Мираж

Он страдал тоже от мысли: зачем он тогда себя не убил? Зачем он стоял тогда над рекой и предпочёл явку с повинною?

Ф. М. Достоевский, «Преступление и наказание»

      — Он сегодня… раздражал меня, понимаешь? — Джинни нахмурилась, закусила губу, — Обычно Дин очень милый, но иногда меня бесит одно его присутствие. Я знаю, это может показаться странным…       Гермиона кивала на слова подруги, успешно делая вид, что внимает каждому слову. Она всегда была человеком, который выслушивает длительный поток несвязной речи от каждого третьего, изредка вставляя занудные, местами очевидные замечания.       Сейчас же на душе было неспокойно. Сердце то и дело пропускало удар, оставляя пространство для самых параноидальных мыслей.       Переучилась?.. Шестой курс сводит с ума?..       Она думала, ночная прогулка пойдёт на пользу сошедшему с рельс воображению. Встретив в гостиной факультета младшую Уизли, Гермиона решила, что не против компании общительной гриффиндорки. Не против совместных пряток от раздражительного Филча, напоминавших о старых добрых вылазках с Гарри и Роном первой степени важности, не против хохота, заглушаемого вспотевшей ладонью у рта, утомительных разговоров о галантно-негалантном Томасе…       — Да, он не скуп на подарки. Не назвала бы его слишком сообразительным, когда дело касается отношений, но…       Страх стал частью всего её существа. Остроумные реплики окончательно растворились в липком ужасе неизвестной природы, в висках застучало беспокойство, заныла нешуточная тревога, напомнило о себе имя…       Драко. Господи, Мерлин милостивый, Драко…       Откуда взялась паника?.. Известная своей рациональностью Грейнджер сейчас была способна лишь с трудом переставлять ставшие ватными ноги, оглядываясь в поиске то ли неведомого нападавшего, то ли причины беспокойных дум.       Звук весёлого, довольного голоса прервался на полуслове.       — Гермиона?..       Напряжение. Натягивающее тело на верёвку переживаний, заставляющее ещё усерднее осматривать вдруг притихшую местность.       Острый взгляд наткнулся на верхушку Астрономической башни. На темень высоты, частично скрытой за густыми тёмными облаками. На фигуру, неестественно свесившуюся с перегородки…       Из горла едва не вырвался отчаянный крик. Пульс предупреждающе бил по ушам, заставлял дрожать похолодевшие на несколько градусов руки.       — Гермиона!       Было совсем, совсем не до Джинни. Она могла не успеть, счёт был на минуты-секунды чёткого, беспощадного ритма огромных часов школы, безразлично выносящих неутешительный приговор учащимся…       — Я… мне… — говорить стало сложно: ком в горле мешал воспроизводить правильные звуки, — Я забыла сделать кое-что срочное, Джинни…       Рыжие брови изогнулись в справедливом скептицизме:       — Очередная домашняя работа? Сейчас?       — Нет… да… Астрономия…       Быстрый шаг перерос в бег. Физическая подготовка стала последней вещью, имеющей значение в сложившейся ситуации — она неслась, не замечая ни усталости, ни тупой боли в коленях, ни острого жжения в бронхах. Вшитый в кожу адреналин вмиг стал частью крови, без конца подгоняющей негнущиеся ноги. Мутные пятна плясали где-то за веками, краски безвозвратно покинули зелень деревьев, травы, голубизну звёздного света…       К уголкам глаз подкатили жгучие слёзы. Всё не может закончится так. Он не может оставить её, не посмеет…       Каменные плиты ускользали из-под ступней, коридоры сменяли друг друга в ритме замысловатого марша.       Она сможет. Она добежит.       Она не справится. Она не успеет. ***       Царствование безжизненной тишины прервал звук размеренных шагов, гулким эхом прокатившийся по стенам всезнающего Малфой-Мэнора. Равнодушный чёрный мрамор сгустил тени, ожидая скорый приход полуночи.       Наследник родового поместья ступал по каменному полу, приближаясь к заветным ступеням изогнутой лестницы, пылавшей огнём факелов. Доступные взору углы мелко задрожали и скрылись во тьме, когда Драко задул каждый из источников освещения, поднимаясь прямиком в ожидающий своего хозяина мрак.       Старинная дверь не менее старинного замка отворилась с почти раздражающим скрипом. Малфой-младший запер её, всё же осознавая, что и простейшая Алохомора без труда справится с замком в случае, если его покой действительно захотят нарушить. Коротко взглянул на висевшие на стене часы — ровно одиннадцать. Прошёл к окну, зажмурился, вцепившись деревянными пальцами в неровную поверхность подоконника. Мысленно ощупал зиявшую в груди пустоту, бессловесный укор которой сопровождал его каждые бесконечные сутки этого бесконечного года. Дыру, вытесняющую все возможные эмоции, оставляющую за собой тотальное равнодушие и единственное незапятнанное желание.       Её присутствие он ощутил без труда. Уловил колебание пропитанного обречённостью воздуха между глухими ударами слетевшего с ритма сердца. Позволил дрожащему выдоху вырваться из груди, отчего безжалостное чудовище, оглушительно ревущее у осколков души, наконец угомонилось, затихло, восторженно слушая её спасительное молчание.       Воспалённые глаза распахнулись, и Драко повернулся к выросшей из прохлады теней фигуре. Улыбка мягко коснулась его бледных губ, на секунду позабыв, что они больше не способны изогнуться в выражении искреннего восхищения.       К чему лицемерная радость дня, такого неестественного в своей яркости и чувственности, если он находит покой лишь в ночи спальни, с принятием сталкиваясь с шедевром персонального кошмара? Почему он вынужден так, так долго существовать в эфемерном очаровании света, давящего на и без того не заживающие раны, когда её милость — всё, что удерживает его на плаву?       Я ждал тебя.       Я всегда жду.       Задёрнул шторы, погрузив комнату в ещё более густую тьму, оставив гореть лишь давно потухшие карие глаза. Сделал шаг назад в справедливом страхе оказаться недостойным прикоснуться к ней. Ещё один, ещё, пятясь до тех пор, пока не почувствовал твёрдое дерево кровати под собой. Лёг, сминая мягкий шёлк рубашки, плотную ткань брюк — не было ни сил, ни желания переодеться после очередного бессмысленного аристократического приёма.       Вновь закрыл глаза, возобновляя болезненный поток мыслей в сознании. Выжидая. Прислушиваясь к скрежету когтей Чувства Вины, беспрестанно нервирующему стенки грудной клетки, выталкивающему оставшийся воздух из лёгких. Дрожа от дуновения осеннего ветра, периодически заглядывающего в спальню через щели многовекового здания, но не желая окунаться в шерсть одеяла.       Я хочу замёрзнуть.       Ледяная рука обвила его талию со спины, холод чужого тела прижался к мужскому теплу, постепенно растворяющемуся в окружающей прохладе. Его ладонь нашла её, и впервые за вечность вдруг наступила абсолютная тишина, не нарушаемая ни скрипами мебели, ни тяжестью безысходности, живущей в комнате наравне с её хозяином.       Смелые лучи рассвета уничтожат сотканный из смерти силуэт бездумно, безжалостно, с невежественной грубостью непонимания правильности его нахождения в неуютном пространстве. Усыпят покой до следующих сумерек, возвращая на бледное лицо родную маску — апатию. То, что солнце тронуть не посмеет: неослабевающее горе и мысль о непогрешимой реальности нереальных очертаний средь безликости людей вокруг — всё, что у него останется до момента очередного торжества месяца в темноте неба. ***       — Прости.       Гермиона не смогла скрыть удивление. Когда заносчивый однокурсник — человек, с которым она не желала иметь ровным счётом ничего общего, — остановил её после Защиты от Тёмных Искусств, она, откровенно говоря, приготовилась применить только что полученные знания на практике.       Тёмные брови взметнулись вверх, прячась в едва не закрывающей глаза чёлке:       — Малфой?       Кажется, слизеринец сам пребывал в некотором шоке от своего поведения. Таким растерянным мистера Я-бог-вы-черви Гермиона ещё не видела.       За дверью послышался приглушённый гвалт снующих по коридору первокурсников — судя по масштабу шума и проскальзывающим визгливым интонациям, это были именно они. Она отвела от него взгляд, нервно оборачиваясь, и временное отсутствие требовательного укора в карих глазах будто придало ему сил. Малфой нетерпеливо вздохнул, повторяя:       — Хочу попросить прощения за всё, что говорил до этого.       Собранные в хвост кудри ударили Гермиону по плечу, когда она вернула недовольный взор на острые черты — сжатую челюсть, выточенные скулы, тонкий нос. Гриффиндорка сдула с лица особенно навязчивую прядь, теряясь в смешанных чувствах.       Она видела произошедшие в нём изменения. Внимательный взгляд невольно, мимолётно подмечал появившееся в яде кривой улыбки спокойствие, новоявленную ровность всегда дерзкой речи, практически сошедшее на нет стремление испортить день очередному недостойному дышать с ледяным принцем одним воздухом.       Что же повлияло на того, кто однажды с садистским удовлетворением решился стать мучителем, самопровозглашённым врагом ей и её близким? Как он — Драко Люциус Малфой, свято верующий в безукоризненную правоту каждого сказанного им слова, — сумел признать свою ошибку? И почему же ей так хотелось положить конец этой бессмысленной войне убеждений, чужих-своих принципов?       Малфой стал барабанить длинными пальцами по ближайшей парте, выражая раздражение от повисшей паузы. Гермиона вспыхнула, мысленно вычёркивая все положительные качества, что она успела присвоить засранцу за эту минуту раздумий.       — Думаешь, достаточно сказать «прости», и оскорбления прошлых лет забудутся, как по щелчку? — она яростно стрельнула в Драко глазами.       Он выгнул бровь, скрестив руки на груди:       — На колени не встану, Грейнджер, — произнёс, насмешливо усмехнувшись. Через время добавил, как бы отвечая на так и не заданный вопрос, — Мне было о чём подумать за лето. Четырнадцать — вполне осознанный возраст, как считаешь?       Гермиона проигнорировала последнее риторическое высказывание. В привычную дозу его жалящего высокомерия добавилось нечто едва уловимое по отношению к ней — что-то, за что скоростной поток мыслей никак не мог зацепиться, изучить, словно перед предстоящим экзаменом.       Поверить ему? Кивнуть на неожиданные слова самого парадоксального человека в её жизни?..       — Прошлогодний хук справа своей целебной силой перевернул твою картину мира?       Драко закатил глаза, левая рука дёрнулась в неосознанном порыве потереть некогда пострадавший подбородок:       — О, разумеется.       И снова пауза. Шестерёнки в голове обоих четверокурсников лихорадочно крутились.       — Почему извиняешься только передо мной? — она задумчиво прищурилась, — Почему не просишь прощения у Гарри и Рона?       Он несдержанно фыркнул:       — У этих безмозглых остолопов? Многого же я этим добьюсь, Грейнджер?       Иррационально-рациональная злость наконец возобладала над остальными кипящими в глубине сущности эмоциями. Гермиона подхватила набухшую от количества исписанных свитков сумку, еле удерживая себя от того, чтобы по-детски топнуть невысоким каблуком балеток.       — Своеобразный у тебя способ искупить вину, Малфой.       Развернулась, гордо прошествовала мимо ряда деревянных парт аудитории Грозного Глаза. Судорожно выдохнув, уже коснулась дрожащими пальцами дверной ручки, как, списывая странную реакцию на извечную непредсказуемость беловолосого ночного кошмара, бросила через плечо:       — Я подумаю.       Звонкий хлопок, избавивший от осязаемого напряжения, — и вот он один в просторном, ещё не обжитом кабинете. Обрывки запланированных, но потерпевших крах реплик стучали в голове, кричали в опустевшее помещение, пока Драко пытался понять, закрыть ли глаза на защитную реакцию избалованного мальчишки, чьё влияние многих лет впиталось в кровь, надёжно поселилось под голубизной вен, возненавидеть ли себя и свой нахальный язык за с треском провалившийся план. Настенные часы ритмично стучали по нервам, опоздание на Мерлин знает когда начавшееся Зельеварение стало неизбежным, а он всё стоял, прислушиваясь к воцарившейся тишине, и пытался представить, насколько запутанными стали бы думы Золотой Девочки, если бы она разглядела природу появившейся при взгляде на неё нежности. ***       Она пришла после войны, когда наконец завершился ад нескольких лет, оставивший после себя так много времени на отчаянные угрызения совести. Она пришла в один из тех безумных дней, когда он захлёбывался беспорядочными фрагментами воспоминаний о пытках, клеймящие следы которых запятнали поместье до скончания веков, когда, словно в лихорадке, осматривал свои трясущиеся руки, не видя на них ничего, кроме чужой багровой крови на каждом сантиметре кожи — навсегда впитавшихся в его тело красных ручьёв.       В тот день истерика поглотила всякие остатки здравого смысла. Пальцы, задуманные чистым произведением аристократического искусства, бездумно блуждали по всему телу, ритмично раскачивающемуся взад-вперёд ожившим маятником, и, казалось, пачкали всё, до чего дотрагивались. Он упустил момент, когда нервный смех перерос в рыдания — освободительные рыдания до хрипов в груди, до выворачивающей внутренности рвоты, до полного, совершенного опустошения там, где когда-то страстно билась любовь к жизни.       В бреду нарисовался чудесный образ Нарциссы. Драко чувствовал тревогу за него матери, почти видел высыхающие следы слёз на прекрасном лице и не мог сделать ничего, чтобы облегчить переживания хрупкого ангела — воплощения ласки, желавшего усмирить муки того, кто не был достоин утешения.       Утешение… Оно было бесполезно. Возможность просыпаться давно потеряла для него всякий смысл, и пылкая жажда отныне не зажигала злые глаза светом гордой, упорной борьбы. Мощь вселенской печали неотвратимо гасла, утекала сквозь пальцы — на её место приходило вездесущее безразличие усталости.       Через время — то ли час, то ли сутки — тяжелое прерывистое дыхание стало единственным, что нарушало мёртвую, опасливую тишину кругом. Когда он закрыл глаза, под веками была лишь она, лишь незабытый злобно-неверующий взор океана очей. Когда открыл — снова она, родная и чужая одновременно. Такая же точно, какой он её помнил, те же черты глядели на него из темноты угла, та же непокорная копна волос закрывала половину безжизненно-серого лица,  и только взгляд поразил своей пугающей бездной пустоты. Непонимания. Безразличия.       — Гермиона?       Хотелось вновь засмеяться от того, насколько жалко звучал некогда властный, устрашающий голос. Взвыть раненым зверем от одного только охрипшего звучания её имени — до неправильности чистого, мягкого для извращённой грубости его уст. Хотелось снова забыться, в который раз оплакивая трагичность их любви.        Любви…       Драко встал, пошатываясь от боли, разрывающей голову на части. Превозмогая ужас, иглой кольнувший сердце от вида девушки перед собой, медленно подошёл к воскресшему образу прошлого, навязчивым мыслям столь долгого времени. Стеклянные глаза неотрывно смотрели в серость его радужки, и стойкое ощущение нереальности происходящего испарилось под силой расцветшей в груди надежды, едва не заставившей задохнуться.       Он стиснул её в отчаянных объятиях, ухватившись за страх и позабытую нежность подобно утопающему. Сжал крепко, до синяков, которые теперь не могли изуродовать её тело, до боли, которую она уже не была способна ощутить. Не оставалось ничего другого: больше не было ни истерического смеха, ни громкости надломленного голоса, ни спасительной благодати слёз.       Кожа мгновенно пропиталась душащим запахом сырости, температура тела понизилась до могильного холода, заполнившего каждый участок спальни. Измученное подсознание шепнуло:       Её не должно здесь быть.       Он зарылся носом в спутанные локоны, оставил невесомый поцелуй на липкой от крови макушке. Дурман, вновь подаривший обезоруживающие чувства, прошелестел:       Мне все равно.       — Прости меня.       Умоляющий шёпот, стиснутая до скрипа зубов челюсть, впившиеся во внутреннюю сторону ладони отросшие ногти.       — Пожалуйста, прости меня.       Он опустился на колени, даже не задумываясь об унизительности положения. От хвалёной малфоевской гордости не осталось и следа — вся надменность сгинула в жестокости Второй Магической Войны, бесславно утонула в кровавом море лишённых жизни тел.       — Прошу.       Прижался лбом к маленькой руке, безвольно висевшей вдоль её тела, нашёл губами вырезанное на коже предплечья клеймо. Возникло желание достать припрятанный под замком кинжал и вывести себе идентичную надпись, перекрывающую ненавистный череп несводимой татуировки, доказывая грязь собственной крови, заражённой прямой причастностью к преисподней.       Поднял на неё украшенные безумным блеском глаза. На её безэмоциональном лице возникла неестественная улыбка, а любимая ямочка на подбородке позволила Драко окончательно обмануться. Его губы зеркалом отразили изгиб жуткого очарования, призрачная пустота заняла законное место в искалеченной душе.       О большем он не мог и мечтать. ***       Это было даже забавно. Ещё несколько лет назад он был готов цинично захохотать в лицо каждому, кто, придавая лицу выражение невыразимой печали и дотрагиваясь до нижней губы с драматичным вздохом недопонятого гения, говорил об одиночестве среди толпы. О боли понимания, что окружающие люди радостно смеются тому, чего ты понять не в состоянии, не замечают твоей личной трагедии, словно слепые котята, проходят мимо чужой беды с жестокостью бессердечного палача со светящимся удовольствием лицом.       Ещё не так давно он бы безжалостно фыркнул на заявления о несправедливости пира около смерти души, торжественно повесив на, бесспорно, талантливых ораторов страшное клеймо «Не такие, как все». Выбросил бы в спину неизвестных клинок издевательских слов, без задней мысли закапывая страдальцев на социальное дно в силу былого авторитета.       Раздался бы гогот, удовлетворяющий садистское начало в каждом из них — потерянных душ, беспрестанно ищущих внимания вечно отстранённых родителей. Послышался бы всхлип, хоронящий остатки чей-то самооценки.       Сейчас же он стоял посреди роскошно украшенной гостиной поместья Паркинсонов, пропуская мимо ушей бессмысленную болтовню светских львиц. Оглядывая одетые с иголочки танцующие пары, синхронно, с непогрешимым изяществом повторяющие движения таких же нарядных друзей. Разглядывая калейдоскоп кружащихся натянутых улыбок, сжимая в руках хрусталь, содержимое которого даже не удосужился изучить. Переосмысливая все произнесённые годы назад речи о незавидной участи стать несчастным, окружённым безразличным счастьем.       Великолепная игра лучших в магическом мире музыкантов, живые обсуждения свежих новостей, череда новых знакомств, нескончаемая суета превратились для него в целое театральное представление. От лицемерия, раньше не доставлявшего столь явного дискомфорта, захотелось ударить горячей рукой по стоящему в двух шагах столику с напитками, вдребезги разбивая каждый натёртый до блеска бокал… чего бы то ни было. Захотелось перевернуть просторную комнату вверх дном, не оставляя ни одного защищённого от разрушений сантиметра. Как и раньше, рассмеяться вставшим столбами аристократам, впрочем, не скрывая глубокой горечи собственного жалкого существования.       Мишура. Беспорядочная, равнодушная. Ничто из происходящего не имело смысла, не «возвращало к привычной жизни», не «помогало вновь обрести себя».       Очень жаль, что разочаровываю тебя, мама.       В который раз.       Хотелось вернуться в обезоруживающую честность холода спальни. Дождаться её, с головой окунаясь в стенания по тому, чего уже нельзя было исправить, не заботясь о мнении тех, кого раньше мог небрежно окрестить приятелями.       Фарс, ложь, маскарад. Как быстро растает воск ненастоящих лиц, стоит напомнить о том, через что все они прошли не далее как год назад?       Бокал в руках треснул, впиваясь в ладонь отрезвляющими осколками, расплёскивая по безукоризненно блистающему полу…       «Шампанское, — он истерично усмехнулся, — Как банально».       Поднял глаза на подошедших к нему Пэнси, Теодора и Блейза. Улыбка младшей Паркинсон погасла при взгляде на Малфоя.       — Драко? — она непонимающе склонила голову набок. Школьная привычка выдала беспокойство, — Ты… в порядке?       Я уже никогда не буду в порядке.       — В полном.       — Оно и видно, — невесело хмыкнул Блейз.       Тео протянул руку. Драко выгнул брови.       — Нравится ходить с порезами? — Нотт без усилий повторил его выражение лица.       Драко вложил ладонь в пальцы бывшего однокурсника, проходящего обучение на целителя. Наблюдал, как благодаря нужной комбинации слов на латыни затягиваются раны, исчезают мелкие дорожки крови, со ступором благоговейного почти-страха.       Так ли необходимо лечение всё ещё свежей боли, напоминавшей о самых тёмных, потаённых уголках его души? Зачем радоваться, что телесные повреждения больше не беспокоят, когда вся прошлая жизнь — бессмысленное пятно, а совершённые ошибки — дорога наказания, нести которое он был готов до самого последнего вздоха, но искупления, на которое не было и толики сил?       Рука горела. Горела не болью остроты осколков, не бьющимся в линии жизни сердце. Горела обманом старых заблуждений, абсолютной безвыходностью положения, невозможностью жить в состоянии глобальной внутренней катастрофы, дышать и говорить без неё.       Назад. К ней. К возвращению ненависти, полного отвращения к себе, без которых существование успело стать бессмысленным.       Неважно, что подумают… все они. Без надобности знать, какую форму сумасшествия ему припишут на этот раз, сколько раз намекнут Нарциссе о профессионализме целителей в Святом Мунго.       Несомненно, он изменился. Наконец мнение высшего света перестало иметь хоть какое-то значение. Впервые он был способен от души посмеяться над марионетками хохотом ещё большей марионетки, разглядевшей язвы общества частично из-за наличия ряда собственных.       — Драко?.. Драко! — неровный голос матери разбил броню пребывания в самых тяжёлых думах, — Всё хорошо?       Нарцисса Малфой тоже изменилась. Сдержанность, спокойствие, подчёркнутая элегантная холодность, за которые добродетельную аристократку так ценили прежде, ожидаемо дали трещину. Пережить крах идеалов, справиться с пожизненным заключением мужа в Азкабан, наблюдать глубокую депрессию единственного сына…       — Мама, — как он ни жаждал сохранить невозмутимость, резкий голос безнадёжно дрогнул, — Мне нездоровится. Я возвращаюсь в мэнор.       — Да что с тобой такое?! — вдруг вскричала всегда кроткая, покорная перед ним Пэнси.       В тёмных глазах искрилось искреннее, давящее непонимание. Электричество взметнулось откуда-то из глубины её сущности, стремясь достучаться, добраться до причины нежданной поломки.       Поздно. Никакая молния не прошибёт мёртвое сердце. Неживое с давних, давних пор.       — Мне нездоровится, Пэнс, — с нажимом повторил он, почти раздражаясь от устраиваемой сцены.       Она качнула головой. Ещё раз, ещё. Холодная красота дочери хозяйки вечера пала под огнём долго сдерживаемых чувств, так и не заданных вопросов девушки, влюблённой в безнадёжного мужчину с третьего курса.       Пэнси оказалась рядом в один шаг. Взяла его голову в такие же горячие ладони. Твёрдо, бескомпромиссно, не позволяя увернуться от нежеланного прикосновения. Стала отчаянно всматриваться во всепоглощающую черноту его зрачков, безразличную серость радужки. Он позволил ей эту краткую «шалость», глядя в глаза подруги из-под полуопущенных ресниц — почти сонно, ледяным взглядом нездорового человека.       Паркинсон отошла от него со странной смесью эмоций на лице. Сожаление? Смирение? Переживание?       Боль?       Что она могла разглядеть в нём? Вселенское ничто, о влиянии которого Драко был прекрасно осведомлён?       Он повернулся к матери.       — Мне… — она смотрела на него ровно с теми же чувствами, с какими пялилась Пэнси. С какими прожигали в его костюме дыру Тео, Блейз.       Мне не нужна жалость.       — Мне пойти с тобой?       — Нет. Ты нужна здесь.       — Но…       — У меня ещё есть… дело.       Натянутая улыбка разбитой матери, короткий кивок друзьям. Широкие шаги прочь — вне разочарования, вне игнорирования очевидного.       — Кажется, он действительно болен, — вслед послышался тихий голос Паркинсон, — Неужели то, что говорят о нём — правда?..       Безумен. Слово, превратившееся в плотную ассоциацию с младшим Малфоем.       Не видя ничего перед собой, Драко, провожаемый десятками любопытных голов, шествовал до камина, находящегося в соседней комнате. Воспользовался порошком, обессилено шепнув знакомый с детства адрес. Ступил на холод камня.       Царствование безжизненной тишины прервал звук размеренных шагов, гулким эхом прокатившийся по стенам всезнающего Малфой-Мэнора.  ***       Усыпляющие белые хлопья вихрем кружили за окном, почти полностью заслоняя собой весь окружающий мир. Горела свеча, разрезая густую темноту спальни, бликами ложась на незаправленную постель, но едва касаясь его растрёпанных волос, торчащих костей исхудавшего тела. Не было ничего, кроме бездушного мрака комнаты, кроме безмолвного отчаянного крика, нарушаемого лишь движением неумолимых стрелок часов на стене, кроме припухшей от постоянного перелистывания записной книжки в побелевших руках.       Полуприкрытые глаза в сотый раз проходились по написанным строкам, по местами расплывшимся чернилам, не покорившимся тряске пальцев восторженного юноши, некогда водившего пером по белой бумаге с рвением одержимого. Он вглядывался в Драко Малфоя из, казалось, далёкого прошлого, вновь и вновь читал о его счастье, снова искал в надменно радостном мальчике из дневника себя и никак не мог найти.       С ней он был скуп на красивые слова, на громкие признания, которые она, возможно, ждала от него, но здесь, в этом маленьком пространстве искренности всегда сдержанного слизеринца, чувства лились нескончаемым потоком, взволнованной рекой. Практически дословное воспроизведение диалогов, наивное желание поймать за хвост ускользающие из настоящего сладостные мгновения свиданий, попытка запечатлеть каждый сорванный с губ вдох, каждое сказанное слово и лелеять, лелеять их, втайне улыбаясь переполняющим мыслям.       Он на мгновение вспомнил себя — того Драко Малфоя — в моменты написания подобных од. Свет, свободно льющийся из волшебной палочки благодаря негромкому Люмос, блеск в глазах, беспорядочно скользящая по губам неровная улыбка, взгляд в стоящее рядом зеркало, изображающее неожиданно приподнятую в взбудораженном ожидании следующей встречи с ней правую бровь, самодовольное выражение лица ловеласа, витающего в самых сокровенных мечтах и фантазиях. Затем он обязательно оборачивался через плечо, убеждаясь, что соседи по комнате спят, в страхе быть замеченным за «девчачьими глупостями». В страхе от возможных вопросов, на которые он не мог дать достойный ответ.       О них не знал никто. Она не пыталась рассказать о своих отношениях друзьям, потому что боялась оказаться непонятой, стать для родных предательницей, закрутившей роман с давним врагом. Он не спешил «знакомить» приятелей с первой любовью… примерно по той же причине.       Они никогда не были одиноки. Обоих окружала компания, люди их круга, делящие с ними воспоминания о славной школьной поре, но, как только они оставались вдвоём, начинало казаться, что на деле нет ничего и никого, кроме друг друга. Насмешка судьбы: раньше не принимающий взгляды заносчивой грязнокровки Малфой и не желающая видеть поблизости жестокого аристократа Грейнджер, сойдясь, со временем стали теми, кому вовсе не нужно ничего объяснять. Долгие разговоры, размышления, переосмысление пережитого опыта и пришедшее осознание — человек напротив способен понять и услышать, несмотря на, несомненно, странное и неприятное совместное прошлое. Он способен на чувства, ошеломляющие своей силой, прощающие и обиду, и ненависть, и чистоту крови, вдруг ставшую последним, что имело значение в омуте головокружения, беспомощного очарования неправильным человеком.       Прятки от мира были приключением. Их маленькой — или большой?.. — тайной, тепло хранимой светящимся в небе солнцем лукавых переглядок, ночным торопливым шагом, постепенно перерастающим в нетерпеливый бег к нему и к ней, прохладным ветром, спутывающим волосы во время долгой прогулки, крепко сцепленными руками, говорящими об ощущениях лучше слов, пением птиц перед самым рассветом, равнодушными мимолётными взглядами друг на друга днём, осторожно-смелыми касаниями губ к макушке вечером.       Они были игрой. Хитросплетением остроумных реплик, прикосновений, бесчисленных часов в Выручай-комнате, насмешливых закатываний глаз, но трепетных, страстных объятий. Её изменениями во внешности выученными заклинаниями, позволяющими скрыть девушку, проводящую время с Драко Малфоем после отбоя во дворе школы.       Письмами. Летящими друг к другу совами на рождественских и летних каникулах, несущими сквозь расстояние простое, но ёмкое «Скучаю» в плотно запечатанном конверте.       Ложью. Расплывчатым поясняющим «Подарок родителей на совершеннолетие…» в ответ на вопросительный взгляд из-под очков, указывающий на увесистое платиновое украшение на шее, регулярными «тренировками», по неведомой причине проходящими вдали от поля для квиддича, храбростью при взгляде на ревущую толпу, в которой неизменно ютились ободряющие карие глаза девушки с кучей свитков в руках, ставшей посещать матчи других факультетов, потому что «шум помогает сосредоточиться на выполнении домашней работы».       Риском. Заправленной за ухо прядью в метре от кабинета МакГонагалл, обменом прищуром взглядов на виду у её друзей, встречами недалеко от полного учениками со всех курсов Хогсмида.       Он перевернул страницу, проглатывая ставшую привычной пустоту в горле. Безбожно дрожащие пальцы достали колдографию, сделанную в одной из будок деревни, поднесли к тусклому свету воска, постепенно сдающимся под натиском ночи.       Пусть так. Никакой палочки.       Две по-весеннему одетые фигуры глядели в душу силой режущей сердце безмятежной нежности. Он обнимал её сзади, крепко стискивая талию в шуточной борьбе. Взгляд бегло дотрагивался до объектива и возвращался к ней, ухмыляющейся в схожей с ним манере. Потрескавшиеся губы шепнули на ухо гриффиндорке нечто, кажется, выходящее за рамки приличия. Гермиона развернулась, негодующе толкнула Драко кулаком в плечо. Возмущение продлилось недолго — она засмеялась, возвращаясь в прежнюю позу, лишь крепче сжимая руки, лежавшие у неё на животе и умиляясь его попытке сдержать недостойное почётного члена Свящённых Двадцати Восьми фырканье.       Он был не в силах прочитать подпись к снимку, которую на самом деле знал наизусть, которую бы без промедления вспомнил и во сне, растворяясь среди полузабытых, потерянных кусочков памяти. Закрыл лицо ладонями, пытаясь понять, чувствует ли хоть что-то, кроме обволакивающей сердце черноты.       Прятки кончились. Завершились так трагично, что теперь осталось лишь сожаление: когда-то, в годы, когда истинное счастье было так близко, он не осмелился заявить всем и каждому о своей пылкой, подростковой, но серьёзной любви. Не сумел ознаменовать перемену вбитых в голову мнений, не выступил вперёд, говоря о желании идти с ней до самого конца, гордо наплевав на мысли окружения — его, её, их.       Остались лишь мечты, нашёптанные уязвимыми возлюбленными одной ночью без сна, но ныне посыпанные равнодушной золой. Лишь дымка их образов — позабывших об этикете, танцующих на балу все танцы до единого в изящном платье и мантии. Держащихся за руки, улыбающихся недовольным таким исходом родителям и друзьям. Уверенно смотрящих на весь магический мир с одной колдографии, на которой яркой вспышкой запечатлена новая ячейка общества — молодые, но как никогда амбициозные супруги Малфой.       Лишь мысль: «Всё могло быть по-другому…»       Его малодушие стало одиночеством. Отзвуком совершённой ошибки, не дававшей забыть о себе ни на секунду, прощанием с редкой смешинкой в серьёзных острых глазах, с тенью привязанностей, хрупким, но надёжным куполом укрывавшей угловатые плечи. Жалостью, которую он никогда не жаждал, но которой теперь питался, насыщаясь горечью вкуса тайного презрения некогда безмерно уважавших его сверстников.       Темнотой. Сухими глазами, долгое время не видавшими слёз, несмотря на глубокие раны, могильной плитой, к которой он не имел права приближаться, звенящим молчанием осуждающих стен, пустыми разговорами с обеспокоенной, но такой же печальной матерью, во время которых он забывал, как произносить слова, хлопками появления в комнате домовых эльфов, то ли выдуманными больным воображением, то ли настоящими, но всегда игнорируемыми. Колыбельной шелеста страниц дневника, должной успокаивать, усмирять поселившуюся вокруг тревогу, но лишь подпитывающей выстраданный голод.       Интересно, что стало бы с Поттером, увидь он эти записи? С Уизли и его младшей сестрой, ныне будущей женой героя войны? С Пэнси, Тео, Блейзом?       С матерью?..       Мгла шевельнулась, безропотно пропуская своего обитателя. Неподвижный силуэт впился в него взглядом, визуализируя образ со ставших ветхими страниц дневника. Встал невозмутимым изваянием, напоминая ему о том, от чего он и не пытался бежать.       Драко отнял ладони от лица. Подвинул записную книжку к сложенным беспорядочной стопкой письмам — следам, указывающим на правдивость её пребывания в его жизни. Глядя ей в глаза, потушил свечу, не оставляя ни одного светлого пятна в поле зрения, кроме невинных снежинок, вдруг обрушившихся на землю жестоким снегопадом.       Закричал ветер. Заскрипела оконная рама, предупреждая о внезапном буйстве стихии. По ушам пополз шёпот, с треском одерживая верх над гладью безукоризненной тишины пространства. В нос ударил запах, давно успевший пропитать спальню.       Когда она протянула руку, почти дотрагиваясь пальцами до его раскалённых нервов, что-то внутри него окончательно сломалось. Громко разбилось о каменный пол с высоты птичьего полёта, хрустнув слабыми костями о бесцельно бродивший в душе мороз. Садист в прошлом, мазохист в настоящем, он почти обрадовался острым когтям, на долю секунды вспоровшим внутренности, практически поверил в пробуждение чувств спустя долгие месяцы мёртвого сна.       Эта ночь определённо отличалась от всех предыдущих. «Что-то не так» — шуршали простыни, выли стены, потрескивал остывающий воск. Босые ноги пели собственную песню о несбыточном бесшумными шагами, ведущими прямой дорогой к ней.       Он приблизился, застыв в полуметре от запачканной фигуры. Обессилено вложил свою ладонь в её, упоённо заглядывая в чёрные, как смоль, глаза.       Она шагнула к нему. Положила его руку себе на талию, обвила шею холодом запястья. Выжидающе уставилась в место в районе носа, придвинувшись к груди.       Он ошеломлённо замер, невольно задержав дыхание.       Неужели?..       Поколебавшись, вытянул их сцепленные руки в сторону. Грудь оцарапало заточенное остриё, когда он увидел лёгкую улыбку на израненных губах.       Он сжал её настолько крепко, насколько позволяли силы. По лицу прошла судорога: брови вытянулись в болезненную дугу, губы затряслись, отвечая на извращённую ласку ямочек на окровавленном подбородке, лоб состарили морщины.       Зазвенело многоголосое эхо старых наивных надежд. Мелодичный голос вихря стал эмоциональным аккомпанементом их танцу. Медленные, почти сонные движения заторможенных колющей болью тел филигранно подстроились под свист снаружи, прокравшийся под самую кожу.       Высшее счастье — угасать в её объятиях, ощущая ни с чем не сравнимый первобытный ужас. Благодарить небо за возможность положить голову на едва не бесплотное плечо, касаясь мокрых волос невесомой рукой. Предугадывать значение разверзшейся под ногами пропасти, будучи удостоенным милости вернуться на годы назад.       Он закружил её в странном порыве воспоминания. Наклонил голову, притягивая назад обездвиженную хрустальную стужу, крадущую его вдохи, выдохи ностальгических смешков, вырывающую изо рта таящий на глазах пар.       Декорации сменялись. По обе стороны от них растянулись многовековые колонны, застучали далёкие шаги, раздался пьяный смех, убегающий в лабиринты многолюдного замка. Ещё поворот, три методичных шага по кругу, и вот в воздух взметнулись собранные в элегантную причёску кудри, льющаяся музыка вальса заботливо окутала ожившую пару, а в мерцании зрачков восхищённо отразилась безоблачная синь… ***       Голубое атласное платье кружилось в его уверенных руках, почти звеня переливами ткани. Карие глаза неотрывно глядели в его, строго-недоверчиво-осторожно, маленькая ладонь надёжно покоилась в его руке, другая давила на плечо, почти с задором смахивая остатки напряжения мановением желанного прикосновения, неосознанным поглаживанием.       Нежная, но насмешливая ухмылка несдержанно расплылась по тонким губам:       — Увы, танцы — совсем не твой конёк, Грейнджер.       Воздушный дурман ускользнул из её взгляда. Она нахмурилась, в силу извечного перфекционизма, кажется, воспринимая шутливый упрёк всерьёз:       — Я замечательно танцую.       Он ухмыльнулся шире. От стен глухого коридора отскочил негромкий смешок, когда она невозмутимо тряхнула головой, вздёргивая курносый кончик.       — Не переживай, — произнёс он неожиданно — даже для самого себя — тепло, красноречиво посмотрев на её ноги, ещё сильнее запутавшиеся в его, — Доверься мне, я поведу.       Полная размышлений морщинка на лбу разгладилась. На него уставилось удивление, смешались неверие, донельзя хрупкая для всегда независимой гриффиндорки надежда и…       И?..       Драко крепче обхватил руками тонкую талию, притягивая Гермиону ближе. Её щёки залились румянцем, несомненно, против воли, бунтующе окрашивая кожу в алый, вторя бурлящим под сердцем противоречивым ощущениям.       О чём она думала? Проклинала его, себя за то, что согласилась улизнуть из главного зала с противным слизеринцем в самый разгар Святочного Бала, позволила ему подарить ей неловкий, но такой необходимый для них танец в пустоте безлюдного коридора? Прислушивалась к звукам музыки, слышимой даже здесь, в попытке вспомнить не поддающиеся пониманию заученные движения? Пыталась понять, верить ли едва скрываемой громкости чувств, плохо спрятавшихся в его влюблённых глазах?       Что ощущала? Обманывало ли восторженное затишье блеска вдумчивых очей, волнение ли всполошилось в сбившемся дыхании, о взаимности ли пела дрожь рук, губ, очаровательная неуклюжесть движений?       Оксюморон. Всё его пренебрежение к возвышенным литературным приёмам и преувеличенной страсти дамских романов привело его — их — к этому. Насколько же парадоксально, странно, ненормально…       Ту же мысль он прочитал в ироничных смешинках ямочек на её подбородке, уловил в ускользающих остатках собственного ещё хоть что-то соображающего разума, когда сделал безвозвратный шаг вперёд. Ещё один, третий. Направляя. Стирая невидимую грань, почти прекращая дышать, уничтожая надменный голос в запрограммированной на чувство превосходства голове.       Мерлин, как же она красива сегодня.       Чёрта с два она достанется Краму.       Шаг, шаг, шаг, отступление. Безукоризненные три четверти против неумелых четырёх третих — или какому неведомому ритму она столь отчаянно стремилась следовать?.. — разрушили мысли, сомнения. Разбудили глупую улыбку, практически нивелировали повисшие между ними сантиметры…       Танец, которым он так хотел продемонстрировать ей своё мастерство величайшего из деятелей искусств, вышел совсем недолгим. Рука со сверкающем на пальце фамильным перстнем потянулась заправить ей за ухо выбившийся локон, хитростью сокращая оставшееся расстояние.       Детский, целомудренный поцелуй. Отстраняясь спустя несколько волшебных секунд, он с храбростью воина приготовился получить по губам за непростительную наглость, встречаясь с абсолютным ошеломлением безжалостного палача напротив.       Убийство не состоялось — укрывшись в его объятиях, она потянулась за вторым поцелуем… ***       Вкус её губ медленно, но безвозвратно таял, прощаясь вслед за шлейфом свежести сиреневых духов. Блеск распахнутых глаз, прежде твёрдо стоящий перед затуманенным взором, растворился в воздухе очередной царапиной на сердце.       Словно очнувшийся ото сна, он поднял голову, прежде лежавшую на чужом плече, гадая, откуда, чёрт подери, взялась влага на щеках.       Осознав, что всё ещё держит её в своих руках, осторожно отпустил неподвижно застывшую фигуру. Сделал шаг назад, кажется, впервые осматривая каждый сантиметр серого лица сквозь пелену слёз.       Слёз…       Поверить в них, сиянием украшающих кожу, было сложно — постепенно, спустя бесчисленные сутки, он осознал, что больше не способен плакать. Кому в горле было суждено никогда не освободиться, мешая ровному дыханию ещё долгое, долгое время.       Были ли это её слёзы?…       Взгляд на её глаза, безразлично сканирующие его тело.       Нет.       Мёртвые не плачут.       Она снова улыбнулась. Кроткий изгиб губ не был ободрением, не служил поддержкой — он стал последним гвоздём. Не позволившим снова остаться в стороне, окончательно загнавшим в угол, наконец заставшим истинное правосудие, раздавившим скрытой ненавистью.       Посмотри, что ты сделал со мной.       Она не открывала рот, но крик вырвался наружу пламенем обжигающей ярости. Он заглушил терзания ветра, разрывая пространство на части, заставил замолкнуть скрип старинной мебели, гуляющий между дверями поместья шорох.       Он тоже улыбнулся. Счастливо-горько, давясь нежданными мокрыми дорожками, стекающими по носу, подбородку, теряясь в всхлипах выношенного сквозь время отчаяния. Позволяя красноте опухших белков с корнем вырвать из сердца последнюю надежду на возвращение светлой песни старых чувств.       ПОСМОТРИ, ПОСМОТРИ, ПОСМОТРИ!       Несколько длинных секунд монотонное «тик-так» перебивало лившийся в уши вопль, молотом отбивая марш последнего произнесённого слова, хладнокровно отсчитывая оставшееся время на похороненное за сломанной бронёй воспоминание.       Адская смесь из звуков кружила голову, но он стоял, пока слёзы лились из глаз безграничным непринятым — собой в том числе — извинением, пока минутная стрелка не замерла, эхом возвращая оглушительный аромат густой, угрожающей тишины.       Поднял голову, наконец отрывая взгляд от её улыбки. Из горла вырвался тяжёлый, сиплый хохот, скручивая шею, ломая колени, окрашивая белизну волос в жестокую седину.       Одиннадцать пятнадцать.       Время, когда из её губ навсегда исчезла теплота. Минута, когда он лишил её всего. ***       Почему, почему Поттер и Уизли не забрали тебя отсюда? Почему оставили в безжалостном грехе Малфой-Мэнора, позволили Беллатрисе в последний момент ухватиться за твою ослабевшую от пыток ладонь? Почему ты осталась, почему снова, снова кричишь от причиняемой агонии в упрямой преданности друзьям, почему смотришь на меня так, словно ждёшь благородного спасения сказочного принца, которым я никогда не был?       В висках пульсировало — в заложенных от шока ушах набатом стучали беспомощные вопросы, полубред полусумасшедшего, бессвязные мысли человека, понимающего, как именно завершится этот бесконечно долгий день ужаса.       Душераздирающий вопль прорезал воздух, смешался с безумным хохотом тётки, решившей заменить запачканное остриё кинжала на проверенный временем Круциатус. Шелестящий голос раздался повсюду и нигде одновременно, обратился к замершему чуть поодаль отцу:       — Мальчишка ускользнул, Люциус. Трансгрессировал прямо у тебя под носом.       Малфой-старший сглотнул, поспешно склонил голову:       — Мой Лорд…       — Я не стану тратить своё драгоценное время на объяснения, что это значит для тебя, мой скользкий друг…       Драко крепко зажмурился — мгновение проявления истинных эмоций, захватывающей сердце, бегущей по венам паники. На душе похолодело от закравшегося дурного предчувствия, зубы скрипнули от попытки не закричать вместе с ней.       — …и для твоей семьи.       Прямая, как струна, Нарцисса стояла за сыном оберегающей — пытающейся уберечь — тенью. Рука на его плече мелко задрожала при последних словах Тёмного Лорда, стискивая шёлк мантии в безмолвной поддержке, но очевидном страхе.       Волдеморт приблизился к измученной фигуре на полу. Стал рассматривать кровь — грязную, осквернённую, недостойную — на губах, волосах, предплечье. Сощурился:       — Если она отказывается говорить, её жизнь больше не представляет ценности.       Восхищённый визг Беллатрисы резко прервался. Пожирательница Смерти фанатично подалась вперёд, движением головы сбрасывая с лица спутанные иссиня-чёрные кудри:       — Позвольте мне прикончить девчонку… Господин.       — Это особое задание.       Тёмный Лорд развернулся, медленно, нарочито неспешно проплыл к Драко, на лице которого надёжно застыло показное безразличие. Погладил по щеке костлявыми пальцами, почти разрушая с таким трудом выставленную безэмоциональную защиту.       — Это твой шанс войти в милость, мальчик, — нечеловеческий, почти змеиный шёпот над самым ухом, — Искупи вину отца. Искупи собственную вину.       Последующая тишина сжала грудную клетку тисками безысходности. Волдеморт отошёл от него — лишние слова были ни к чему. Секунды осознания тянулись так долго, что маска отстранённости едва не треснула от нахлынувших волной чувств.       Вот сейчас. Сорваться с места, без сожаления ломая устоявшиеся семейные принципы. Отбросить приевшуюся холодность и отчуждённость, бесстрашно взглянуть прямо в глаза тому, кого уже давно нельзя было назвать человеком, а тем более — человечным. Вскинуть руки, загораживая ту единственную, что как никто заслуживала жизни, своими не слишком широкими плечами — юношеским, всё ещё не до конца окрепшим телом. Разрешить непоколебимому отказу сорваться с языка законом, совершая единственное имеющее какой-то дракклов смысл действие за всю недолгую жизнь. «Не позволю. Не её», — выбросить, наблюдая, как вытягивается самодовольное лицо чудовища напротив. Достать из глубокого кармана палочку, всерьёз намереваясь безрассудно бросить вызов одному из величайших магов всех времён, заранее готовясь к проигрышу за собственное жалкое существование, выигрышу — за совесть, за её любовь — за то, что действительно что-то значило в порочном кругу ада вокруг.       Возможно, тогда он бы смог умереть, держа её за руку…       Он почти рассмеялся вслух — настолько горько было думать о последствиях.       В нарисованном в голове плане был небольшой нюанс. Несущественно-существенная деталь для разгорячённого чувством сердца.       Её не станет при любом исходе. Он понял это, вспоминая конец шестого курса, восстанавливая в памяти гибель, в конечном итоге принесённую не его рукой.       Непростительное заклятие сегодня сотрясёт Землю дважды.       После того, как разберутся с ним, настанет время покончить с ней. Будет ли убийцей Белла, Тёмный Лорд, — исполнитель не играет никакой роли. Каждый из них сделает всё возможное, чтобы она погибла в кошмарнейшей муке, станет со всей присущей кровожадностью ожидать от неё беспомощной мольбы о пощаде, так и не добиваясь желаемого от упрямой гриффиндорки. То, что действительно важно — участь родителей — при таком исходе предателей. Судьба нежной матери — женщины, просто однажды возжелавшей любить и быть любимой. Жестокого, поистине утонувшего в завлекающей алчности отца, свою преданность которому Драко не смог объяснить себе даже в такой момент. Их расплата за его ошибку, — Мерлин, и как только это можно назвать ошибкой? — непредвиденная из-за непредсказуемости Бессмертия во плоти.       Голос тётки рассеял туман нелёгких размышлений:       — Повелитель, позвольте мне…       — Это сделает Драко.       Это сделает он.       И он прекрасно знал, почему.       Отец подошёл неслышно — молча вложил в раскрытую ладонь собственную палочку.       На этом настояла Нарцисса.       Секунды бесплотной надежды на возвращение Поттера прошли неимоверно быстро, осознание горькой действительности обухом ударило по голове — наложенная лично Лордом мощная защита от трансгрессии, не пропускающая даже домовых эльфов, потушила едва выросший в глазах светлый луч.       Впервые шаги к ней были настолько тяжёлыми. Стук каблуков о пол давил, оглушал, лишал жалких остатков самообладания.       Подобрать подходящее выражение лица было трудно. Он так и не определился, хотела бы она в последние мгновения жизни видеть перед собой бесчувственного монстра или созерцать истину страдания, навечно поселившегося в жёстких чертах лица: на губах плясала наигранная саркастичная ухмылка, во взгляде отражалось отчаяние слёз, что блестели в уголках её глаз, застилая ей зрение.       — Драко…       Родной, безнадёжно сорванный издевательствами голос эхом отозвался в сознании. Он не умолял, нет, — гордость его звучания никогда бы не позволила случиться такому унижению — он был лишь разочарованным хрипом его грубого имени. Драко не знал, не хотел знать, что это было за разочарование — в нём ли, в драматичном ли завершении её-их истории. Бессильная злость, разрывающая душу боль, бесконечная усталость, понимающее непонимание в устремлённом на него взоре стали неотделимы друг от друга. Он едва сдержал соблазнительный порыв отбросить смертоносное оружие, до жжения ссадин удариться коленями о холод камня, окутывая её извращённой заботой последних объятий, успокаивающе впитывая в кожу чудом сдерживаемые всхлипы.       Не в силах сделать ни одно движение, она смотрела на него до самого конца. Настойчиво цеплялась плывущим взглядом за его глаза, когда он поднял отцовскую палочку на удивление недрогнувшей рукой.       — Авада Кедавра.       Он наблюдал, как зелёный луч уничтожает храбрый, наполненный недюжинной внутренней силой блеск её глаз, превращая жаркую сталь в безликое стекло. Оглядел любимое тело, которое только что самолично лишил души, вслушиваясь в ураган биения сердца, всматриваясь в гнездо волос, во вмиг ставшую чужой мягкость маленьких губ.       Он навсегда лишил эти губы возможности улыбаться. Мановением кисти разбил ироничную, слегка занудную ласку в приподнятых уголках, зная, что, если бы не этот злополучный день, её смех звучал бы ещё долгие, долгие счастливые годы, громом раздаваясь по всему магическому миру, окутывая каждого тем благоговением, заставившим его самого когда-то изменить убеждения, встряхивая вселенную мощью целеустремлённости умнейшей ведьмы столетия, неподражаемой сущностью её неидеально-идеальной гриффиндорской натуры.       Молчание нарушили чьи-то возгласы, но он словно находился под куполом, неотвратимо задыхаясь в вязкости звенящей тишины. Он не знал, почему смог сдержать вставший посреди горла ком болезненного, уничтожительного сожаления, почему не позволил онемевшим пальцам сжать волосы до почти исцеляющей агонии, почему не закрыл уши обессиленным ребёнком, почему не сломал покоившееся в руке древко магии, безвозвратно забравшей жизнь той, кого он так мечтал сохранить.       Возможно, потому что он умер вместе с ней. Луч заклятия отразили стойкие карие омуты, направляя смерть на того, кто её послал. Это казалось правдоподобным объяснением всепоглощающего, беспросветного мрака, вмиг окольцевавшего своего невольного сторонника.       Никогда не веровавший в высшие силы Малфой на минуту понадеялся на существование Небес. На то, что ей станет хорошо, что она обязательно найдёт выход из грязи, страха и животного желания выжить — побочных эффектов нахождения в самой гуще событий военного времени. Уповал на то, что когда-нибудь она сумеет простить ему несовершение поступка, который она бы совершила без раздумий, но который он просто не мог себе позволить — простить ту существенную, ставшую роковой разницу между ними.       Жаль, что он никогда не узнает ответы на свои наивные, осторожно отозвавшиеся на звон разбившегося сердца вопросы — варившийся в Аду никогда не узнает, как выглядит райская душа. ***       Я знал, что ты не простила меня.       Я знал, что ты никогда не сможешь простить.       Поглощённый возникшими образами, он вдруг вспомнил диалог родителей. Голоса зашипели в голове, окончательно расшатывая нервную систему, ковыряясь в заплутавших ощущениях.       — Я не знаю, о чем попросит его Господин, но он не сделает этого собственной палочкой.       — Откуда эти принципы, Нарцисса? Тебя не слишком беспокоила деятельность Тёмного Лорда, когда ты выходила за меня замуж.       — Я не могу запретить тебе и тем более Ему впутывать в эту деятельность Драко, но в силах хотя бы попытаться избавить сына от наказания Визенгамота, если это потребуется.       — Стала верить в победу Ордена? С таким составом?       — Это моя последняя просьба, Люциус. Драко едва переступил порог совершеннолетия. Он ни в чем не виноват.       Не виноват.       Ни в чём не виноват.       Почему он согласился на это? Почему не позволил суду отправить его к дементорам вместе с отцом, почему не получил то, что действительно заслужил?       Он попятился. На этот раз — не из страха перед предстоящим, не в попытке сохранить собственную жизнь — жалкую жизнь карабкающегося от вдоха к выдоху человека, убившего весь смысл существования своими же руками, — и даже не в инстинктивном порыве едва стоящего на ногах тела.       В предвкушении.       Переплетение хруста шагов. Её полёт — резко прибавившийся в силе, будто накапливающейся долгие месяцы исключительно ради этого момента, — и его падение — долгожданное, олицетворяющее правду, прорвавшуюся сквозь череду лжи. Почти танец — лёгкая пурга, осыпающая холодом пролетающие мимо дома. Волнующее зрелище: красивое для чистых душой, страшное для неисправимых грешников.       Убей меня, любовь моя.       Растопчи. Уничтожь всякое напоминание обо мне, пройдись всем весом гнева, дарующего тебе жизнь. Порви. Скинь мой дух в бездонный обрыв, закопай кости в пучине никогда не замолкающего адского пепла. Разрежь пополам небьющееся сердце, найдя ему место там, где процветает ничто. Раздави последнее, что от меня осталось, стирая окропленными кровью пальцами нежность улыбок, когда-либо предназначенную мне.       Жадно. Безжалостно. Праведно.       Разбей меня на части так же, как это сделал с тобой я полтора года назад.       Он не заметил, как она оказалась на нём, приковывая к кровати избитыми коленями. Заметил лишь худые руки, неминуемо тянущиеся к его шее, беспрепятственно сомкнувшиеся на горле стальной хваткой с наслаждением жертвы, получившей власть палача. Заметил улыбку на родном лице, ставшую исцеляющим оскалом.       Его улыбка осталась улыбкой. Растущей вширь сквозь слёзы, ожогами вытекающие из глаз, не терпящей сопротивления неподвижно лежащих вдоль тела белых рук, жаждущей отсутствия воздуха в лёгких не только на словах, но и на деле.       Я больше не могу жить.       Через улыбку просачивались хрипы. Булькающие звуки слабеющего тела отражались в кристаллах распахнутых от напряжения глаз, приносили лихорадку движений, раздражали уши.       Её ледяные пальцы — весна. Играющая листьями трава, извилистый дым облаков, едкость запаха первых маггловских сигарет, кашлем вырывающаяся из груди, тюльпаны, подаренные ей без повода вечерним томным поцелуем. Заливистый глас шёпота под закатом, дарующий лёгкость и сладость финального вдоха.       Её руками, принесшими одну боль в прошедшие минуты, он ушёл безболезненно, оставив вину и самобичевание в худшем из миров.       Своими руками.       Успевшая полюбиться тишина ступила в комнату деликатным дрожащим вздохом. Задев тяжёлым дыханием, театральным взмахом дотронулась до остывающей высокой фигуры, укрытой саваном прошлых сожалений. Огладила белые запястья, пальцы, сжавшие шею собственного тела, из которых несколько долгих секунд назад вырвался зелёный пожар магии, не всегда нуждающейся в проводнике в виде палочки.       Коснулась обласканных писем и дневника, не оставленных без внимания в ближайшем будущем, помяла и без того пошедшую складками простынь.      Тихо завыла стихающим за окном ураганом, скучая по очередной жертве, вскоре похороненной в одежде без покрывала. ***       Тёплый ветер безмятежно шуршал в траве, в отдалённых верхушках высоких деревьев. Было до странного спокойно, так необыкновенно тихо, беззаботно на душе: ничто не нарушало штиль прежде без конца бушующего под сердцем моря.       Перила Астрономической башни привычно скрипнули под уже не осязаемой тяжестью его тела. Светлые брови хмурились в непонимании, попытке вспомнить что-то очень, очень важное. Ощущение было странное — он будто очнулся после долгого, беспробудного сна, волнующие образы которого всё вертелись на подсознании без возможности обрести конечную форму.       Или же сон только начался?..       Он уже здесь был. При виде окружающих башен с потухшими в окнах огнями свечей почему-то вспоминались сожаление неведомой силы, сжигающая всё на своём пути обречённость, что казались теперь неясным, мутным бликом давно позабытого прошлого. Вспоминалась колющая лихорадка желания пойти навстречу освежающей бездне, отдаться мудрости всезнающей высоты, освободительному, изящному полёту…       Напряжение стараний поймать ускользающие фрагменты памяти прервал шум быстрых шагов по винтовой лестнице. Он помнил и их — помнил громкий звук скрипа древних ступеней, эхом бьющий по стенам, столь отчётливо, что хотелось заворожённо задержать в груди воздух, но…       Почему-то он больше не мог дышать.       Драко насилу отбросил стойкое ощущение дежавю, резко развернулся, синхронизируясь с появлением девушки в узком дверном проёме.       Он помнил её.       Будь он проклят, если когда-нибудь забудет.       Её рука, секунду назад легко скользящая по перилам, поражённо зависла в воздухе мановением силы щемящей нежности. Лицо, обрамлённое аккуратными кудрями, сияло — сияло истиной захватывающей дух красоты.       Он помнил её, стоящую здесь, казалось, вечность назад — частое, хриплое от продолжительного бега дыхание, неприкрытый испуг, бесхитростно выражаемый всем её естеством, облегчённое неверие, дугой выгибающее выразительные брови.       Сейчас в лучистых глазах светилась лишь вымученно-счастливая радость — мирная, но ошеломительно дурманящая. Мягкость черт, гладь прядей, ласкаемых дуновением гуляющего ночного воздуха, пробуждали дремавшее чувство эйфории яркой, ослепительной вспышкой.       Болезненная пустота в глазах, синь почти никогда не улыбающихся губ, невысказанное обвинение, безошибочно угадываемое в извечной неподвижности тела…       Нет. Не вина, не ужас, не отчаяние — цветущий лик той, кого он когда-то потерял.       Потерял… Как же он мог потерять её?       Она стремительно сократила разделявшее их расстояние. Посмотрела на него долгим, осознанно-неосознанным взглядом. Словно находясь в трансе, взяла его руку, поднесла к персиковым при свете Луны губам, с трепетом поцеловала каждый палец.       Серые глаза расширились. Она не спешила отпускать ладонь — в очарование черт на мгновение закралась мука.       «Ты не должен был уйти так рано…»       Почему-то он прекрасно понимал её без слов. Почему-то причина тихой печали угадывалась в каждом аккуратном движении, веянии приятной прохлады родных черт, подрагивании ласковых ресниц.       Уйти? Он ушёл?..       Вспомнилась дыра в самой сердцевине груди. Вспомнилось ослепляющее отчаяние, терзающее несчастную душу долгие мучительные месяцы. Вспомнилась она — такая же опустошённая, беспокойно мечущаяся где-то между сном и явью, не ведающая тепла упокоения.       Она ли?..       Он бы задохнулся от вихря нахлынувших чувств, если бы ещё был способен дышать. Перехватив её мягкую ладонь, Драко осторожно сжал хрупкие пальцы, упоённо всматриваясь в тёмную радужку таких знакомых глаз.       Стужу сместил летний бриз. Холодную гниль сменил сладостный аромат окончания учебного года, юношеских грёз, жарко-дождливого июня, Гремучей Ивы над безрассудными головами, не понимающими своей удачи быть здесь, быть собой каждую чёртову секунду, свободными от предрассудков и правил. Наивное благоговение перед «определяющими жизненный путь» экзаменами, счастливый, до неверия беззаботный унисон смеха, пьянящий вкус любимых губ, неведомым образом всё ещё хранящийся на языке.       Кажется, он тоже засиял. Весь груз упал с души прежде неподъёмным камнем, ошеломляющие своей силой чувства затмили тяжкие размышления.       Не она.       Наконец, спустя столько времени, несмотря на темноту, окружившую здание плотным туманом ночи, взошло его Солнце — взор размыли несущие облегчение слёзы позабытого счастья. Его было так, так безудержно много, что никакие слова бы не уместили в себе накатывающую волной мощь.       «Я скучал по тебе вечность, Гермиона».       Не Грейнджер. Больше никогда.       Губы встретились в неутолимой жажде одиноких влюблённых сердец. Он бездумно обхватил ладонями волшебно красивое лицо, проводя музыкальными пальцами по линии челюсти, чувствуя родные руки на своей шее — родные до едва слышного стона наслаждения, до лишающей рассудка лихорадки. Целовал её глубокой, тягучей, но умеренной страстью долгой разлуки, стремясь уместить всю необъятную любовь в трепетной игре языка, не представляя возможным насытиться дарованным свыше чудом, надышаться запахом её кожи, пропитавшим каждый сантиметр его сущности.       Больше ничего не нужно было знать. Был долгий поцелуй, очистивший разум от переживаний, были воспоминания о подростковой нежности, украдкой выражаемой в опустевших от учеников коридорах. Была она — вытащившая его из самого горячего адского котла, притянувшая в спасительные объятия, которых настолько не хватало всё это дракклово время.       Он ещё держал любимое лицо в ладонях, когда поцелуй завершился. Соприкоснулись кончики носов, приоткрылись устремлённые друг на друга глаза, забвенные улыбки украсили распухшие губы.       «Ты простила меня?»       Он сам не знал, за что. Однако вопрос жёг грудную клетку, навязчиво царапался о стенки, почти обесценивая воцарившееся внутри умиротворение.       Тихий смешок пощекотал кожу. Блеск её глаз шептал о непоколебимой уверенности:       «Простила, милый. Давно простила».       Близко-близко бились разные, но похожие сердца. Грудь к груди, живот к животу, лоб ко лбу. Взгляд сверху вниз, снизу вверх.       Закружились в неспешном танце искры чувств, создавая защищённый от страхов купол. Одиночество, ужасающая боль потери, истязания, поощряемые мазохистским желанием уничтожить всякую надежду на спокойное существование, в мгновение стали незваными гостями, лишними в убаюкивающем свете любви. Опустошение прошелестело мимо, наконец отпуская страдания блуждающих в невесомости призраков, чья жизнь на Небесах — не в аду, но и не в раю — по какой-то причине оказалась счастливей людской пытки.       Так ли страшна сырая земля? И важно ли это, когда все чувства — мираж и для смертных, и для ангелов?       Мираж?..       Новый поцелуй. Драко вдруг осознал, что их будет ещё сотни, тысячи, и нега разлилась по воспалённому сознанию милостивым солнечным лучом, рождая освобождение, прежде с укором выскальзывающее из-под носа.       Не мираж.       Не мираж.       Не мираж?..