Молитвы и вера

      В час после литургии в храме по обыкновению тихо. Отзвучали песнопения, певчие покинули клирос до вечерни, разошлись по домам прихожане, иереи и дьяконы сняли облачения. Полуденный солнечный свет широкими полосами ложится на каменные плиты, рассыпается бликами на золотых подсвечниках, и кажется, что солнце словно украдкой заглядывает в зал, как бы проверяя, все ли в порядке. Церковь пустеет, и только тонкий запах воскуренного ладана напоминает о свершившемся богослужении.              Остаются в церкви лишь бабушки из прихода, которые помогают прибираться, немолодая женщина из свечной лавки да настоятель, статный мужчина в годах с подернутыми сединой висками. Он выходит из ризницы в черном подряснике, оглядывает опустевшее пространство, и лицо его, прорезанное морщинами, не выражает ничего. Прищурив глаза, смотрит он на икону Богородицы Одигитрии, и младенец Христос словно тянется, стремится благословить людей. Настоятель медленно крестится и идет дальше.       Горят свечи в подсвечниках перед иконами святых, и числа им не счесть. А в углу, возле распятия, догорает на кануннике одинокая тонкая свечка. Сгорбленная фигура с мелко вздрагивающими плечами стоит неподвижно, лишь изредка осеняет себя крестным знамением, и что-то в душе священника сжимается. Приблизившись, он осторожно кашляет, и фигура, вздрогнув, оборачивается. Первое, что он видит — огромные заплаканные глаза и высыхающие дорожки слез на щеках. = Благословите, отче, — молодая девушка почтительно наклоняет голову. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго духа. — Аминь.       Она прикасается к ладони сухими губами, а потом поднимает голову. Настоятель коротко улыбается, и девушка поспешно отводит взгляд. Он знает ее: молодая прихожанка, возрастом едва ли за двадцать, каждую неделю исправно приходит на службы и ранним утром, и вечером, и чуть ли не каждый день в толпе мелькает ее темный платок. — Отец Игнатий, могу я просить Вас об исповеди?       Голос у девушки тоже дрожит, грозит вот-вот сорваться с хрипотцы в шепот, словно и нервы сорвутся вместе с ним, и священник обозначает кивок головой: — Пойдем, дочь моя, отойдем. — Они отходят чуть дальше, к аналою, на котором лежит Евангелие в красивой посеребреной обложке, но настоятель не спешит приступать к таинству. Сердцу его неспокойно отчего-то, и он надеется, что это ошибочное чувство. — Что такое случилось у тебя, Васса, что тебе помощь моя нужна?       Васса коротким движением утирает слезы, поднимает глаза, и колкая зелень царапает воздух. — Отче, скажите, как с болью справиться? Не с той, которая от сломанной руки, но как будто душа у меня надломилась, и я не знаю, как быть, — она пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой, односторонней, такой же надломленной. — Как не довести до греха тяжкого, когда не видишь больше выхода? — Что же у тебя, Васса, произошло, отчего о грехах говоришь? К чему слезы льешь?       Упавшее молчание звучит как звон разбитого стекла, Васса сжимает ладони, и от взгляда на побелевшие костяшки отец Игнатий начинает медленно что-то понимать. Но продолжает молчать: не вправе он давить на человека, который приходит к Богу и ищет утешения. — Я, отче, иногда думаю: каково самоубийцам в аду? Они страдали на земле, страдают и там… и только мысль о бесконечности не дает мне наложить на себя руки. — Дочь моя, нет в жизни ничего, что стоило бы вечных мук, — он выдыхает. Говорить почему-то очень тяжело. — И мысли ты эти гони прочь, Господь милостив, ищи — и утешишься. — Отец Игнатий, — она вскидывает голову, — а как утешиться, когда самого родного человека нет рядом? — У тебя… Она дрожит. И улыбается. — Матушка. Пятнадцать лет как.       Святой отец молчит и смотрит Вассе в глаза. И она — изучающим взглядом в ответ, и кажется, что по коже мурашки.       Иногда мы не можем ни на что повлиять, и нам остается молиться и верить, что в раю мы встретимся, и страданий больше не будет. Наши молитвы и вера — вот путь, которым мы все идем.       Иногда нам кажется, что мы не можем ничего сделать.       Но иногда мы ошибаемся.       Потому что — можем.       Широким мягким жестом отец Игнатий приобнимает девушку за плечи, и вот он уже никакой не святой отец, а обычный мужчина, по-отечески утешающий совсем еще юную девушку, потерявшую осколок своего сердца по черному стечению жизни. Васса всхлипывает раз, другой, а потом слезы льются безутешным градом — у обоих. — Как звали ее? — Фотиния, — заглушенный тканью голос. — Света. — Воистину светлая женщина, упокой Господи душу ее. А мы будем помнить, правда?       В ответ — что-то похожее на кивок.       В час после литургии в храме по обыкновению тихо. Лишь стоят два человека в уголке и беседуют вполголоса: юная прихожанка и отец настоятель. Она робко улыбается, и ответом служит ей добрая улыбка и по-отечески мягкий взгляд, в котором — все доверие, все внимание. И теплится на кануннике свеча, горящая в память о светлой душе.