cuore della morte

Три года спустя.

Остров Чеджу встретил их морским ветром и резким запахом хвои. Тёплый весенний казался почти нереальным - солнце светило так ярко, что можно было забыть обо всём, что было раньше, будто этот свет выжигал тени прошлого. Но память не горит под солнцем и не смывается морской солью. Спустя день после эвакуации из Сеула, когда сдерживаемое дыхание надежды впервые стало свободным, а кровь перестала пульсировать от постоянного страха, наступил день, который никто не мог забыть. День годовщины их спасения. И день смерти Сонхуна. Утром, когда остальные ещё спали в небольших деревянных домиках, окружённых соснами, пятеро собрались на берегу - на краю скал, где шум прибоя звучал как шёпот древних духов. Руки сжимались в кулаки, губы дрожали, но никто не мог сказать слово первым. В воздухе висела тяжелая тишина, наполненная невысказанным горем и надеждой. Джей стоял чуть в стороне, глядя на море, его взгляд был далёким, словно он искал что-то между линией горизонта и мерцающими в воде отражениями облаков. Сону тихо подошёл и положил руку ему на плечо - простой жест, полный поддержки, который говорил больше любых слов. Рики, держа в руках веточку сосны, опустил её в море - маленький ритуал памяти, который они придумали сами. Память о том, кто уже никогда не вернётся, но всегда будет частью их. Хисын стоял прямо, сжимающий руки за спиной, глаза его были холодны, но в них горело неугасимое пламя ответственности - ответственность за жизнь тех, кто остался. Чонвон и Джейк обменялись взглядами - взглядами, наполненными тихой печалью и нерушимой связью, как будто память о Сонхуне стала между ними невидимой нитью, которой невозможно порвать. В этот день, на краю мира, они позволили себе почувствовать боль. И вместе с ней - силу идти дальше. Потому что даже спустя годы, даже несмотря на шрамы на теле и душе, память остаётся живой, а любовь - вечной. И где-то далеко, под ярким солнцем Чеджу, ветер шептал им его имя. Они стояли на ветру, холодном и резком, который свистел в ушах и заставлял волосы шевелиться. Волны бились о камни у их ног, солнце жгло кожу - но внутри каждого жила тяжесть, которую не смыть водой и не развеять ветром. Рики сжал в руке веточку сосны и тихо сказал: - Я всё ещё слышу, как он смеётся. Тот его тихий, почти невидимый смех. Кажется, он где-то рядом... просто прячется. Он замолчал, проглотил комок в горле и быстро откашлялся, словно боялся, что слова сорвутся слишком громко. Сону посмотрел на него, глаза блестели от слёз, голос дрожал: - Он был нашей тихой силой. Мы думали, что он слаб, потому что редко кричал и редко показывал страх, но на самом деле... он был самым сильным. Просто любил нас по-своему, без лишних слов. Джей наклонил голову и уставился на разбегающиеся по воде блики солнца: - Спасение... оно всегда казалось таким далеким. Но когда мы его получили, поняли - спасение не в месте и не во времени. Оно в том, что мы вместе. И в том, что живём ради тех, кого потеряли. Чонвон, не отводя взгляда от горизонта, тихо сказал: - Без Сонхуна мы стали другими. Стали осторожнее, жёстче, но и ближе друг к другу. Он научил нас ценить тишину между словами, важность каждого взгляда и прикосновения. Хисын скрестил руки на груди, сдержанно, но с тяжестью в голосе: - Каждый день после той ночи - это борьба. Борьба за жизнь и за память. И я знаю, если бы он был здесь, сказал бы: «Держитесь, парни. Мы не можем позволить себе сломаться». Джейк взглянул на море, губы сжались, голос дрогнул: - Мы всё ещё живы. И живём благодаря ему. Его жертва - наш долг. Не просто выживать, а жить по-настоящему. Ветер усилился, волны вздымались и с грохотом ударялись о скалы. В этом шуме каждый услышал не только природу, но и тихий шёпот памяти, который словно повторял их внутренний голос - имя, которое никогда не умрёт. Они молчали, и в этом молчании было всё - горе, любовь, надежда и обещание идти дальше. Вместе. Спустя время их жизнь приобрела новую форму - не такую суровую, как раньше, но всё ещё полную незаживающих ран и тихой боли. Они сняли квартиры в одном доме на окраине города - как маленькое убежище от мира, где можно было быть вместе, но не сдаваться под тяжестью прошлого. Чонвон и Джей теперь жили в квартире на десятом этаже. Их отношения были осторожными, но крепкими - медленное, почти молчаливое признание любви, которое прошло через огонь испытаний. Они находили утешение в простых жестах: в прикосновениях, которые значили больше слов, в взглядах, полных понимания и безмолвной поддержки. Пак еще долго не мог говорить «я люблю тебя», но показывал так, как мог. Ему просто было страшно, что вот-вот и снова все развалится, но ничего не происходило. Он проходил обследования, практически жил в больнице, но ничего не находили. И, когда страх полностью исчез, он обнял Чонвона, произнес такие сложные для него три слова, а Ян мгновенно заплакал. Рики с Сону - наоборот, были словно взрыв эмоций и света в этом доме. Их квартира на восьмом всегда была шумной, с музыкой, смехом и иногда слезами. Они не скрывали своих чувств, держались друг за друга крепко, стараясь вылечить друг друга от страхов и паники, которые остались после всего, что им пришлось пережить. Хисын и Джейк - жили на девятом этаже. Между ними было меньше слов, больше дел - привычная сдержанность Хисына и забота Джейка, которая едва скрывала глубокую рану, которую он не мог залечить. Потеря Сонхуна всё ещё жила в Джейке - в ночных кошмарах, в пустом взгляде, в том, как он порой замыкался в себе, боясь показать свою боль. Хисын молчал, но всегда был рядом, как стена, которую нельзя сломать. Ли помогал ему простым присутствием рядом, обнимал и плакал тоже, слушал, слышал и говорил. Этого Джейку было достаточно, чтобы не прыгнуть с балкона. И так, в этом доме - среди тихих улиц и суеты городских дней - они медленно учились жить заново. Учились помнить и любить. Учились не терять друг друга.

***

Квартира Джея и Чонвона наполнялась мягким светом и запахом чеснока, поджаривающегося в оливковом масле. За столом уже стояли тарелки, половина из них не подходила друг к другу, но теперь это мало кого волновало. Джей вытер руки о вафельное полотенце и, обернувшись, подмигнул Чонвону, тот сдержанно улыбнулся, будто говорил: «Ты опять переусердствовал с солью, но я всё равно съем». - Рики, ты бы хоть раз попробовал не сжечь мясо, - начал Джей, садясь за стол. - Хисын уже давно решил, что ты мстишь нам за что-то, чего мы не помним. - Я мстю вам за ваш музыкальный вкус, - отозвался Рики, не глядя, ловко подливая вино в бокал Сону. - Особенно за ту песню, которую ты пел на ферме. Кто вообще поет баллады двадцатилетней давности, когда конец света? - Те, кто переживает конец света с драмой в сердце, - вставил Джейк, чуть усмехаясь. Его голос был тише обычного, но не дрожал. Сегодня он держался. Ради них. Ради Сонхуна. Сону обнял Рики за плечи и сжал его ладонь. Их движения были простыми, без суеты, будто повторялись изо дня в день. Джей мельком посмотрел на них, и в глазах что-то мелькнуло. Потом он перевёл взгляд на Чонвона и уже мягко добавил: - А ты всё равно лучший. Даже если забыл купить хлеб. Чонвон усмехнулся и кивнул в сторону Джейка: - Он всё съел на завтрак. Я видел, не отпирайся. Живете у нас уже два дня и сметаете все, как пылесосы. - Признаю, - тихо сказал Джейк, и все рассмеялись. Просто искренний, живой момент - как будто всё было как прежде. Когда свет за окном начал медленно тускнеть, и мягкие оранжевые блики легли на их лица, Джей замолчал на мгновение. Он посмотрел на всех, на тёплые, уставшие глаза друзей, и будто вдохнул это мгновение в себя. Он шевельнулся ближе к Чонвону, положил ладонь на его колено. Тот не сказал ничего, просто переплёл с ним пальцы. - А всё-таки, - сказал Джей, уже тише, - мы выжили. Каким-то, чёртовым образом, мы - здесь. - Не просто выжили, - сказал Хисын, глядя в окно. - Мы вернулись к жизни. На мгновение в комнате повисла тишина. Такая, от которой не холодно. Такая, в которой дышать легко. И тогда заиграла музыка - старая, немного шипящая, с треском. Та самая баллада. Джейк поднял глаза и кивнул, и в этот момент никто не говорил о Сонхуне, но каждый его чувствовал. Как будто он тоже сидел здесь, молча, в самом светлом углу комнаты. Тарелка тоже стояла. Самая красивая и большая, ведь он ел больше всех. Смех снова вернулся. Джей снова начал подтрунивать, на этот раз над тем, как Сону спит с открытым ртом, а Рики, оказывается, об этом молчит. Но каждый раз, когда он бросал реплику в сторону Чонвона, в его голосе звучала особая нежность - почти как благодарность. «За еду. За вечер. За то, что всё, наконец, закончилось». - Короче, если кто-то ещё сегодня скажет «нам повезло», я встану и уйду, утолюсь в луже из собственных слез, - сказал Джей, откидываясь на спинку стула с бокалом в руке. - И не потому что это неправда. А потому что я не вывезу ещё одной сопливой тирады. - Ты не вывезешь? - переспросил Хисын. - Ты же вчера расплакался, когда Чонвон спел ту старую песню. - Во-первых, это не были слёзы. Это была реакция глаз на пыль. - В только убранной квартире? - В сердце, блять. Пыль в сердце. Все заулыбались, кто-то хрюкнул от смеха - кажется, это был Сону. Джей ухмыльнулся: - Сону, если ты ещё раз издашь этот звук, я начну кормить тебя ложкой, как ребёнка. И да, самолюбие твоего бойфренда не спасёт тебя. Он тебя первый сдаст. Рики лениво потянулся за вином: - Абсолютно верно. За мороженое я сдаю кого угодно. - О, Рики, ты бы продал Сону за клубничный сорбет, - сказал Пак, закусывая помидор. - Вопрос в том, продал бы ты его за банановый. Вот где настоящая драма. Сону поднял вилку, угрожая: - Ещё слово, и я расскажу, как ты в бункере брился бритвой, которую нашёл под унитазом. - Это была бритва судьбы, - торжественно сказал Джей. - И, между прочим, моя кожа после этого была гладкая, как попка Джейка. - Что ты сказал?! - раздался голос Джейка, и все заржали. Чонвон положил руку на плечо Джея, мягко сжал: - А ты всегда был таким идиотом, или это постапокалиптический апгрейд? - Нет, раньше я был хуже. Просто раньше ты меня не любил, - сказал Джей, чуть тише, и впервые за вечер на секунду замолчал. Чонвон посмотрел на него с той самой лёгкой, тёплой улыбкой - как будто все войны прошли, и теперь можно. - Ну, зато теперь люблю. Даже с твоим ртом, который не закрывается. - Ты его любишь в первую очередь за рот, признайся, - пробормотал Хисын, делая глоток. - Ага, - сказал Сону. - Удивительно, что в мире, где не осталось ни одного вибратора, Джей всё ещё незаменим. - Ты, блять, проси, чтобы я умер первым, - рассмеялся Джей. - Потому что если я доживу до следующего апокалипсиса - начну записывать всё, что ты шепчешь Рики по ночам. И включу на громкой связи. Всем. Даже мёртвым. - Включай, - пожал плечами Рики. - Пусть хотя бы кто-то завидует. Смех не утихал. Всё было по-настоящему. Простое. Абсурдное. Живое. Никто не притворялся. Никто не делал вид, что не больно - просто боль стала частью этой новой жизни. Не громкой, не крикливой. Она просто была - и от этого ещё сильнее ощущалась теплота. Джей налил ещё немного вина, обернулся к Чонвону: - Знаешь, я раньше думал, что если всё закончится - мы не останемся собой. Что, типа, будем как те мутанты в фильмах. Тупые, злые, одни. - Ну, мы немного тупые, - вставил Хисын. - И точно злые, - сказал Джейк, откусывая от тоста. - Особенно Рики до кофе. - Но, сука, мы не одни, - добавил Джей. - Не остались. Он замолчал, на этот раз - полностью. Просто сидел, глядя в лица друзей. Потом встал, подошёл к проигрывателю, снова включил старую балладу. - За мёртвых, - тихо сказал Сону. - И за живых. Чтобы мы их не перепутали. Чокнулись. Без слов. Без громких тостов. Просто - вместе. На балконе было прохладно. Джейк вышел, тихо прикрыв за собой стеклянную дверь, и на секунду остановился. Город за горизонтом всё ещё дышал - неравномерно, заторможенно, как старый человек после долгого бега. Многое сгорело, многое исчезло. Но что-то оставалось. Он достал смятую пачку сигарет из внутреннего кармана толстовки. Почти пустая. Почти как он сам. Щёлкнул зажигалкой. Глубокий вдох. Горький дым в лёгкие, остался в горле. Словно напоминание, что он жив. Что всё-таки дышит. Он закрыл глаза. Перед ним - снова Сонхун. Так ясно, что сердце дёрнулось. Стоит напротив, в старой рубашке, улыбается немного перекошено, как всегда. Говорит что-то - губы двигаются, но звука нет. Как во сне. Джейк выдохнул дым и провёл пальцами по лицу. - Я должен был вытащить тебя, - прошептал он. - Чёрт, я должен был... Дверь на балкон заскрипела. - Ты будешь от этого кашлять, - сказал Хисын, выходя следом, но голос у него был спокойный. Он достал сигарету, взял у Джейка зажигалку. Закурил. Помолчал. - Я думал, ты не куришь, - сказал Джейк тихо, не глядя на него. - До конца света не курил. Теперь все мои «никогда» превратились в «ну, хотя бы это». Они стояли рядом. Не близко, но и не далеко - ровно на той дистанции, где разговоры звучат честно. - Я не знаю, как жить, - сказал Джейк. - Это пиздец, хён. Я каждый вечер надеюсь, что мне приснится он. Просто... хоть бы раз. Пусть скажет, что злится на меня. Или что простил. Или что умер с миром. А он ни разу. Только тишина. Хисын затянулся, выпустил дым вверх. - Я не думаю, что он злится. - Откуда ты знаешь? - Потому что он любил тебя. И потому что я злой, а он не был таким. Он был тем, кто всегда возвращал нас обратно, когда мы терялись. Даже в аду. Они замолчали. Джейк резко выдохнул, как будто что-то рванулось внутри. - Он держал меня за руку, когда всё обрушилось. А потом отпустил. Просто... взял и отпустил. - Потому что хотел, чтобы ты выжил. Он бы ненавидел тебя, если бы ты сейчас сдался. Изнутри доносился голос Сону: - Ты не можешь просто выбросить носки в мою корзину! Это не экологично… ты радиоактивный! - Они одного цвета! Это символ доверия! - в голос Рики почти обиженный. Хисын усмехнулся, глядя в окно: - А эти двое до конца дней будут орать друг на друга. - Потому что живые, - сказал Джейк. - Потому что могут. Хисын кивнул. Потушил сигарету о край пепельницы, оставил её там, аккуратно. Потом вдруг повернулся к Джейку и сказал: - Если тебе нужно будет с кем-то поговорить - не обязательно прямо сейчас, но когда-нибудь - просто постучи в стену. Она тонкая, всё равно слышно. Джейк кивнул. Он не поблагодарил. Не улыбнулся. Но в глазах что-то дрогнуло - как будто в самой глубине ему стало на миллиметр легче. Они ещё немного постояли в тишине. Дым поднимался в вечернее небо, и в нём будто растворялось то, что нельзя сказать вслух. За дверью - снова всплеск голосов. - Ты что, выкинул мою щётку?! - Она была зеленая, Сону, у неё вибрация, как у дрона, мне страшно! Хисын посмотрел на Джейка: - Хочешь вернуться или ещё повтыкаем в бездну? - Дай ещё одну сигарету, - сказал Джейк. - Просто... ещё одну. Потом вернусь. К ним. И к себе вернусь, просто подождите еще жизнь. Хисын молча протянул. И балкон снова затянула тишина - со светлой болью, с тоской, но уже не одинокой. Через пару часов, когда за Джейком захлопнулась дверь, в квартире стало неожиданно тихо. Как будто вечер сам выдохнул вместе с ними. Рики и Сону ушли шумно, обсуждая что-то на ходу, не успокоившись до самого лифта. Джей стоял посреди кухни, опираясь на спинку стула, и смотрел в одну точку. - Ты устал, - сказал Чонвон, проходя мимо, легко коснувшись его руки. Просто пальцами - как будто проверял: «ты здесь?» - Не то слово, - пробормотал Джей. - Устал как будто последние пять лет прошли за один вечер. И всё ещё не кончились. Он поднял взгляд и улыбнулся - устало, но по-настоящему. Чонвон чуть кивнул, подошёл ближе, медленно обнял его сзади, прижимая лоб к затылку. - Я люблю, когда ты говоришь вслух, - тихо сказал он. - Даже когда несёшь полную херню. Особенно тогда. Джей рассмеялся, опустив голову: - Тогда ты должен быть в меня безумно влюблён. Я двадцать четыре на семь словесный мусоропровод. - Ты не мусор, - сказал Чонвон мягко, но твёрдо. - Ни один твой страх, шутка, истерика или глупость - не мусор. Всё это ты. А ты мне нужен. Джей замолчал. Он не отстранился, просто сжал руки Чонвона на своей талии. Минуту стояли так. - Я правда не думал, что кто-то сможет... - начал Джей, и осёкся. Он редко говорил такие вещи. Почти никогда. Но сегодня - можно. - Что? - спокойно спросил Чонвон. - Выдержать меня. Не просто жить со мной, а оставаться. После всего. После конца. - А я не живу с тобой. Я живу тебя, Джей-хён. С каждым твоим нервом, с каждым глотком твоего воздуха. И мне нормально. Не страшно. Джей повернулся лицом, взял ладони Чонвона в свои. Гладил их большими пальцами, как будто перечитывал знакомую книгу. - Когда ты улыбаешься, - сказал он, - у меня внутри перестаёт дёргаться. В голове, в сердце - всё. Просто тишина. Как будто впервые в жизни не нужно сражаться. - И не надо, - ответил Чонвон. - Всё закончилось. Теперь можно просто быть. Мы это заслужили. - Я хочу остаться в этом «быть» с тобой, - сказал Джей. - Долго. До седых волос. До внуков наших друзей, которых мы будем учить, как жарить курицу и подкалывать всех подряд. - Если ты доживёшь, - усмехнулся Чонвон. - Потому что если ты снова забудешь выключить плиту, я тебя прибью. С любовью. - Смерть от любви - звучит в духе поэзии, - фыркнул Джей. - Только не делай это в ванной. Слишком банально. Они рассмеялись. Уже легко. Уже дома. Чонвон потянул его за руку: - Пойдём, ложись. Я тебя укрою. Потом сам приду. - А ты? - Джей не двигался. - Ты сам в порядке? Чонвон посмотрел на него и ответил почти шёпотом: - Я в порядке, пока ты рядом. И этого хватало. Они ушли в спальню, оставив включённый свет на кухне - как маяк, чтобы никто не заблудился, если вдруг ночью проснётся от снов или памяти. И в этой квартире, пережившей конец света, на кухне, где пахло чесноком и вином, всё на мгновение стало таким простым. Любовь была. И этого было достаточно. В спальне было полутемно. Окно приоткрыто, и в комнату тянуло ночной прохладой с улицы. Шорох листьев где-то вдали, и редкие звуки города - всё будто заглушалось мягким дыханием рядом. Чонвон подошёл к кровати первым, сел на край, начал стягивать носки, потом поднял голову - Джей всё ещё стоял у дверного проёма, прислонившись плечом к косяку, смотрел на него. - Чего ты? - тихо спросил Чонвон. Джей медленно подошёл ближе. Не ответил сразу. Просто сел рядом, лицом к нему. Его рука нашла бедро Чонвона - лёгкое касание, больше жест доверия, чем притяжения. - Ты красивый, когда спокоен, - сказал Джей, всматриваясь в лицо напротив. - И когда злой, и когда смеёшься. Но вот сейчас... ты как свет. Небольшой. Но мой. Чонвон чуть улыбнулся. Медленно, будто это слово - «мой» - заполнило всё между ними. Джей потянулся ближе, наклонился, и сначала просто коснулся его губ. Очень легко. Вкус был знакомый - тепло и немного вина. Чонвон ответил не сразу - просто задержал дыхание, будто впитывал момент. Но Джей не отстранился. Поцелуй стал глубже. Медленнее. Пальцы скользнули по линии шеи, по ключицам, опустились ниже. Не спеша. С жадностью, но не спешкой. Как будто хотел выучить каждую реакцию, каждый отклик тела любимого. Чонвон зацепился пальцами за ворот футболки Джея, потянул на себя, и тот без слов оказался на нём. Поцелуй стал другим - голодным. Страстным. Точно выдох после долгой задержки дыхания. Руки Джея скользили по телу Чонвона, будто пытались убедиться - он не исчезнет. Что вот он - живой, под пальцами, в ответе, в дыхании, в тепле. Чонвон откинул голову назад, приоткрыл рот, и Джей коснулся шеи, чуть дольше, чем просто «погладить губами». Он хотел запомнить вкус этой ночи, этой кожи, этого живого сердца под ладонью. - Джей... - выдохнул Чонвон. Не как вопрос. Как пульс. - Я здесь, - прошептал тот. - До самого конца. Даже если он уже был. И в этот момент между ними не было больше ничего, кроме дыхания, кожи и света за окном. Любовь - голая, настоящая, чувственная, не как награда за выживание, а как доказательство, что они умеют жить. Конец света не был взрывом. Не громом. Не вспышкой на горизонте. Он пришёл как пустота. Как тишина там, где раньше было движение. Как отсутствие дыхания в том, кто только что смеялся. И они прошли через него. Выжившие. Шестеро. Каждый по-своему. Каждый с разной ценой. А седьмой теперь будет ждать друзей где-то там. Дождется даже через десятки лет. А пока будет тихо наблюдать за каждым. Тихо, как и всегда, в своем стиле. Сону и Рики - они спорили, кричали, бросались тарелками и обнимались так, будто мир рушится прямо сейчас. Именно в этом их любовь и родилась: в крике, в страхе, в желании не дать друг другу исчезнуть. Они держались цепко, до боли в пальцах, как будто, отпустив сойдут с ума. Они ссорились каждый день, и каждый вечер засыпали вместе. Потому что если однажды снова наступит конец, им хотелось бы провести его в голосе любимого человека, даже если этот голос только что злился из-за носков и зубной щетки. Сону снова выкрасил волосы в розовый, а Нишимура теперь отрастил свои, покрасил в блонд и заплетает в хвост. Покупают кофе почти каждое утро и смотрят любимые мультфильмы вместе. Чонвон и Джей - совсем другие. Те, кто раньше друг друга не слышали. Или не замечали. Или боялись. Но когда стены обрушились, когда умирать стало реальнее, чем завтракать, именно тогда они научились смотреть друг на друга иначе. Джей, с его рваным юмором, с дерзкими фразами, которые он кидал как защиту. И Чонвон - терпеливый, сдержанный, но с огнём внутри, который горел только для своих. Их любовь не была внезапной. Она росла медленно, как корень под пеплом. Но когда прорастала - стала опорой. Сначала - просто укрытие от страха. Потом - дом. Джейк… Он потерял. Больнее всех. Ближе. Сонхун ушёл тихо. Не геройски, не красиво. Просто перестал быть. А Джейк остался. Он не научился отпускать - просто научился дышать сквозь ком в горле. Курить на балконе. Слушать друзей. Спать при свете, потому что темнота слишком похожа на одиночество. Он не был один. И это спасало. Иногда он всё ещё разговаривал с Сонхуном в голове. Просил прощения. Рассказывал новости. Иногда - молчал. Потому что память не требует слов, только тишины. Джейк живёт. Не потому что готов. А потому что должен. Потому что кто-то ушёл, чтобы он остался. Шим распечатал старую фотографию, где он и Сонхун после концерта искренне смеются. Кадр, что случайно сделал Джей. Рамка с фото стоит на его маленьком столе, белая с золотистым узором. А на теле теперь появились две татуировки: «Ты мое сердце» и «Пак Сонхун». Просто чтобы никогда не забывать. А Хисын был и остался центром. Якорем. Не самый громкий, не самый яркий. Но когда всё рушилось - именно он собирал. Плечи, на которые ложились слёзы. Голос, который знал, что сказать. Руки, что держали. Он не называл себя лидером. И потому был им по-настоящему. Пока все кричали, он строил. Пока все плакали - он находил место, где можно плакать безопасно. Он не спас всех. Не смог. И это навсегда осталось внутри, но он держал оставшихся. Все еще следил за всеми, приходил и спрашивал, залезал в самое сердце, практически заставляя говорить все, что на душе. Каждый из шестерых не смог пережить до конца и никогда не смогут, их всю жизнь будут преследовать кошмары и ночные крики. Слезы и истерики. Каждый в квартире хранит свое оружие под кроватью, потому что нужно всегда быть готовым ко всему. Они видятся каждый день и не могут не заводить разговоров про прошлое, про многоэтажку, в которой все семеро воссоединись, старые домики, тюрьмы, базу МЧС, бункер. Ферму, где они прожили больше года. Все шутки, слезы, вылазки – это татуировки на их телах, что набили самой толстой иголкой. Лица и тела в шрамах, что никто не собирается удалять лазерами или чем-то еще. Каждый шрам – напоминание, что они могут вылезти даже из сердца смерти. Шестеро. У каждого - свои шрамы. Кто-то потерял больше. Кто-то - не всё ещё нашёл. Но у них есть друг друга. Теперь - никто не один. Теперь - каждый вечер может быть наполнен голосами, смехом, даже ссорами. Теперь - есть тёплые плечи. Руки, которые не отпустят. Кровать, где ждут. Память, которую хранят. И мир, хоть и новый, хоть и перекроенный, всё же продолжает дышать. Они не герои. Не святые. Просто шестеро. Просто живые. И именно этим - бесконечно ценные. Они пережили конец. И теперь учатся началу. Медленно. С любовью. Вместе.