Летний лагерь: «Голубые ели»

      По небу разливался лавандовый вечерний свет, нежно обтекая грубоватые крыши лагерных корпусов и чаши наспех вычищенного старого фонтана. В умирающих сумерках свиристели цикады, а там, куда погружалось солнце, горизонт затуманили жидкие розовые облака. Над головами детей и вожатых робко проступал несмелый месяц, похожий на пёрышко из пуховой подушки.       — Добрый вечер, «Голубые ели»! — бухнул из допотопных колонок голос Нобары, сопровождающийся пронизывающим каждую клеточку мозга визгливым звоном микрофона. Дети взвыли, хватаясь за головы, а у Юджи едва не свернулись в трубочку ушные раковины. — Минутку, сейчас поправлю провод… Итак, сегодня мы собрались здесь…       Лившаяся в чашу вода тщетно пыталась слизать алые закатные блики, становясь всё ярче и ярче с убывающим потоком лучей, текучих, словно мёд. Юджи глядел на мелкую сияющую рябь, расходящуюся от ударов множества фонтанных струек, и пытался успокоить громобойный стук сердца. Придёт ли Мегуми? Придёт, точно? Тёр глаза, тряс чёлкой: ну хватит уже думать о плохом, должен, пообещал ведь… Ну да, немного застигнутый врасплох какими-то совершенно детскими глуповатыми намёками, но пообещал ведь.       — Совсем скоро наступит пора прощаться, и в последний день смены мы зажжём костёр, а пока… — продолжала громыхать в колонках Нобара.       У плеча заколебался воздух, и Юджи машинально повернулся. Разочарование тут же неприятно кольнуло иголочкой: не Мегуми. Всего лишь Сатору.       — Зря она отмела моё предложение с речёвкой, — недовольно сообщил он, кивнув в сторону Нобары. — Смешно же было.       Юджи криво улыбнулся, догадавшись, о какой речёвке речь.       — Я для неё целый час вырезал из бумаги звёзды. Зажигалки нет у тебя случаем, кстати?       — Ты куришь, что ли? — удивился Сатору и потянулся в нагрудный карман. — Курить вредно.       — Я-то не курю, — усмехнулся Юджи, — но кто бы говорил.       — Так я тоже не курю, — туманно сообщил Сатору и положил зажигалку ему в ладонь.       — Наша смена… — орали колонки.       Вечер всё угасал и угасал. Остатки солнечных пятен соскальзывали с листьев, белых чашечек жасмина и крошечных еловых игл по узловатым морщинам стволов. Юджи вставал на носочки, пытаясь поверх кишащего множества голов, что терялись на обросшем зеленью пятачке, заметить знакомую фигуру, но — тщетно.       Наконец Нобара, оглушив всех очередным взвизгом микрофона, предложила детям по очереди опустить на воду свечи в фольге и, найдя Юджи в толпе, сделала страшные глаза.       …Помогая каждому поджечь крохотные фитили, Юджи не мог унять волнение. Ну же, где он, сейчас начнётся ведь…       По глади фонтана волшебным мерцанием медленно заскользили трепещущие огоньки: десятилетки, увлечённые магией момента, с придыханием наблюдали за колебанием свечей.       — А сейчас, — придерживая шнур на вытянутой руке, чтобы не споткнуться, объявила в микрофон Нобара, — будем зажигать звёзды. Каждый возьмёт звезду и зажжёт её для кого-то близкого. Так мы скажем важному человеку особое «спасибо» и обязательно добавим от себя пару слов. Но помним, это должны быть серьёзные слова! Ведь не всегда решишься или успеешь сказать что-то от сердца… Сейчас каждый возьмёт по звёздочке, которые вырезал для вас наш вожатый Юджи, и… Да боже мой! Не в прямом смысле поджигаем, ну-ка не трогайте свечи! Берём звёздочку, говорим слова и дарим тому, для кого они предназначались.       Десятый отряд зашумел, торопясь получить из сумки Нобары по картонной звезде, столпился в одну большую шевелящуюся кучу. Их смех напоминал резвящихся в лужице воробьёв, незамечающих назревающей катастрофы. Юджи совсем изнервничался: неужели не придёт? Или что-то случилось?..       — Я хочу сказать «спасибо» всем девочкам из нашей пятой комнаты. — Пятачок разрезал дрожащий девчоночий голос: Нобара начала подносить микрофоны всем желающим высказаться. — Вы — невероятные люди, которые за считанные дни сумели перевернуть мой мир и заставить поверить в существование настоящей дружбы…       Говорили много и долго. Юджи с изнурительным недоумением отмечал, откуда десятилетние дети знают столько слов: больше, чем он сам мог бы с ходу навыдумывать. Даже стыдно стало. Вряд ли бы он смог звучать так же трогательно — чтобы как стрела под кожу, чтобы задевать те самые особые струны души, когда даже самая нелепая банальщина про «ты так много значишь для меня, что не объяснить словами» или «хочу, чтобы мы никогда не расставались» звучит как прикосновение тёплой руки к волосам, как обещание чуда.       Сумерки опускались всё ниже. Язычки свеч мерцали на глянце воды, бились взволнованно, отбрасывая тень огромного оранжевого сердца. Юджи невольно дотронулся до солнечного сплетения: в такт ему там, в груди, трепыхалось такое же. Болезненно и больно.       Не пришёл. Передумал. Решил, наверное, что всё это глупости. Или он, Юджи, просто всё неправильно понял?..       Микрофон смолк. Нобара объявила, что пора возвращаться в корпус, и что-то про колонки, которые нужны другим отрядам. Над плавающими огоньками кометами закружили крошечные светлячки, стихали весёлые шаги, уносясь в набегающую ночь.       Юджи стиснул в руке пустоту — ту, на месте которой должна быть картонная звёздочка. Что ж, некоторым историям не суждено случиться, с горечью подумал он, даже если кажется, что всё вокруг соткано из детства, сказочных историй, волшебства и золотой пыльцы…       Плеча неожиданно коснулось неравнодушное тепло. Юджи, не помня себя, резко развернулся на месте и тут же испустил облегчённый вздох.       В тёмном омуте глаз Мегуми дрожали отсверки, и сам он словно источал тепло, согретый вздрагивающим светом.       — Ты где был? — вырвалось у Юджи.       Мегуми улыбнулся уголком губ.       — Недалеко, — расплывчато сообщил он. — Ты такими глазами на всё это смотрел, я побоялся тебя тревожить.       Юджи смущённо взлохматил волосы. Резко отступили тревоги и страхи, разом выцвели сомнения. На пятачок легла сумрачная уютная тишь — только деревья шелестели, переговариваясь на своём языке, и мерно мурлыкал фонтан.       — Я, наверное, понял, — добавил Мегуми, — что ты хотел сказать.       — Точно? — с нервной усмешкой переспросил Юджи. — А то вдруг…       Он умолк, не договорив. Послышалось, как трепещут в кустах крылышки светлячков. Юджи уставился на блик, мелькнувший по светлой футболке Мегуми, и, нервно сглотнув, выдавил из себя всё, что копил:       — Я бы, наверное, как этот… Танос из вселенной Марвел, рассыпался на пазлы, если б ты мне отказал. И если бы ты вот прям сейчас сказал, что уезжаешь, мне бы, может, пришлось искать тебя полжизни, как одному чуваку из аниме, чтобы доказать, что ты мне дорог, но, надеюсь, ты и так мне поверишь. — Юджи перевёл дыхание. — До конца лета куча времени ещё, но я всё равно хочу, чтобы ты знал: я бы поехал за тобой, если позволишь, придумаю потом как, потому что… Ну разве это важно? Ты же не на Луну собираешься. И если…       — Я тебя понял, Юджи.       Стёрлись с неба сумерки, стёрся вечер. На лагерь навалились ночь и темнота, затопляя тропинки, дорожки, крыши, волейбольную площадку, столовую и медицинское крыло — в черноте их границы сливались, превращаясь в морское дно. Юджи видел, как оно приближается, и уже был готов захлебнуться в океане, а потом его губ вдруг коснулись отзывчивые губы, и всё стало легко и так же просто, как звёздочка, вырезанная из картона и вложенная в ладонь.       Ни вдоха, ни выдоха — мимо проносились световые годы, свечи в фонтане распускались в огромные белые цветы. Мегуми сжимал его плечи, целовал его губы, и всё, что казалось Юджи важным до этого момента — померкло, выставив наперёд этот вечер, этот воздух, напоенный лесом, и оранжевый свет свечей.       — Эй, пацаны, — раздался свист, и в животе Юджи словно обрушился ледник; в груди стало пусто как в космосе. — Да можете не это… Эта зараза беломордая тебе зажигалку отдала?       Из темноты показался высокий силуэт в мешковатой одежде и с собранными в яйцо волосами. Физрук, понял Юджи, со стыдом и ужасом осознавая, что до сих пор не выучил его имя. Фамилия вроде Гето, что ли?..       — Да, — ответил Юджи не своим голосом и похлопал себя по карманам. — Вот. Спасибо.       Физрук ловко вынул из-за уха сигарету, забрал зажигалку и тут же чиркнул колёсиком. Между его пальцев зажглась тлеющая звезда.       — Не нужна больше? — уточнил он. — Нет? Окей. Не видел, куда Годжо пошёл?       Юджи покачал головой, медленно, как в притормаживающем видео. Мегуми, который до сих пор не издал ни звука, деликатно кашлянул.       — Ладно. Ну если увидишь, скажи, чтобы меня нашёл, — задумчиво сказал физрук и, вместо прощания подняв вверх ладонь, зашагал прочь.       Волшебная лагерная ночь проглотила его, оставив за спиной себя море дрожащих, колеблющихся огней, внутри которых Юджи и Мегуми задавят смешки в кулаке, вздохнут с облегчением, а потом продолжат то, на чём их прервали.       И пока над «Голубыми елями» будет разворачиваться ночь, они обязательно дадут друг другу те самые горячие и честные обещания, какие случаются только летом и только в июньские ночи, полные стеклянного света звёзд.       Будет ещё много, целое множество дней — июльских и августовских, полных солнечных пятен, прохладной озёрной воды, мороженого в вафельном стаканчике, моря и быстрых, как бег, дождей. Так будет до той, самой последней ночи, нежной, как первая любовь, когда с высоты птичьего полёта станет виден прощальный костёр, пылающий, как огромное сердце в груди лагеря, и трелью запоют всхлипы гитары.       В этот день обязательно будет очень красиво. Мегуми и Юджи, конечно, не станут прощаться — иначе всё, что было обещано, окажется зря.       Позже они обязательно созвонятся, спишутся, встретятся в городе и будут, возможно, встречаться, пока кто-то из них не уедет учиться, может быть, на поезде или самолёте, далеко-далеко, за сотни километров, а другой — останется скучать, покупать билеты на месяц вперёд и считать дни до следующей встречи.       И будет ещё много-много дней…       Эй, лето! Не уходи, а уходя — возвращайся.       Лето! Не кончайся, пока не выполнишь своих обещаний.       И запиши обязательно: дом — это с ним, ты — обязательно случишься, а его — люблю.       Эй, лето!..