I'd Make a Deal With God (I'd Get Him to Swap Our Places)

Всё началось в день, когда доктор Веранда попросила Хауса поговорить наедине за дверями отделения химиотерапии. Уилсон лежит внутри, без волос, бледный и обессиленный, щурится, чтобы разглядеть мелкий шрифт книги в своих руках. Хаус отошёл, чтобы прихватить из автомата с шоколадками батончик Сникерса, и стоило ему выйти из поля зрения Уилсона, доктор Веранда подошла к нему с печальным и строгим лицом. — Доктор Хаус? — он поднял на неё удивлённые глаза, чувствуя, как при виде его лица сердце уходит в пятки, — Нам нужно поговорить о докторе Уилсоне. Она показала ему снимки и анализы крови. В ушах начало гудеть, и он уже не слышит её голос — ему и не нужно, ему уже ничего не нужно кроме цифр и изображений на бумаге, показывающих его худший страх — рак почти не реагировал на лечение. Он хочет спросить как долго осталось, но он всегда задаёт этот вопрос только Уилсону. Сухим голосом он смог выдавить: — Почему? — он остановился, чтобы прочистить горло, — Почему вы говорите мне это наедине? Она вновь смотрит на стеклянные стены отделения, открытого для наблюдателей. Уилсон ненавидел это, ненавидел мысль о том, что за его мучениями кто-то будет наблюдать, как за животным в зоопарке. — Вы знаете лучший подход к нему. — отвечает она. Это обыкновенная трусость. Уилсон выбрал её, потому что она молода, потому что ей нужен наставник, потому что так он будет чувствовать, что успел добиться чего-то, поэтому он позволил ей обращаться со своим телом, как со свалкой для ядерных отходов, но она слишком слаба, чтобы прямо сказать ему, что он всё ещё умирает. — Моя рекомендация — прекратить химиотерапию и обратиться к услугам хосписа. — Конечно. — на груди Хауса будто стоит мамонт, — Я скажу ему. Он не сказал. К автомату он тоже не пошёл. Сам не понимая как, он оказывается в больничной часовне, в первом ряду, упоенно впиваясь глазами в крест и витражное окно, со стоящим перед ним алтарём, накрытым пурпурным полотном. Здесь он даёт клятву; по его лицу текут слёзы, его голос срывается, руки дрожат, нога горит от боли, и в тихой часовне слышен лишь шёпот: «Возьми меня, не его, не его, не его, прошу, только не его, прошу.»

***

Двенадцатилетний Грег уверен, что он что-то знает. Скрестив руки, он идёт в своей лучшей воскресной одежде к кафедре, гордо выпятив грудь. Его родители общаются со знакомыми в основном зале церкви перед обедом, и Томас Белл стоит один, убираясь на кафедре прежде чем присоединиться к своей пастве, как он делает каждое воскресенье. Грег смотрит на него с прищуром. Если не вглядываться и не замечать родимого пятна, издалека Томас чем-то напоминает Шона Коннери. — Эй, Отец Томас! — подкрадывается к нему Грег, чрезмерно уверенный в себе, — У меня есть пара вопросов о Боге. Томас, заметив его, улыбается, и здоровается по-ирландски. — Доброго дня, Грег. — он спускается по ковровым ступеням, вставая перед Грегом, смотря на него слегка сверху. Иметь корни в Шотландии казалось Грегу неплохой мыслью, и Томас явно пытается выглядеть умным, разговаривая на другом языке, но Грег неспроста пришёл подготовленным, и отвечает ему тем же. — Ну конечно. Твой отец хвастался твоими познаниями в языках в прошлое воскресенье. Знаешь, ты немало помогаешь своей матери. Учить языки никогда не повредит. Кто знает, может в будущем сможешь нести миссию в другие страны. Томас садится на скамью в первом ряду и хлопает по месту рядом с собой, но мальчик лишь удивлённо смотрит на него, раскрыв рот, то ли от неожиданности того, что его отец нашёл в нём повод для хвастовства, то ли от отвращения при мысли о том, что ему придётся учить языки для религиозных целей, и на мгновение он даже забывает, что Джон Хаус не его отец. — Грег? У тебя были ко мне вопросы? Он поспешно садится рядом, борясь с давлением галстука на горло. — Ага. — Итак, чем я могу тебе помочь?

***

Хаус не передаёт Уилсону слова доктора Веранды. Он водит его на процедуры, и каждый раз проводит по часу в часовне. Каждый раз он придумывает ложную причину для Уилсона, который слишком слаб, чтобы задавать вопросы, но блеск в его глазах выдаёт его — он знает, что Хаус лжёт. Ему кажется, что у него больше нет права спрашивать. Хаус помогает ему завязывать шнурки по утрам, затягивает туже верёвку на штанах, чтобы не спадали, и толкает его кресло-каталку на сеансы химиотерапии. Он чувствует себя инвалидом и ведёт себя соответствующе. Хаусу это не нравится, но в одном он ему благодарен: ему не приходится объясняться. Часовня как всегда тиха. С момента ухода Кадди больница перестала платить регулярному священнику, так что периодически в неё заглядывали волонтёры, лишь для того чтобы вскоре уйти, осознав, что посреди смертей и страданий проводить службы не для кого. Хаус не молится, ибо для него молитва ассоциируется с фигурой отца, наклонившегося перед алтарём. Хаус не представляет себя кланяющимся чему-то неосязаемому и невидимому, а встать на колени не может физически, потому и не пытается. Он лишь надеется, и надеется, и надеется.

***

— Каково это — молиться? Ты просто говоришь самому себе, чего ты хочешь, будто задуваешь свечи на день рождения? Голос Грега звучит настолько самодовольно, что отец наверняка дал бы ему за это подзатыльник, но Томас лишь усмехается, и Грег дёргается, содрогаясь от звука мягкого смеха там, где он привык слышать агрессию. — Извини. Всё хорошо. Твой отец упоминал, что ты немного скептичен. — Томас ёрзает на сидении. — Молятся не для того, чтобы получить желаемое. Молитва нужна для размышлений. Она помогает отдать то, что тебя тревожит, в руки Господа. Позволяет Господу принимать за тебя решения. Сделать тебя сильнее, лучше. А для этого нужны жертвы. Ты должен быть готов расстаться с чем-то, как Христос пожертвовал своей жизнью для нашего спасения. Грег закатил глаза. — Если Бог вездесущ, всесилен и всезнающ, ему не важно, чтобы я отказывался от видеоигр. Томас качает головой, улыбаясь. — Не всё в мире так очевидно. Бог может попросить тебя отдать многое. Но у нас есть свобода воли выбирать, какой из Его путей нам предназначен. Иногда сделать выбор сложно. Некоторых людей этот выбор преследует всю жизнь. В его голосе слышна печаль, и Грег поражён до глубины души. Он задаётся вопросом, как много Томас знает, знает ли, зачем Грег пришёл, значит ли это, что он признаёт поражение или предлагает совет?

***

Комната для обследований остаётся тихой, пока они ждут Доктора Веранду. Уилсон сидит на столе в больничной пижаме, и в электрическом свете ламп его серая кожа почти сливается с окружением, а глаза покрываются плёнкой из слёз. Хаус ходит взад-вперёд как тигр в клетке. Уилсон останавливает его, схватив за рукав. — Сядь. Хаус скрипит зубами. — Я не могу. — он вырывает руку из захвата, но Уилсон снова его хватает, и Хаусу остаётся лишь накрыть своей тёплой ладонью его холодную. Доктор Веранда заходит в комнату с сияющей улыбкой, красными глазами и следами от слёз на щеках. Она отдаёт сканы, и прежде, чем она успевает хоть что-то сказать, Уилсон читает: — Я в ремиссии? Гудящий пульс Хауса вновь заглушает все остальные звуки. Заметив это, доктор Веранда спрашивает: — Что вы сделали? Вы же сделали что-то, верно? Его диагноз был смертельным. — конечно же она так подумала. Конечно же она решила, что у него в рукаве есть лекарство от рака, волшебное средство, которое он скрывал месяцами, лишь для того, чтобы в последний момент спасти Уилсона. — Щас бы я взял и просто сказал тебе. Обойдёшься. Уилсон встаёт перед толпой собравшихся вокруг онкологов и медсестёр, к которым успели присоединиться Форман, Чейз и Тауб. Хаус держит себя в руках, пока они не оказываются у него дома, и Уилсон не садится на его диван, уставившись пустым взглядом в выключенный телевизор. На его голом лице нет ни бровей, ни ресниц, лишь морщины на бледном лице. — Я в ремиссии. — аккуратно-нейтрально повторяет он Хаусу, — Я думал, что умру. Хаус хочет сказать «Я говорил, что всё будет в порядке, ты никогда меня не слушаешь», но слова застревают в горле комом, который превращается в всхлип, слишком сильный, чтобы его сдерживать. Мир вокруг поглощает его полностью. Он падает на колени (разве он не думал, что не способен стоять на коленях?) и с нечеловеческим воем зарывает лицо в колени Уилсона. В нём рыдает что-то дикое, животное, незнакомое, льётся из глаз, из носа, изо рта. Он захлёбывается слезами и соплями, как капризный младенец, но он не способен остановиться, даже когда Уилсон берёт его за плечи и пытается поднять на диван, настойчиво шепча: — Иди сюда, ты повредишь колени, Хаус, твоя нога, иди сюда. Но Хаус не слушается, не может. Он не мог заставить себя поклониться Господу, но перед Уилсоном делать это так легко. Огонь в его ноге заставляет его повиноваться и упасть рядом на диван, и он берёт его лицо в ладони, и целует со всей возможной нежностью, и ему столько надо сказать, но всё, что ему удаётся, это повторять: — Я люблю тебя, люблютебялюблютебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Он же обещал, если Уилсон будет бороться. Война окончена. Он получает свою награду. Они не отпускают друг друга ни на секунду, сворачиваясь на диване в объятиях, и Хаус вспоминает, что это не единственное обещание, которое ему предстоит выполнить.

***

— И сколько вещей вы выбросили для этого пожертвования? Он насмехается и унижает, но Томас вновь лишь смеётся. — Я никогда ничего не выбрасываю. Я лишь отдаю вещи, которые мне не предназначены, тем, кому они нужны больше. Я иду по пути, который Бог избрал для меня. — И что вам даёт этот путь? Что вам будет за эти пожертвования? — Бог это не банкомат, он не даёт услуги за оплату. Тебе знакома история Иова? — Иов вложил своё имущество, и в итоге оно удвоилось. Как по мне, очень даже банк. Улыбка Томаса дрогнула. — Но прежде его ждали долгие годы страданий. Иногда Бог желает, чтобы ты доказал свою веру, и за это он награждает тебя, надеясь, что ты поступишь с подарком правильно.

***

Воскресным утром он поднимается по тихому будильнику, стараясь не будить мирно спящего рядом Уилсона, и тихо одевается. Он думает, что ему удалось сбежать в тайне, но в прихожей до него доносится голос из-под одеяла: — Хаус? Всё в порядке? Он не может перестать теребить свой галстук. Он ненавидит галстуки. Но отец заставлял его носить их в церковь, и ему казалось неправильным идти без него, даже если он давит ему на трахею. — Да. Ложись обратно спать. Уилсон не спорит. В этот день Хаус идёт в церковь. Он садится дальше всех от алтаря, слушает, как старик по имени Пастор Пол что-то говорит о важности воздержания от соблазнов, делает в голове заметку удалить номера проституток из своего телефона и сбегает прежде, чем успевает закончиться служба. Никаких вопросов, никаких любопытных глаз, следящих за новым лицом в церкви, никаких попыток поговорить с ним наедине. Он срывает с себя галстук. Это глупо. Как же всё это глупо. Он говорит себе, что не вернётся. Но в субботу вечером Уилсону хватает сил лечь спать попозже, чтобы поиграть с ним в ГТА, съесть целых два куска пиццы и пропустить по банке пива, и Хаус вновь видит свой подарок. У него не остаётся выбора кроме как поставить будильник на утро воскресенья. Он лицемер, он не верит в это, но что-то в его идиотском мозгу говорит, что риск не стоит того. Подарок слишком много стоит, Уилсон слишком много стоит. Он готов пойти на эту жертву, доказать веру, доказать, что он заслуживает его, что он сохранит его. Когда звонит будильник, Уилсон просыпается. — Куда ты идёшь? — Никуда. Вернусь через час. — Хаус целует его на прощание, и Уилсон отпускает его, но его лицо не покидает непонимание, и Хаус знает, что больше избегать вопросов не сможет, пока Уилсон приходит в себя и к нему возвращается сознание.

***

— Но ведь не существует никакого доказательства, — настаивает Грег, — Вы, возможно, отдаёте нужные вещи без причины. Бог не расставляет повсюду дорожные знаки! Вы просто сами решаете, как поступить, и придумываете повод собой гордиться! — Аккуратнее с выражениями, малой, мы здесь не католики. — Глаза Томаса сверкают, — Доказательства есть, нужно лишь знать, где смотреть. Если у тебя есть вера. — Мне нужны доказательства, чтобы верить. И нужна вера, чтобы получить доказательства. Это же замкнутый круг! — Да. В религии так часто бывает. — И что это должно значить? — У Бога нет начала и конца. В священном писании и на земле повсюду круги. Не просто так мы говорим о Круговороте жизни. Главный круг в жизни — твой социальный круг. Сообщество нужно сохранять.

***

На третью неделю его встречает паства, узнавая в нём знакомое лицо. Пожилая женщина в старомодной шляпке и цветастой юбке садится рядом. На её шее влестит звезда Давида. Хаус продолжает дёргать свой галстук. — Сынок, ты же знаешь, что не обязательно носить его. Можешь снять. — он смотрит на неё, понимая, что его заметили, и послушно развязывает галстук, пряча в карман, — Что привело тебя сюда? Он пытается испепелить её взглядом. — Сначала вы. — Муж говорит, что гордится службой на этой неделе. — она кивает в сторону пастора Пола, встречающего паству, — Хотел, чтобы я посмотрела. Не понимает он, что я уже все его службы слышала по сотне раз. — она мотает головой. Хаус быстро понимает, что она засланный казачок: здесь для того, чтобы привлекать новичков, заставить их чувствовать себя комфортнее и раскрыть свои кошельки. Он хочет спросить ещё что-то, понять, получает ли она что-то от пожертвований, иудейка ли вообще, но тут пастор начинает говорить, и все замолкают. Он говорит открыть Евангелие на какой-то странице. Хаус даже не тянется к книге. Женщина тоже. — В этой главе есть многое из того, что мы могли бы обсудить… Она подпрыгивает со своего места и кричит, перебивая его: — Аллилуйя! Он прерывается, широко улыбаясь так, как улыбаются безумно влюблённые люди, пока остальные прихожане оборачиваются на неё. — Так, прошу всех приветствовать мою жену Эстер, которая сегодня решила к нам присоединиться. Она иногда перебарщивает в своих попытках сорвать мне службу. Прошло пятьдесят лет, а она все никак не угомонится. Будьте терпеливы к ней. — Она улыбается Хаусу так же, как её муж — ярко и восторженно. Она точно здесь лишь для того, чтобы его смягчить, но их улыбки настолько сладкие, что превращают его кровь в сироп. Он возвращается домой и целует Уилсона, и чёрт возьми, они ждали слишком долго, чтобы у них было пятьдесят лет вместе впереди, но он согласен на двадцать, тридцать, сорок, чёрт, если он доживёт до ста, то и на все пятьдесят. Он хочет провести рядом с Уилсоном каждую минуту своей жизни, и не важно, скольких воскресеных утр ему будет это стоить.

***

— Нам предписано отделяться от неверных. Нам нельзя общаться с нехристианами. — Это не так. Писание указывает нам отстраняться от людей, которые будут вести нас к греху. Некоторые из этих людей христиане. Многие хорошие люди — нет. Используй голову, чтобы ограничить себя от плохих людей. — Но ведь плохих людей не существует, если мы все созданы по образу и подобию Бога. — спорит Грег так, будто наконец нашёл слабое место в его аргументах, наконец загнал его в угол — теперь Томасу придётся признаться в связи с его матерью, отказаться от своей веры, признать, что всё это обман и лучше бы ему фокусироваться на реальности. — Это правда, и нет людей, которым невозможно помочь. Но человек должен сам пожелать, чтобы ему помогли, принять эту помощь. Пожелать защитить себя. — Нет величайшего проявления любви в мире, чем мужчина, положивший свою жизнь за друга. — Тебя отец этому научил, так? — Грег кивнул, — Военный. Он сам в это верит, знаешь? Он любит тебя и очень тобой гордится. Он готов отдать за тебя жизнь. — он на пороге великого открытия, и Грег не хочет, чтобы он узнал правду, но не знает, как ещё он сможет её скрыть. К счастью, взгляд Томаса смягчается. — У тебя есть ещё вопросы?

***

На пятую неделю Хаус выбирается из постели лишь для того, чтобы найти Уилсона уже одетым на диване и в ожидании. Костюм висит на его измождённом теле, на лице едва проглядывают тени бровей, а лысая голова прикрыта шапкой. И всё же в его щеках и губах больше цвета, чем раньше. Ему лучше. Он медленно поднимается. — Что ты делаешь? — прямо спрашивает Хаус. — Иду с тобой. — Ты даже не знаешь, куда я иду. — Последние пять недель ты уходишь куда-то по воскресеньям к десяти утра и возвращаешься в одиннадцать. Немного заведений работают в это время. — Массажистка Роксана свободна только в этот час. Уилсон протягивает ему руку. — В духовке запекается рулька. Когда вернёмся, мясо уже будет готово. — ладонь Хауса идеально помещается в его, подерживая ещё слабое тело. В церкви Уилсон снимает шапку из уважения. Как обычно, они садятся назад. Уилсон выуживает из кармана очки для чтения, отбиваясь от рук Хауса, пытающегося помешать ему открыть Библию. — Некоторые из нас не так хорошо знакомы с Новым Заветом. Мне нужно читать, чтобы понимать, о чём он вообще говорит. — В Новом Завете Иисус страдает, умирает и воскресает, что ещё тебе нужно знать? — Я почти уверен, что там есть намного больше. — прихожане начинают оборачиваться на шум, и Уилсон роняет руку Хауса на колени. Его сухие пальцы дрожат, с трудом перелистывая тонкие страницы Писания. Хаус ворча помогает ему найти правильную страницу. С кафедры доносится голос Пола. — Джентельмены, мы можем продолжать? — Да, святой отец. — мнётся Уилсон. — Он не священник. — напоминает ему Хаус. — Мы не зовём его «святой отец»? — Не зовём.

***

— Всесильному Богу всё равно, опускаешься ли ты на колени во время молитвы. Кланяться в подчинении — архаизм времён монархии. Это устаревший и абсолютно ненужный ритуал. — Я согласен. — Это лицемерная привычка священников для выступлений перед паствой. — Я бы не стал заходить так далеко. — Томас скрещивает ноги так, как обычно сидят женщины, как его отец бы ни за что не стал сидеть, и Грег задаётся вопросом, удобно ли это. Он пытается скопировать его позу, но его ноги не могут так легко согнуться с непривычки. — Некоторым людям важен символизм стойки на коленях. Так молится твой отец, верно? Перед кроватью, на коленях? Так нас учили молиться в армии. — Это глупо. — Возможно. Но привычки, которые ты учишь в юности, пока люди вокруг пытаются тебя убить, иногда нелогичны. Но они приживаются лучше всех. Грег хмурится. Он не представлял своего отца юным мальчишкой, молодым мужчиной, кем-то, кто способен испытывать страх. Он никогда не видел своего отца испуганным, ни разу в жизни. — Вы так же молитесь? — Обычно нет. — А как тогда? — Я никогда не перестаю. Молитва не связана с твоим телом, она связана с разумом. Передавать всё Господу, постоянно спрашивать, что он тебе готовит. Грег цокает языком. — Ну сейчас же вы не молитесь, вы со мной разговариваете. — Верно. И я прошу Бога помочь мне направить на истинный путь особо скептически настроенного молодого юношу, который задаёт много сложных вопросов. Я прошу Бога помочь мне уберечь сына моего лучшего друга от ошибки. — Грег содрогается от мысли о том, что он называет лучшим другом человека, с чьей женой спал. У Грега есть вопросы, которые он не может задать. — Как ты молишься, Грег?

***

После этого Уилсон посещает церковь из раза в раз. В те недели, когда он не ходит с Хаусом, он встречает его дома с готовым обедом. Его волосы отрастают обратно с проблесками серебра, его ресницы снова обрамляют его идеальные янтарные глаза. Хаус целует каждую. Одним тоскливым, серым, дождливым апрельским воскресеньем Хаус встречает престарелого пастора у своей машины. Пол тепло улыбается ему. — Привет, Грег. Наслаждаетесь дождём? — Ага. — Хаус делает шаг в сторону, избегая дружелюбного прикосновения и наступая ботинком в лужу машинного масла. — Мне пора домой. Капля дождя затекает ему за шиворот. — Я понимаю. Я лишь хотел поинтересоваться на счёт вашего друга, Джеймса. Мы не видели его несколько недель. Простите, если вмешиваюсь не в своё дело, мы лишь волновались, не беспокоит ли его здоровье. — Нет. Он в ремиссии пять месяцев. Пол медленно и понимающе кивает. — Вы ходите к нам столько же. — Да. Он иудей, церковь не для него. — Хаус идёт к машине. — Грег, подождите. Я хотел сказать, что у нас есть воскресная школа по утрам и вечерние чтения Библии по воскресеньям и средам. Хаус усмехается. — Поверьте, вы не хотите, чтобы я ходил к вам на чтения. — он поднимает голову, замечая, как расступаются тучи, пропуская лучи света. — Мы рады всем. Хаус мотает головой. — Это не входило в сделку. — Сделку? Впервые Хаус признаётся в наличии сделки с богом. Я в обмен на него. Когда всем, что он мог предложить, была его смертная душа. — Да. Сделку. — повторяет он. — Я выполняю свою часть договора. У Уилсона в следующем месяце полное обследование. Посмотрим, сдержит ли обещание ваш парень. Пол кладёт руку ему на плечо. — Бог хранит свои обещания. — он вновь поднимает глаза в небо. Где-то вдалеке виднеется радуга. — Я буду молиться за Джеймса. И за тебя. Увидимся на следующей неделе, Грег. Хаус молчит. С его губ почти срывается, но тихо умирает «спасибо», потому что он знает, что это глупо, что молиться бессмысленно, что это путь трусливых людей, не желающих помочь никак иначе. Но сидя в своей машине, он думает не об этом. Сжимая в руках руль, он повторяет в голове одно: Не смей не сдержать обещания. Не смей не сдержать обещания. Ты получил меня, он тебе не нужен. Ты получил меня.

***

— Если у Бога есть план, что может изменить молитва? Бог делает то, что хочет, и если ему будет угодно, он может запросто раздавить каждого из нас, как букашку. Это пугает. — Да, у Бога есть план, но у нас есть и свобода воли. — Если Бог всезнающий, то у нас нет свободы воли. Если ему известно прошлое, настоящее и будущее, всё предопределено. Нет никакой свободы воли. — Тебе знакома теория мультивселенной? — Да. — Бесконечные мультивселенные. Бесконечные версии твоей души. Каждый раз, когда ты делаешь выбор, ты выбираешь новую предопределенную дорогу. Богу известны все пути, а не только тот, который ты выберешь. — Вы говорите о реинкарнации. Её нет в Библии. — Не обязательно. У Бога есть план. — Вы снова ходите по кругу. — Удивительно, как всё в этом мире замыкается в круг.

***

За две недели до осмотра Уилсона Хаус посещает каждое занятие, каждую службу, поднимается на час раньше каждое воскресенье. Он молчит, сидит позади всех, едва ли слушает. В последнюю среду он остаётся в церкви дольше всех, молча наблюдая, как Пол убирается, так, как когда-то следил за Томасом. Когда Пол заканчивает, он садится рядом с Хаусом. — Плохие новости с Джеймсом? — Если бы новости были плохими, меня бы здесь не было. — Хаус смахивает катышки с пиджака, который он за последние полгода носил чаще, чем за все годы до этого. В нём все ещё неудобно, но больше не невыносимо. — Завтра. Я накапливаю очки лояльности. — Так работает сделка? — Не знаю, не читал примечание мелким шрифтом. — Может, стоило? — он протягивает ему изношенную ученическую Библию с потёртым кожаным корешком. Хаус отодвигается от него. — Оставьте себе. Я уже достаточно прочитал. Смысла в этом нет. — его скептицизм происходит ровно от того, что он слишком много в своей жизни читал Библию, от того, с каким остервенением её пихали ему в глотку с малых лет. Но ему слишком плевать, чтобы пояснять Полу такие подробности. Он не может думать ни о чём кроме Уилсона, пытаясь молиться так, как учил его Томас: Прошу, сохрани его, сбереги его, дай мне это и я больше ничего не попрошу. Это бессмысленно, но он продолжает. Возможно потому, что ему нужно ещё что-то, что сделает его сильнее, укрепит в борьбе с всемогущей и смертоносной раковой болезнью, возможно потому, что он пообещал, а может по какой-то ещё причине, которую он ещё не понял. — Подумай об этом, Грег. — Пол встаёт, снова подталкивая к нему книгу, — Расскажи потом, как пройдёт осмотр. Эстер и я будем молиться. — Эстер иудейка. — А ты думаешь, что Бог слышит только молитвы тех, кто верит в троицу? Я не верю в Бога. — А вы так не думаете? — Я думаю, что Бог слышит молитвы всех, кто говорит от души. Будь добр, запри за собой, когда будешь выходить. Он не дожидается ответа и уходит, и Хаус не находит в себе сил заметить вслух, что если бог всемогущий, то ему ничего не стоит защитить свой дом от воров, и следовательно запирать его нет необходимости. Он скалится, смотря на несчастную книжку, и открывает форзац. Внутри его встречает написанное от руки посвящение: Полу. Надеюсь, это поможет тебе в твоём пути. Пусть она служит тебе вечность, как и моя любовь. Эстер. Старые чернила подстёрлись за годы, но под ними Грег находит вторую надпись, заметно новее: Грег, Бог воззвал ко мне, чтобы я отдал эту книгу тебе. Евангелие от Матфея, 11:28–30. Звони мне в любое время по любому поводу. С любовью от твоего друга Пола. Ворча себе под нос, Грег берёт книгу с собой. Он бросает её в бардачок и не читает отрывок от Матфея, но от книги не избавляется. На осмотре выясняется, что Уилсон полностью чист, и им остаётся лишь крепко обнимать друг друга. Хаус хаотично гладит руками его волнистые волосы, стараясь навсегда запомнить их мягкость. Уилсон засыпает, и Хаус набирает Полу. — Алло? — голос по ту сторону звонка сонный, на дворе ночь, и Хаус думает, не следовало бы ему подождать до утра. Но он уже разбудил его. — Ваш парень сдержал обещание. Пол добродушно усмехается. — Бог милостив. — Ага, мгм. Пол не давит. — Ты продолжишь, как ты говорил, копить очки лояльности? — Хаус не находит, что ответить, лишь бурчит что-то неразборчивое, — Во что ты веришь, Грег? Я не знаю. Хаус оборачивается за плечо, видит спящего рядом Уилсона, свернувшегося калачиком так, чтобы их тела идеально подходили друг другу. Они два кусочка паззла, неполноценные друг без друга. Ничего и никогда не будет правильно, если они не вместе. Он верит в это превыше всего. — Я верю в Уилсона. — Понятно. — Если Пола и озадачил такой ответ, он не подаёт виду, — Увидимся в воскресенье, мальчики. Спокойной ночи, Грег. — Спокойной ночи. Рядом с ним ёрзает сонный Уилсон. — Ты с кем там? — бормочет он в подушку. — Да ни с кем. — Хаус опускается на кровать, и Уилсон довольно мычит, когда тот зарывается в одеяло рядом с ним. — Засыпай. — Мгм. Люблю тебя. — И я тебя. *** Грегу надоело спрашивать о Боге. Он пришёл сюда, чтобы больше узнать о Томасе, и именно это он и собирается сделать. Больше не скрываясь под маской религиозного интереса, он спрашивает: — Почему вы захотели стать священником? — Томас достаточно умён, чтобы делать что угодно в жизни, но он выбрал религию. Должна быть причина. — Почему люди хотят делать что-либо? — Почему? — повторяет Грег. Томас вздыхает. — Всё, чего мы желаем, идет от того, чего нам недостаёт. Иногда то, чего мы хотим, это то, чего нам не хватает. Иногда мы не можем получить то, что хотим, поэтому у нас появляется другая потребность, чтобы восполнить эту пустоту. — У вас тоже есть эта пустота? — У всех она есть. Грег задумывается, может ли Томасу не доставать его — сына, о котором он не знает. Часть внутри него надеется, что это так. *** Они сидят вместе в гостиной за банкой пива и пиццей, смотрят старый боксёрский матч и спорят, стоит ли Хаусу идти на очередное собрание в его церковь («Это не моя церковь, Уилсон, это просто церковь, в которой я иногда занимаю свободное пространство!»). Уилсон соглашается пойти с Хаусом на сборище в обмен на обещание сходить с ним на Рош ха-Шана к его матери и остаться на семейный ужин. — Ну Джииим! — ноет Хаус. — Либо так, либо я никуда с тобой не пойду. — Ладно, даю обещание. Им легко вместе, и Уилсон тянется, чтобы поцеловать его колючую щёку, но из телефона Хауса раздаётся звонок. Бормоча себе под нос, он проводит мизинцем по экрану, оставляя на стекле жирный след от пиццы. Уилсон глушит телевизор, и комнату наполняет тишина. — Алло? По ту сторону телефона раздаётся тяжёлое дыхание Тринадцатой. На фоне бьётся стекло. В последнее время она чаще роняет вещи, чем держит их, и её сбивчивая речь тянется, как густая патока, еле разборчивая: — Хау… Хау… Хаус. Они оба замирают на диване, поворачиваясь к телефону, будто видят её, будто она может увидеть их. Хаус вытирает с мизинца масло от пиццы. — Да? Раздаётся прерывистый всхлип. — Я… я… я… — она останавливается и снова пытается, но выговаривает лишь одно слово, — Хоспис. Мир вокруг рушится. Это не входило в сделку, хочет сказать он, но вспоминает об обещании, которое он дал ей задолго до того, как обещал что-то Богу, или вселенной, или любой другой силе, с которой он пытался говорить последние месяцы. — Сейчас? — Нет. Скоро. — она хрипит, слабая и беззащитная, и Хаус сжимает руку Уилсона в своей. Уже поздно пытаться торговаться, и ему не хватит воскресений выторговать ещё одну жизнь прежде, чем настанет конец. — Скоро. — Скоро, — он соглашается. Уилсон вытирает слезу с его щеки. *** — Что бы вы делали, — продолжает давить Грег, — если бы вам нужно было пожертвовать тем, что вы никак не можете отдать? — Бог не просит нас отказываться от вещей, без которых мы не сможем прожить. Он может попросить нас отдать то, без чего мы жить не хотим. Иногда эти вещи нам вредят. Иногда он испытывает нашу веру. Бывает, что мы просто не знаем ответ. Но… — На всё есть план Божий. — закатывает глаза Грег, — У вас есть ответ, который не сводится к этому? — Но этот ответ самый главный. — А если Бога нет? Если нет никакого плана? Если Авраам просто чокнутый старик на горе, которому привидилась галлюцинация в нужный момент, и это спасло Исаака от жертвоприношения? Пустой взгляд Томаса ударяет по нему сильнее, чем двенадцатилетний мальчик способен вынести, достаточно, чтобы заставить его усомниться в своих словах, захотеть сменить тему и найти другой повод пристать к священнику с вопросами. — Родитель, потерявший ребёнка — самая страшная жертва, которую Господь может попросить у любого из нас. Но он и сам принёс эту жертву. Он пожертвовал Иисусом ради всех людей мира. А что до тех, кто потерял своих детей, Бог чувствует их боль. Они не одиноки с ней. Вероятно, это самое близкое к святому мученичеству, что человек может испытать. Грег не согласен, он не верит в мученичество, но лицо Томаса слишком печально, и он решает не давить. — И на что тогда молиться, если Бог решит вывалить на тебя что-то настолько страшное? — Надо просить сил это пережить. *** Когда они приезжают, квартира Тринадцатой находится в хаосе. На полу лежат разбитые или уроненные вещи. Она на диване, сползая вниз от непрерывных резких судорог, и Уилсон торопится, чтобы подобрать её и усадить обратно. Она ударяет его локтем в грудь. Он не реагирует. — Про… про… простите. — Нет, Реми, всё в порядке. Всё хорошо. Она улыбается, но её лицо так быстро отворачивается в сторону, что они не успевают это заметить. — Не зовите меня… так сейчас… Уилсон. — по её щекам текут слёзы. Хаус отворачивается. Он собирает с кухни лекарства, морфий и лоразепам, всё, что предоставил хоспис, правда никто не рассчитывал, что их будут использовать таким образом. Он ищет перчатки и спиртовые салфетки, всё, чтобы не смотреть на неё, не касаться её, не разговаривать с ней, всё, чтобы избежать тяжести того, что он собирается сделать. Она болезненно худа. Она оттолкнула от себя всех, каждую сиделку, каждого друга, и сейчас, не способная себя прокормить, она близка к дистрофии. Её одежда грязна от пятен. Уилсон пытается погладить её по лицу, но она дёргается слишком сильно. — Хаус, неси Ативан. — Не могла… не хотела… пролить… — она с трудом выговаривает слова. Уилсон держит её голову, чтобы Хаус мог набрать лоразепам в шприц и подставить к её приоткрытым губам. Он старается не смотреть в её глаза — это не сложно, они мечутся так быстро, что не могут остановиться на них двоих дольше, чем на секунду. Уилсон ведёт себя так аккуратно, что Хауса начинает тошнить. — Мы можем тебя вымыть? — он слишком мягок, и Хаус не хочет быть мягким, не хочет её мыть, не хочет быть здесь, потому что он трус. Он не верит в Бога, и Авраам был просто чокнутым, если считал, что любой милостивый бог будет просить его убить своего ребёнка. Они несут её в ванну вдвоём, не замечая запах плесени в ванной комнате. Уилсон набирает ванну с пеной и запахом лаванды, и Хауса тошнит сильнее. Раздевать её трудно, усадить в ванну ещё труднее, но Ативан достаточно успокаивает её судороги и прекращает дёргания глаз и губ. Уилсон смывает грязь с её тела розовой мочалкой, пока Хаус, сидя за её спиной вне поля зрения, тщательно вымывает жир из волос, не произнося ни слова. Уилсон же разговорчив как никогда, болтая о погоде, церкви, их друзьях, их воспоминаниях. Он припоминает тот самый случай с кассой в кафетерии, и она смеётся. Хаус прикусывает язык до крови. Он больше так не может. — Я пойду постелю свежие простыни на кровать. — это правда, но это также возможность сбежать, перевести дух. Дай мне сил, дай мне сил, дай мне сил. Он не знает, кому молится, не знает, зачем, но он таки заправляет её кровать, скрипя зубами от тревоги. Уилсон пытается расчесать её волосы. — Черт возьми! — ругается она, — Расчешите… черт… черт… чёртовы колтуны когда я сдохну! Он предлагает ей чистую одежду, она отказывается, и они кладут её в постель обнажённой. Уилсон забирается в кровать рядом с ней, нисколько не смущённый её наготой и её надвигающейся смертью. Хаус чувствует себя заклеймённым, когда касается матраса. Они снова обездвиживают её Ативаном и переглядываются. Ты можешь идти. Ты не обязан быть здесь. Ты не должен смотреть. Я обещал ей. Но Хаус слаб и жалок, и не способен сделать это в одиночку, и Бог ему не помогает. Он не может молиться Богу, потому молится Уилсону. Его глаза застилает пелена слёз, и он не способен выдавить из себя ни слова, а руки трясутся с такой силой, что он боится разлить морфий. Уилсон слышит его без слов. — Тринадцать. Ты уверена? Она проваливается в сон и едва осознает происходящее. — Да… да. — несмотря на снотворное, её мышцы всё ещё напряжены от судорог, — Пожалуйста… пожа… луйста… останьтесь. — Мы никуда не уйдём, — убеждает Уилсон. Он неловко передаёт её Хаусу, помогая прижать руками к груди. Её ухо прижимается к его сердцу, и Хаус понимает, что она слышит каждый удар, знает, как ему страшно и как сильно он хочет сбежать. Её руки без остановки сжимают и разжимают его рубашку. Уилсон выливает пузырёк морфия прямо ей в рот. Она начинает захлёбываться. Он сжимает ей челюсть, пока не чувствует, что она проглотила всё. На короткое мгновение, Хаус ненавидит его. Он ненавидит её. Ненавидит Бога. Больше всех он ненавидит себя. Она лежит в его руках, как дитя, которого ему не довелось держать, и смотрит в его глаза, полные слёз. Уилсон держит одну руку на её грудной клетке, другую на пульсе, тихо повторяя: «Мы здесь, мы рядом, мы с тобой», пока, наконец, она не делает последний дрожащий выдох и не перестаёт двигаться. Всё тело Хауса дрожит, как последний лист на осеннем дереве, сдавливая в руках её тело, прижимая её к себе плотнее. — Хаус, всё кончено. Он не в состоянии отпустить её.

***

— Херня какая-то, — произносит Грег, слишком поздно вспоминая, что такие слова не стоит произносить в церкви, и если Томас расскажет его отцу, ему конец, — Бог посылает тебе кучу дерьма, и тебе нужно просто смириться с этим, да ещё и просить у него помощи с этим справиться? Бред! Это просто нечестная, бездушная вселенная и кучка идиотов, которые пытаются найти во всём этом смысл! — У Бога на всё есть план.

***

— Нет никакого плана! — Хаус кричит Уилсону. Их ссора началась, когда Уилсон разбудил его в церковь спустя два дня после того, как Уилсон помог нести гроб на похоронах Реми, когда инвалидность Хауса снова дала о себе знать — он был не в состоянии поддерживать вес гроба со своей больной ногой. Уилсон хотел как лучше, напоминая, что он ходит в церковь каждое воскресенье уже год, и это не должно измениться из-за её смерти. Напоминая, что Хаус изменился в лучшую сторону, стал общительнее, стал принимать меньше Викодина, избавился от плохих привычек, стал больше наслаждаться жизнью. Уилсон, конечно же, был прав. Но Хаус слишком разбит, чтобы одеться. Каждый раз, когда он ложится, он чувствует её холодное тело рядом, а теперь он кричит на Уилсона, того, кто смог сдержать обещание за него. Ему страшно, потому что он уже нарушил одно обещание, почему бы не нарушить и второе. Но он не может. Последствия слишком страшны. Вот только никаких последствий нет, всё это ложь, всё это простое совпадение, неправда, никакого Бога нет, то, что Уилсон жив — не награда, и то, что Тринадцатая мертва — не наказание. Вот только он сам себе уже не верит. — Какой план? — мягко спрашивает Уилсон. — Хаус, о чём ты говоришь? — Ни о чём, — он распахивает дверцы шкафа. — Что ты делаешь? — Одеваюсь в церковь. — Ты только что сказал, что не пойдёшь в церковь. — Я сказал, что не хочу туда идти, но я должен. Это часть сделки. — Сделки? — непонимающе переспрашивает Уилсон, — Какой сделки? Он слишком поздно вспоминает, что Уилсон не знает про сделку, а может просто наконец решается ему рассказать. — Я заключил сделку с Богом. Пообещал свою душу в обмен на твою жизнь. Око за око. Этот ублюдок всё ещё хранит обещание, поэтому я обязан пойти в чёртову церковь. Какие-то проблемы? Уилсон не сразу находится, что ответить, а затем нежно берёт Хауса за запястье. — Эй, Грег. — вот чёрт, теперь он Грег, а значит сейчас ему будут читать лекцию, а если ему начнут читать лекцию, он опоздает в церковь, — Ты же не веришь в самом деле, что я пережил рак потому что ты заключил сделку с Богом, так? Это не… это так не работает. Эти вещи не связаны. — Я знаю. — Хаус неуютно сглатывает. — Бога не существует. Мир бесконечен, неопределён и полностью нейтрален. Твоя жизнь не награда, её смерть не наказание. Ничего не имеет значения. Я знаю, что это правда. — Тогда почему? Хаус пожимает плечами. — Потому что я могу ошибаться. — Хаус, — Уилсон анализирует его, и он точно опоздает в церковь, и Уилсон наверняка потащит его обратно в Мэйфилд за диагнозом обсессивно-компульсивного расстройства и новыми таблетками. Но Уилсон лишь тянется в шкаф за чистой рубашкой. — Разреши мне пойти с тобой.

***

— Значит я должен просто принять то, что всё на свете — Божий промысел? Черепашку вымирающего вида на дороге сбивает машина, это план Бога? Парень в моём классе со смертельным заболеванием, он проживёт лет до двадцати пяти, если повезёт, это тоже план? Я донимаю вас после воскресной службы, это тоже план? — Ты не донимаешь меня, Грег. У тебя много вопросов. — А у вас не очень-то много ответов. — А я никогда и не обещал, что они у меня будут. — Томас пожимает плечами, — И я верю, что наш разговор тоже Божий промысел, пусть ты и не веришь в это. Я верю, что он хочет, чтобы мы получше узнали друг друга. — Грег уверен, что он знает, что они оба ходят вокруг да около признания, которое оба слишком боятся сделать, — Ты же понимаешь, что хорошие события тоже Божий промысел? Каждый раз, когда кто-то заставляет тебя чувствовать себя особенным. Каждый раз, когда ты любишь кого-то, или когда кто-то любит тебя. Каждый твой успех. Если уж винить Бога во всех невзгодах, то и все радости стоит приписывать ему. — А если я ничего не хочу ему приписывать? — Это твой выбор.

***

Хаус решает сделать Уилсону предложение вечером пятницы. Ранний сентябрь — идеальная погода для поездки на мотоцикле, после которой его ждёт дома шаббатный ужин и Джим. — Я уже начал бояться, что ты не успеешь до захода солнца. — окна открыты, вечерние птицы поют, цикады стрекочут, и закатное небо окрашивается в розовый. — Собираешься зажигать шаббатные свечи? Традиционно это задача женщины. И что это говорит о тебе? — Что моя жена не знает правильных благословений? — О, поверь, я знаю благословения. — Докажи. — Уилсон протягивает ему коробок спичек. Хаус мешкает секунду и сдаётся. — Хорошо, я не знаю благословений. И считаю своим долгом заметить, что ритуализм это глупость, традиции это глупость, и я найду способ поиздеваться над тобой за это. — Слова истинного последователя Христа. — Сказал человек из народа, его распявшего. — Умно. Мне продолжать, или ты ещё что-то хотел добавить? — Продолжай на здоровье, жидовская твоя душа. Уилсон зажигает свечи и закрывает глаза, твёрдым, но не громким голосом произнося молитву на идише. Солнечный свет, пробивающийся в окно, путается в его волосах, окрашивая каштановые пряди с проблеском серебра в золотой цвет. Он никогда не был так красив, как сейчас, и Хаус смотрит на него, как на самое прекрасное божество во вселенной. Когда Уилсон опускает руки и открывает глаза, Хаус стоит перед ним на коленях в мягком свете свечи. Уилсон в замешательстве. — Не думал, что тебя так возбуждают мои проявления глупого ритуализма. — Я хочу выйти за тебя, — хрипит Хаус, — Я хочу быть твоим мужем. Он обнажает душу, открывает себя с самой уязвимой стороны, отметая в сторону все шутки, актёрства и колкости, и всё, чего он хочет, это слиться воедино, чтобы весь мир видел, что они принадлежат друг другу. Что они связаны обещаниями и любовью глубже реки Иордан. Уилсон берёт его лицо в свои руки. — Да. Боже, Хаус, да, конечно да… встань пожалуйста, ты повредишь ноги. Он обнимает его так крепко, что Хаусу кажется, что сломанные части внутри него наконец-то склеиваются вместе. Они прячут лица в шеях друг друга, прячась от всего окружающего мира, от всего, что не освещает огонь свечей.

***

— Значит, если я сделал что-то хорошо, то моей заслуги в этом нет, но если я где-то лажаю, то я грешник? — Конечно же нет, Грег. Ты лукавишь. Перестань всё так сильно упрощать. Иногда всё получается, а иногда всё идет не так, как мы хотели. А иногда бывает так, что граница плохого и хорошего намного более размыта, чем ты думаешь. Бог будет с тобой на протяжении всего пути, если ты этого пожелаешь.

***

Офис Пола забит всякой мелочью, но чист. Хаус находит его за письменным столом перелистывающим календарь и что-то печатающим на компьютере, и Пол обращает на него внимание только тогда, когда Хаус громко стучит тростью по полу. Он снимает очки для чтения и лучезарно улыбается. — Грег! — он подскакивает с места, — Что привело тебя сюда в субботу? Хаус осматривать офис, не способный смотреть ему в глаза, боясь отказа. Его просьба долго сдавливает ему горло, прежде чем вырваться наружу. — Мы с Уилсоном планируем пожениться. — Поздравляю, друг мой. Я рад за вас. Он надеялся, что Пол поймёт намёк с первой попытки. Хаус пытается подобрать слова. — Мы… Я… Можно узнать о венчаниях у вас в церкви? Пожалуйста. Пол наклоняет голову в бок в недоумении. — Это тоже часть договора? — Говорил же, я не читал мелкий шрифт. — До сих пор? — замечая неловкую тишину, Пол опускает вопрос. — Ты уверен, что Джеймсу будет комфортно венчаться в церкви? Может, лучше синагога? Я уверен, что Раввин Сара будет счастлива помочь… — Мы хотим здесь. Пол вздыхает. — Грег, мне жаль. Хаус таращится на него в ответ на отказ. — Дженни и Тэмми тут поженились в том месяце! — Не в этом дело. — Что, думаете, я не могу выйти за иудея? Я уверен, что Эстер будет очень рада это слышать. — Грег, прошу тебя. — с трудом Хаус закрывает рот и слушает, что же ему так рвётся объяснить Пол. — Церковь тоже подчиняется законам. Чтобы венчаться в часовне, минимум один из супругов должен быть крещёным членом церкви. Ни ты, ни Джеймс таковыми не являетесь. Я буду счастлив провести церемонию в любом месте на ваш выбор, но я не могу сделать это здесь. Правила устанавливает церковный совет, и их почти невозможно обойти. Это не в моей власти. Мне жаль. — Я хожу к вам полтора года! — Я знаю. И знаю, что твоё сердце чисто. Если бы я принимал решение, я бы согласился. — А кто тогда принимает решение? Бог? Он сам прописал это в договоре? — Не каждый закон церкви предписан Богом. Я бы даже сказал что большая часть к нему не относится. — Пол садится обратно в своё кресло. — Если ты хочешь, чтобы я провёл церемонию в другом месте, пожалуйста, сообщи мне. Я освобожу для вас расписание. Хаус стискивает зубы. Ответ очевиден. Он понимает его. Ему нужно уходить. Но он не уходит. — Если мы хотим провести её здесь, что для этого нужно сделать? — Один из вас должен принять крещение и стать официальным членом паствы. Это бесплатно и несложно. — Только один из нас? Не оба? — Только один. — он делает паузу. — Грег, ты рассматриваешь этот вариант? Нет! Это глупость, все ваши правила бессмысленны, моя сделка с пустотой глупая, и каждый раз, когда я захожу в это треклятое место, я делаю это на потеху кучке идиотов. — Я не знаю. Вечером он сообщает новости Уилсону за ужином. — Нам придётся жениться в синагоге. Церковь отказывается. — он говорит об этом будничным тоном, будто это совсем не важно, будто он сообщает Уилсону, что завтра будет дождь. — Почему? Тех девушек месяц назад они поженили. — Ага. Дженни крещёная. Я нет. Уилсон смотрит на него в недоумении. — Твои родители не крестили тебя при рождении? Разве это не обязательное событие для вас? — Не для протестантов. Младенцев крестят католики. Протестанты хотят, чтобы крещение было добровольным. Свобода воли, все дела. Я никогда не соглашался. В основном, чтобы побесить папашу. Он всегда злился, когда кто-то спрашивал его, почему я до сих пор не крещёный. — Я искренне задаюсь вопросом, как он пережил твой подростковый период. — Сам без понятия. — Хаус делает глоток воды, чувствуя, как пересохло его горло. — Обвенчаемся в синагоге, делов-то. А если Раввин Сара решит, что для начала мне нужно обрезание, то пойдём в ЗАГС, как нормальные атеисты. — Но ты хотел обвенчаться в церкви. — Ты меня вообще слушаешь? — Да, но я просто говорю, что если крещение так важно, то почему бы тебе не сделать это? — Я не могу. Я не верю в бога. Уилсон вздыхает и встаёт, чтобы собрать пустые тарелки. Хаус следует за ним к раковине и занимает своё привычное место, где он вытирает посуду полотенцем — единственное, что Уилсон разрешает ему делать, потому что всё моет посуду он из рук вон плохо. — Какая разница, во что ты веришь? Ты ходишь в эту церковь каждую неделю. Ты знаешь всех этих людей по именам, а они знают тебя. Ты ходишь на их встречи, а они звонят нам и спрашивают, как у нас дела, потому что им не плевать на тебя. Ты часть коммуны. Иисус, Бог и кто-либо ещё тут не важны. — Ты и правда ничего не знаешь о христианстве. — Твоими стараниями я достаточно узнал за последние годы, козлина. — за последнее Уилсон получает полотенцем по затылку. — Я не верю в Бога. Но я всё равно иногда хожу в синагогу. Меньшим евреем это меня не делает. — Это не то же… — Я знаю, что это не то же самое, но всё равно близко. Ты видишь ценность в сообществе, а не в Боге. А во что ты веришь — не так важно. Хаус стихает. Сама процедура крещения ему претит, как ложная и мифическая. Но он смотрит на Уилсона, стоящего с закатанными рукавами в мыльной воде по локоть и отскребающего жир с тарелок, и понимает, что в нём нет ничего мифического: Уилсон настоящий, тёплый, живой, и Хаус будет молиться ему до последнего дня своей жизни. Он хочет вступить в этот брак чистым, принять своё спасение, своего мужа оживлённым и обновлённым их священной любовью. Позвонить Полу оказалось проще, чем он ожидал. — Я хочу принять крещение. — Ты решил таки, что это часть договора? — Нет. Я просто хочу. Хаус успевает пожалеть о том, что сказал это, слыша улыбку в голосе Пола. — Увидимся в воскресенье, Грег.

***

— Почему ты до сих пор не крещён? — Я во всё это не верю. Это глупость. Бога нет, и вся эта чушь про то, что он послал своего сына, чтобы он страдал и умер для искупления грехов человечества, ещё глупее. Он мог бы и без этого избавить всех от грехов, он же всесильный! Вам всем просто нравится эта дикая история с кучей крови и страданий, вот и всё. — Томас смотрит на него с прищуром, изучая, будто под микроскопом, и Грег неуютно ёрзает под его пристальным взглядом, — Вы не собираетесь снова сказать, что на всё промысел Божий, и что у него есть план? — Мне не нужно. Я уже научил тебя этому, остальные пробелы ты способен заполнить сам. Может, есть другая причина, почему ты не хочешь, чтобы тебя крестили? Мальчик вздрагивает. — Мне не нравится, когда мою голову погружают под воду. — Почему? — Напоминает об отце.

***

Вода в пруду тёплая, когда Хаус, ковыляя, заходит в него. От неё не чувствуется знакомой обжигающей боли ледяной ванны. Пол ждёт его в центре. Тёплая вода обволакивает его бедро, смягчая боль, позволяя двигаться без препятствий. Он окидывает взглядом паству, фокусируясь на Уилсоне в первом ряду. Он хитро улыбается ему, и Хаус отвечает тем же. Рядом с Уилсоном сидит Эстер, иногда наклоняется и шепчет что-то в его ухо, а затем обнимает и по-матерински целует в щёку. Хаус неловко обращается к Полу. — Если хотите сотворить какое-то чудо с моей ногой, сейчас самое время. — Сегодня никаких чудес, Грег, кроме чуда, которое мы делим с Христом. — в груди Хауса закипает тревога. — Ты в порядке, Грег? — В норме. Давайте скорее. — Не думаю, что эти слова Иисус сказал Иоанну Крестителю. — Я сейчас выйду из этого пруда. — Ну что же ты, мы всё равно уже оба промокли. — он прочищает горло и обращается к прихожанам. — Сегодня мы празднуем крещение и воскрешение духа брата нашего Грегори. Последние два года он прошёл огромный путь в своей вере, и сейчас он готов принять три священных благословения: прощение, спасение и вечную жизнь. Когда Пол тянется к его лицу, Хаус дёргается, и по его позвоночнику пробегает холодок. Пол мягко гладит его по затылку. — Эй. Я не буду закрывать тебе рот или нос. — он успокаивающе шепчет, и Хаус задумывается о том, как много раз он это делал, как много людей боялись нырять, как быстро он способен разглядеть признаки паники в его глазах и напряжённых мышцах. — Ты готов? — Да. — Ты дитя Господа, созданное по его подобию, глубоко любимое и бесценное в его глазах. Быстрым движением Пол опускает его голову под воду и тут же поднимает, держа за плечи. — Поздравляю, сын мой. — его сердце стучит в ушах, но он отдалённо слышит гул паствы, — Крещёный во имя отца, сына и святого духа. Пол выводит его из пруда и протягивает полотенце, продолжая молитву вслух. Уилсон встречает его с сухой одеждой и помогает вытереть волосы. Хаус смотрит на него и видит в его глазах твёрдую уверенность и гордость. Он целует его на глазах у всех, сжимая в кулаках рубашку на его груди, и возможно ему стоило подождать до свадьбы, но он не может, только не теперь, когда Уилсон полностью его, и их молитвы были услышаны. За его спиной усмехается Пол. — Кажется наступил подходящий момент сообщить вам о том, что Грег и Джеймс объявили о своей помолвке. Свадьба скоро пройдёт здесь. Мы разошлём приглашения с деталями после, чтобы отпраздновать вместе.

***

— Ты сегодня задал мне много хороших вопросов. Можно и я задам тебе один? — Смотря какой вопрос. — Умница. Весь в свою мать. — волосы за затылке Грега встают дыбом, — Почему ты здесь, задаёшь мне все эти вопросы? Тебя послушать, так ничего не имеет значения, я не важен, мои ответы тебе не важны, и ты сидишь здесь один, заставляешь своих родителей ждать тебя. И задаёшь вопросы, на которые уверен, что уже знаешь ответы. Но ты всё равно здесь. Почему? Грег медлит с ответом. — Вы знаете, почему, — мнётся он. — Знаю ли? Грег знает, что Бога нет, и никакого плана тоже нет, потому что если этот момент был предначертан судьбой, на фоне бы звучали фанфары и медные трубы. Вместо этого они смотрят друг на друга, оба слишком напуганные, чтобы сказать правду, выдуманную или предполагаемую. В Библии говорится и о мудрости стариков, и чистоте детей, но здесь они оба оказались в тупике. — Спокойной ночи, отец Томас. — Спокойной ночи, Грег.

***

День свадьбы наступает скоро. Перед алтарём установлена хупа. Галстук Хауса душит его. Никогда прежде он не был так рад этому давлению, как в момент, когда Уилсон присоединяется к нему у входа. — Если бог есть, — начинает Уилсон, — один из нас обратится в шар из пламени, когда я наступлю на бокал. Надеюсь, камеры работают. — У тебя всё ещё страховка на случай смерти, не так ли? — Уилсон игриво толкает его в плечо. Хаус мотает головой, поправляя галстук-бабочку Уилсона. — Бога нет. — Ты уверен? Хаус думает. На фоне пианино играет «Эрев Шель Шошаним». Он осматривает гостей, ожидающих процессии. Большая часть прихожан здесь. Его мать, отец Томас, родители и братья Уилсона сидят спереди. За ними — Чейз, Тауб, Пак и Форман. Форман оставляет пустым один стул рядом с собой, и если Бог есть, в его сердце таится злость, потому что на этом стуле должен улыбаться родной человек. — Уверен. — отвечает Хаус. Вселенная пуста и бессмысленна, и такая жизнь его устраивает. Его парадная трость сверкает на солнце. Уилсон светится и сплетает их руки с такой силой, что трость ему бы и не понадобилась, чтобы дойти до алтаря. — Кроме того, на которого я смотрю прямо сейчас. — Оставь это на брачную ночь. — смеётся Уилсон, будто Хаус говорит это не серьёзно, и Хаус смеётся в ответ. — Тогда зачем всё это? Хаус пожимает плечами. — Выполняю обещание. — они делают первый шаг навстречу Полу, который уже ждёт их на сцене. — Тот другой парень ставит жёсткие условия. — Ты же сказал, что нет никакого другого парня. — И именно поэтому он мудак. Все смотрят, как они обмениваются колкостями посреди своей свадьбы, и ни Хаус, ни Уилсон не променяли бы это ни на что. Джим держит себя в руках до момента, когда приходит время наступить на стеклянный бокал, после чего он бросается в руки Хаусу с громким всхлипом под звук бьющегося стекла. Вечер продолжается танцами и музыкой, и Уилсон начинает зевать. Его мать приглашает его на ещё один танец матери и сына, и Хаус отпускает его в её цепкие когти. Она была на его свадьбах трижды, но она улыбается всё так же широко и в четвёртый раз. Залюбовавшись на них, Хаус не замечает подошедшего к нему Томаса, пока тот не здоровается. — Привет, мальчик мой. — Спасибо, что пришли. — Это ради твоей мамы. Ну и ради тебя, наверное. Хаус мнётся. — Уилсон сделал тест ДНК. Мы ошиблись. — Я знаю. — Она сказала? Томас пожимает плечами. — Дедукция. Но знаешь, сынок… я надеялся, что это будет правдой. Для нас обоих. Хаус медленно кивает. — Я тоже. Где-то перед ними Уилсон и его мама подходят к матери Хауса, и Джеймс приглашает и её на танец. Музыка окружает зал, и молчание не кажется неловким. Но Томас говорит снова. — Ты нашёл ответы на свои вопросы? — Часть из них. — Я бы хотел послушать твои ответы. Если ты не против поделиться. Хаус усмехается. — Теперь вы будете у меня спрашивать? Томас улыбается. — Грег, у меня есть вопросы на счёт Бога. Перед ними Уилсон кружится и смеётся, и мать Хауса улыбается так широко и искренне, как никогда не улыбалась. — Всё, что мне нужно знать, прямо передо мной. Томас довольно вздыхает. — В этом, мальчик мой, я с тобой согласен. Мазел Тов, сынок. Они поднимают бокалы и пьют. И Грегори Хаус чувствует, как его сердце наполняется счастьем.