине и лишний раз не триггерить его альфу. — Тогда, может, в «Правду или действие»? — быстро переводит тему Феликс: омега с самой развитой в стае эмпатией, он умеет удивительно точно определять эмоции своих парней и находить способы наладить утраченный баланс. — А можем сначала во что-то поиграть, а под конец посмотреть фильм, — бормочет разнеженный Сынмин.       Стая переглядывается и согласно урчит, а Сынмин под их взглядами чувствует себя невероятно пушистым. — Тогда настолки? — переспрашивает Минхо и, дождавшись согласного мычания мемберов, кивает омегам. — Принесёте?       Феликс с Джисоном срываются первыми и наперегонки несутся к себе в комнату, а Сынмин бежит следом, потому что они трое знают: тот, кто первым принесёт игры, получит от Минхо поцелуй. Хёнджин провожает их взглядом и сильнее откидывается на Чонина: ему в ближайшую неделю и так хватит поцелуев и нежностей, пусть и не от Минхо.       Омеги невероятно шумят, пока гоняются друг за другом с коробками, но никто не пытается их успокоить или поторопить: все они соскучились по дому, и каждому хочется почувствовать, как стая своими привычным действиями заполняет пространство дома.       Они играют в настольные игры, громко радуясь победам и ворча из-за поражений, Джисон с Сынмином один раз почти сцепляются друг с другом, потому что не могут разобраться, смухлевал Хёнджин или нет, но Минхо тянет Сынмина к себе на колени, шепчет ему что-то на ухо, а Чан зацеловывает лицо Хана, заставляя рассмеяться, — и конфликт сам собой сходит на нет, и уже в следующем раунде омеги горой стоят друг за друга.       Конечно, не обходится без карт, где Чанбин и Минхо бесконечно много продувают, из-за чего к концу остаются в одних трусах, ведь, по словам Хёнджина, "играть в карты лучше всего на раздевание". Феликс тут же, как магнит, притягивается к Чанбину, щупает его руки, трогает ладошками грудь и что-то быстро восхищённо лепечет — что-то, от чего альфа краснеет и смущено опускает взгляд. Минхо, в прочем, тоже не остаётся без внимания: к нему липнет Джисон: у солнечных близнецов самое высокое в стае либидо, поэтому никого не удивляет, что они не упускают возможность обласкать тела своих альф. Чонин хмыкает и, сильнее обняв Хёнджина, сгущает свой запах. Его лицо, пронизанное торжеством, словно говорит: «Вы можете делать что угодно, и меня это не волнует, пока я владею омегой, которого выбрал».       Чан, заметив изменение в запахе макнэ, с шутливой строгостью прерывает спонтанный стриптиз своих альф и отправляет Чонина с Хёнджином спать, чтобы случайно не спровоцировать зверя младшего альфы. К тому же, Хёнджин, надышавшись его феромонов, совсем размякает, и становится понятно, что никакой фильм он смотреть не сможет: либо сон настигнет его на середине, либо Чонин, не сдержавшись, возьмёт своего омегу тут же, на диване, на глазах у остальных.       Да, Чан в какой-то степени извращенец, который был бы не против на это посмотреть, но они ещё не все были близки друг с другом, чтобы устраивать оргию. Может быть, когда-нибудь в будущем… Да, точно когда-нибудь в будущем.       Проводив альфу с омегой, стая рассредотачивается по гостиной: Сынмин от Минхо перетекает на колени Чанбина и почти сразу начинает размеренно его целовать, и остальные нежно пересмеиваются, пока занимают места перед телевизором. Феликс жмётся к Минхо, который ловит его ладошки и оставляет на костяшках лёгкие поцелуи, Джисон, как и всегда, улёгшись на Чана, устраивает голову у него на груди и с упоением дышит запахом вожака, пока тот перебирает его волосы и медленно поглаживает ягодицы.       Честно, у Чана в груди щемит от того, как много значат для него такие минуты — когда он знает, что у его щенков всё хорошо, когда он рядом с ними и может поцеловать и обнять каждого, прошептать кому-нибудь из них неловкое признание в любви и получить в ответ застенчивую улыбку.       Зверь Чана, его сильный главенствующий альфа, встаёт на колени перед своей стаей, потому что чувства, которые они у него вызывают, взвинчивают в сердце бурю, что затем растворяется в спокойствии, надёжности, тишине. В любви, которой трепещет его большое сердце, давно уже подаренное семерым.