Семь шагов за гранью

      С наступлением сумерек Стивен чувствует себя хуже. Или лучше? По-другому.       Всё шло хорошо в первой половине дня — особенно, конечно, Фил Декарт.       О, Фил Декарт. Он даже чуть-чуть поговорил со Стивеном. И дал почувствовать, что… Что, может быть, у них есть нечто общее. Его слова о матери.       Может быть, Стивен болен? Он оглядывает себя в зеркале в маленькой гостевой ванной, которой пользуется в последнее время. (Потому что в основной ванной слишком светло и слишком много маминых вещей.) Убирает лезущие на глаза отросшие каштановые волосы, разглядывает лоб, оттягивает веко вниз, скалит зубы. Может быть, с зубами что-то? Они как будто какие-то чужие. Нет, это просто так кажется. Из-за освещения.       Стивен медленно поднимается наверх, в свою мансардную комнату. Нужно немного полежать. Сумрак сгущается слишком быстро. Я, наверное, просто теряю созна…              Мелисса на цыпочках заходит в комнату сына. Стивен лежит на своей кровати, глаза невидяще уставились в потолок, дыхание тяжёлое. И это странное ощущение, будто света не хватает…       …в ту ночь, когда Виктор впервые напугал её. Было слишком темно, все лампочки светили так, будто были догорающими свечами, а он тогда завыл.       Это сомнамбулизм.       Мелисса осторожно привязывает запястья Стивена к спинке кровати. Полосы ткани из старых простыней. Они его не поранят. Как же хочется, чтобы это всё кончилось, кончилось, кончилось!..       Она знала, что шептали за её спиной. Будто Виктор её бьёт. Изменяет ей. Но это было не так. Просто он иногда брыкался… Почему она думала, что это минует её ребёнка? Отравленные гены, ведьмовство.              — Чёрная луна.              Мелисса вздрагивает и затравленно озирается. С тех пор, как это начало происходить с её собственным сыном, ей слишком страшно. Она немного пила. Совсем чуть-чуть.       Кто сказал только что? Кто произнёс слова?       Стивен смотрит на неё широко распахнутыми глазами и ухмыляется. Зубы слишком острые и…       Его радужки жёлтого цвета.              — Я сейчас, сынок, — бормочет Мелисса, суетясь (он выберется, она плохо затянула узлы, но теперь не смеет их поправить). — Уже ухожу… отдыхай…       Мелисса пятится из комнаты под немигающим сумасшедшим взглядом сына.       Бежать? Он пойдёт за ней. Все узнают.       Тихо. Может быть, показалось. Успокойся, Мел. Он ещё так юн. Он почти мальчик. Это пройдёт. Придётся отвезти его в клинику Св. Елизаветы. Всё пройдёт. Она скажет, что он… слишком артистичный. Беспокоится. Так тонко чувствует…              Сверху доносится приглушённый стенами вой.              

*

             Пальцы Мелиссы Шварц нащупывают пачку сигарет и зажигалку. Эта пачка — Мелисса купила её несколько лет назад — оставлена на полочке в кладовке, в дальнем углу, за банкой с краской. Почти полная, не хватает всего четырёх сигарет: Мелисса редко курит. Только тогда, когда точно знает, что её никто не увидит и когда понимает, что ей сейчас не хватает именно сигареты. Виктор отучил её когда-то, он не любил табачный дым и вкус.       У Виктора временами очень странно менялось восприятие окружающего мира — обострялось до ненормальности. «Мел, в подвале скребётся крыса». «Мел, не надо сегодня душиться, ты и так хорошо пахнешь». «Мел, это мясо лежало в нехорошем месте, не стоит его покупать».       Мелисса Шварц стоит в тёмной кладовке. Отбить запах. Нужно сперва отбить запах… Вот она, почти полная бутылочка с разбавителем… Жидкость струится по коже, Мелисса зажмуривается. Вывернутая логика поступка не смущает её.       Скоро Мелисса снова выйдет на свет — и всё вернётся на свои прежние места, жизнь снова станет понятной. Но в такие моменты, как этот, ей не хочется даже думать о мире за пределами спасительных стен крошечного помещения, в котором она находится. Не такое маленькое, как гроб, но…       «Конечно, Мел, я знаю, где ты обычно прячешься, но я никогда не подам вида, что знаю, чтобы не пугать тебя». Это Виктор тоже мог бы сказать. Но он и так пугал её, даже без подобных фраз.       И любил тоже.       Дом тих. Стивена не слышно. Или приступ прошёл, или Стивен каким-то образом сумел освободиться. На что она надеялась? Достаточно ли крепко он был привязан на этот раз? Может быть, она хотела, чтобы он ушёл, как ушёл когда-то Виктор?       Мелисса глубоко вдыхает, но не чувствует запаха табака, один ацетон. Воздух вокруг какой-то липкий. Она вставляет сигарету в рот и щёлкает зажигалкой.       Одного щелчка оказывается достаточно: вылетевшая искра, словно намагниченная, стремится к тонкому слою ацетона, покрывающему кожу и одежду Мелиссы, вступает в реакцию, несётся жаркой волной… Миг — и причёска Мелиссы Шварц объята пламенем. Второй миг — загорается её платье.       Зажигалка и сигарета летят вниз, лицо Мелиссы искажается, выпуская дикий беззвучный крик (хотя она пока не поняла, что происходит) — потому что она до сих пор боится издать хоть какой-нибудь звук, боится, что Стивен просто караулит её под дверью.       Боится, что Стивен убьёт её.       Или это был Виктор?       Огонь трещит в химической завивке, превращая её в пепел, жрёт и рвёт платье, перекидывается на старые рабочие халаты, висящие на стене, на сами стены, на полки, кружит Мелиссу в жестоком голодном вихре.       Гори, ведьма, гори.       Чёрная луна встаёт.              

*

             За несколько мгновений до этого Стивен вылетает из своего мансардного окна, минуя человеческие способы, которые он обычно использует. Прыжок — и всё, газон мягко пружинит под его руками, ногами, под всеми этими, которые как-то называются, но как? Ха-ха!       Этот бег нравится Стивену больше. Этот — более свободный, лёгкий, органичный; мир несётся мимо, превращаясь в единое слитное пятно, но каждый атом в нём при этом парит отдельно. Это — бег олимпийских чемпионов, рекордсменов мира, гениев лёгкой атлетики.       Это не человеческий бег.       Стивен стрелой проносится по всем известным (не имеющим в данный момент никакого значения) дорогам окраин городка, вырывается из цепкой паутины проложенных администрацией улиц, выпрыгивает на Поистине Свободное Пространство. Огромная Луна закрывает полнеба.