Семь шагов за гранью

Жизнь Келли после возвращения в Нью-Амстердам довольно долго шла словно бы окольным путём; как будто, обходя знакомые места по периферии, Келли видел крыши, сады и шпили под другим углом, с другого ракурса, одновременно узнавая и не узнавая их. Все — кроме Энди — считали, что он надолго уезжал по семейным делам, Энди и, вроде бы, Макс припоминали, что всё было не совсем так. Сам Келли ни в чём не был уверен. Однажды он проснулся в квартире Макса и Энди, как будто так и надо было. Он позвонил Диане и узнал, что она переехала к Кейт Вамп. А ещё — что они никогда не жили вместе: Диана снимала квартиру с какой-то своей подругой, а где жил Келли… …этого сам Келли не помнил. И никто толком не знал. Неопределённое «ну-у-у, я думал, ты живёшь там-то» или «разве ты не снимал там-то?» или «мне казалось, что ты был здесь с самого начала» или «ты что, шутишь?»… Только вот — что бы могло это всё означать? И что именно следовало считать началом? Существовали и другие беспокоящие вещи. Правда ли то, что «лента» — арт-объект возле Тонущей Леди — всегда была красного цвета? Или что водные такси всегда были оранжево-зелёными? Кроме того, были многочисленные эпизоды, так или иначе смущавшие своей несомненной реальностью — ибо происходили при свидетелях — и одновременно с этим слишком уж похожие на яркие сны. «Меня слишком долго здесь не было», — решил Келли в конце-концов. Быть может, виной тому были его долгие странствия по запасным путям, закулисным мирам, заброшенной киноплощадке жизни. Может быть, он и правда сошёл с ума и несколько месяцев прожил в своём собственном мире? В любом случае, реалии, с которыми он сталкивался теперь, временами — не каждый раз! — поражали его. Реалии эти накатывали, подобно морским волнам, на берег его прошлой жизни, сдвигали песчинки прожитого, знакомого, усвоенного, перемешивали их, утаскивали под воду, заменяли новыми частичками: пляж только казался всё тем же, на самом деле он менялся с каждой волной. Ещё аналогия — пустынные барханы или, может быть, зоны бесконечного льда и снега. Леса. Реки. Всё живое, что движется. Камни с их медленными химическими реакциями, кристаллы. Всё, всё вокруг: настоящее и существующее в памяти, воображении, снах. Весь мир. Но если это так — если принять то, что всё постоянно меняется, то как можно отличить одни изменения от других? Правильные от неправильных? Девушка по имени Колония Колорлайф-Руфин, мальчик-голем (или просто зомби? его плоть явно уже отслужила своё), альбинос в кресле-каталке в подвальном баре Зоны Виртуальности, знакомые окраины большого города — что из этого было реальным? Кто сможет дать гарантию, что герои его комиксов — это действительно только рисунки? Камиль сказал, чтобы Келли не парился, что они все так живут, на грани сумасшествия, что это как если попытаться понять, что такое Стена. В тот вечер, когда Келли услышал Камилевы слова, он очень хорошо понял их, и не только он: вся Максова квартирка гудела от голосов и музыки, все желали Максу отличного, прекрасного, великолепного, зашибенного тура, все были дружелюбны и безумны. Келли тогда в итоге оказался на крыше вместе с Еленой, и она тоже очень хорошо поняла то, как передал ей Келли слова Камиля, хотя и сказала, что он теперь больше похож на какого-нибудь Эммануэло или Димитрия, чем на Келли. Но, может быть, всё дело было в татуировке на его груди — трёхглавом волке, относительно которого Келли не помнил, когда и при каких обстоятельствах его набил. Когда на следующий день — кое-кто до сих пор спал в самых неожиданных местах квартирки — Келли разглядывал по установившейся привычке своё лицо в зеркале, он вдруг понял, с кем разговаривал накануне. Смутное чувство чего-то неправильного. Или наоборот чего-то правильного? Всё ещё не понимая, как к этому относиться, он вышел из ванной и прошёл по комнатам, рассматривая спящих. Её среди них не было, но, кажется, она и не собиралась оставаться. Если только это не было сном.

***

Энди поставил бутылку с водой и тарелку с бутербродами на столик, опустился на шезлонг, взял один из бутербродов и принялся жевать. — Келли, не забудь про бутеры, — с набитым ртом сказал он, — а то чайки опять налетят… — Угу, — откликнулся Келли, усиленно штрихуя очередной набросок. Энди улыбнулся, проглотил кусок и добавил: — Я серьёзно! Келли, не отрываясь от работы, покачал головой: — Погоди, сейчас… Чайки, обычно дежурящие на трубах и прочих возвышенностях, пока что делали вид, что бутерброды их не интересуют, но Энди очень хорошо знал, что это «пока» длится ровно до того момента, пока ты не зазеваешься, отвлёкшись на разговор или резкий звук снизу, с улицы или канала. В следующий момент «незаинтересованные» чайки превращаются в хлопающую крыльями и щёлкающую клювами массу, а вокруг шлёпаются белые кляксы помёта (засранцы гадят там же, где едят!). Вот поэтому для всех бутербродных тарелок существуют крышки, изобретение простое, но действенное: с глаз долой — из сердца вон. В том смысле, что если цели не видно, то её и не существует. Энди, покосившись на Келли, накрыл тарелку крышкой, взял бутылку и отпил воды. День сегодня для конца лета был вполне сносный — спасибо океаническому ветру и циклону. Келли сидел, низко склонившись над планшетом на своих коленях, и яростно и быстро что-то дорисовывал. Энди чуть вытянул шею, пытаясь рассмотреть рисунок — много чёрного, угловатые силуэты… — Ой! — охнул Энди, поднимая взгляд. Келли оторвался от работы, пытаясь сфокусироваться на окружающей обстановке, завертел головой и тоже охнул. На одной из ближайших труб, скользя по жести перепончатыми лапами и хлопая гигантскими крыльями для равновесия, расположилась огромная птица. — Это что, альбатрос? — хрипло прошептал Энди. — Н-не знаю… — Келли, не отводя взгляда, перелистнул страницу и принялся набрасывать удивительное создание. — Альбатросы, по-моему, другие какие-то… Голубые лапы; крылья — сизые с верхней стороны, белоснежные снизу; белоснежное брюхо и грудка, на грудке — как будто ожерелье из тёмного золота с контрастной чёрной окантовкой; сизая — выше «ожерелья» — шея, заканчивающаяся головой с тёмно-сизой шапочкой, белыми щекам, белой обводкой вокруг жёлтых глаз и мощным жёлтым клювом с ярко-алым кончиком. — Какая-то чайка-переросток… — пробормотал Келли. — Ничего себе «чайка»! Птица прекратила соскальзывать, найдя устойчивое положение, сложила крылья, приподнялась на лапах и, вытянув шею, издала громкий вопль, резкий, как пропущенный через усилитель звук ножа, скребущего стекло. Энди сморщился, Келли закусил губу. Птица чуть повернула голову, оглядывая молодых людей внимательным глазом, затем прокричала ещё раз, потеряла равновесие, забила крыльями, сорвалась с трубы и в несколько мощных движений взмыла вверх, быстро уменьшаясь по мере удаления в сторону залива. Несколько чаек — кажущихся карликами на фоне улетевшего гиганта — проклекотав, пустились следом. Остальные кинулись врассыпную, перемещаясь на соседние крыши, ссорясь из-за мест. — Эта птица… она… — начал Келли. — Она выступила в защиту моих бутербродов, — неуверенно произнёс Энди. Келли оглянулся и впервые встретился глазами с другом, оборвав того на полуслове. Резкий порыв влажного ветра вернул обоих в реальность: небо быстро заволакивалось тучами. — Похоже, гроза будет, — сказал Келли. Дождь налетел внезапно и стеной; вот его не было — а вот крышу заливает потоками воды, тяжёлые капли тарабанят по жести, а под ногами хлюпает. С канала раздался взвизг полицейской сирены, быстро удаляющейся куда-то вбок. Прижимая к груди каждый своё добро (Келли — альбом, карандаш и маркеры, Энди — тарелку с бутербродами (хвала крышке!) и бутылку воды), друзья на некоторое время замерли под крышей небольшой надстройки, которой заканчивалась лестница, ведущая из квартиры наверх. — Смотри! — воскликнул Келли. Огромная птица вернулась и кружила теперь над их домом, издавая резкие выкрики. Молодые люди заворожённо наблюдали за ней до тех пор, пока она, видимо, решив, что её долг исполнен, не исчезла снова, словно сметённая дождём и ветром. Только после этого они наконец спустились вниз. — Что рисовал? — поинтересовался Энди, когда они расположились в маленькой гостиной. — Да как обычно, что в голову приходит, — пожал плечами Келли. — Есть кое-какие идеи для небольшого графического рассказа, но я пока не совсем собрал всё в кучу. Он взял с каминной полки окаменевший грецкий орех и принялся играть с ним, едва ли замечая, чтó именно в его руках. Через долгую паузу Келли продолжил: — Знаешь, когда вот такой дождь, кажется, что миры находятся настолько рядом, что сливаются вместе, как потоки воды. В такие моменты я сам чувствую себя нарисованным и я хочу вернуться туда, но мне кажется, что это невозможно, что был только один шанс и что когда я буду там, я буду хотеть обратно. Говоря это, Келли чётко представлял себе иллюстрацию на развороте: комната с большим окном и две фигуры, сидящая и стоящая, всё в серых тонах и чуть-чуть оттенков оранжевого, персикового, телесного. Стоящая фигура — Келли — худая и угловатая, в рабочих штанах, заляпанных краской, и свободной рубахе, с ободком в длинных волосах, с небритым лицом. Сидящий — Энди — в оранжевых шортах и белой футболке, недавно вновь подстриженный и стильный даже в растрёпанном виде. Справа — стеллаж с книгами и камин, на каминной полке — фотографии в рамках, игрушечный крокодил, большая морская раковина, баночки с таблетками. Слева — диван (Энди сидит на нём), ближе к переднему плану журнальный столик, на нём стопка журналов (на самом верху — тот, с заголовком «ТАИНСТВЕННАЯ ДЖЕЙН») и пульты от игровой приставки. По центру комнаты — ковёр. Старая квартира Макса, коренного ньюамстердамца, которую он оставил им. Энди мог бы — и должен был бы — уехать с ним в тур, последние летние фестивали, но остался ради Келли. Или ради Макса. Или, может быть, ради себя. Энди взял в руки гитару и начал бездумно перебирать струны. Мелодия незаметно вылилась в аккорды песни «Дождь», и Келли улыбнулся, не оборачиваясь, всё так же глядя в окно на ливень, катая между пальцев лоснящийся от множества прикосновений орех: эта песня когда-то стала причиной их знакомства. Он услышал, как Энди тихонько, без слов мурлычет мотив себе под нос. Может быть, и правда стоит нарисовать эту сцену. Как раз не хватало только этой гитары в руках у Энди. Зажгли свет; дождь продолжал змеиться по стёклам, накрыв город сперва серой, а затем иссиня-чёрной завесой, кое-где подсвеченной размытыми бликами фонарей и кажущихся особенно ненадёжными сегодня разнообразными геометрическими фигурами окон. Келли склонился над рисовальным планшетом, на котором расположил свой альбом. Закончив нижний правый прямоугольник (он частенько делил страницу на девять секций, так ему проще было структурировать мысли и обозначать последовательность действий), Келли отодвинул планшет на расстояние вытянутой руки, вгляделся и нахмурился. Сюжет вырисовывался вполне определённый, но продолжать пока что было боязно. Снова возникло это чувство — будто рисунки только и ждут, что ты отвернёшься, и тогда начнут мало-помалу вылезать за рамки, сбегать, жить своей жизнью. Ощущение тайной, не подчиняющейся автору жизни было тем самым, от которого у Келли обычно мурашки бежали по коже при взгляде на работы Бориса Лэвелла. Словно все Лэвелловские фантазии — и самые невинные, и самые жуткие — где-то происходят по-настоящему. Как будто, вглядываясь в рисунки «Острова женщин» или «Золотого Дракона», и правда слышишь звуки волн, шум ветра, крики умирающих… Если отвести глаза и наблюдать за листом только самым краешком зрения… (Чёрные лапы действительно тянутся когтями? Лица действительно превращаются в зубастые морды? Луна действительно безумно скалится с неба?) Захлопнув альбом, Келли отложил планшет и подошёл к окну. Дождь лил как будто с удвоенной силой. Если так будет продолжаться, то через какое время, интересно, скроется под водой Тонущая Леди? Город перенесут дальше от океана, а нынешние дома — те, что ниже Замка Мэтисона — будут видны лишь во время отливов. В тёмном полупрозрачном оконном отражении Энди, определившись, наконец, с мелодией, коротко и напряжённо, с чувством, сыграл музыкальную фразу. Голова кивает в такт, глаза, нашедшие свою точку в пространстве, внимательно разглядывают открывшуюся при звуках музыки реальность, невидимую, но ощущаемую как присутствие. Рядом с ним засветился телефон. Прекратив играть, Энди глянул на экран, потянулся ответить. — Макс! — Ребята! Тут чёрт-те что творится! — Хотя ор Макса был слышен даже с того места, где стоял Келли, Энди включил громкую связь, и пошло-поехало — гул вечеринки на заднем плане, бух-бух-буханье музыки. — Ты где? — тут же, словно автоответчик, отозвался Энди, а Келли улыбнулся. Все эти «тыгде», «тыкак», без них никуда. Такая вот забота. Выстраивание реальности, протягивание связующих ниточек от человека к человеку. Ткань. — Празднуем завершение тура, всё, закончилось, завтра едем домой! Йу-хууу! Жаль, вас не было! Крики, визг. — Что у вас там? — Энди нахмурился. — Тут шабаш полный! Монстры атакуют! И, это… Просто конец тура, ребята! Тут «Дурные знамения» и все вообще! Привет! Ну давайте, до связи! Скоро буду! Не скучайте там! И… Звук падения чего-то тяжёлого, ещё больше визгов, смазанные басы и — тишина, словно оторвали кусок реальности, как обои, под которыми — только белый фон. — Макс? — Брови Энди собрались «домиком». — Макс? Алло? Алло? Энди сбросил звонок, набрал номер Макса, ещё и ещё раз. Нет ответа. — Может, мне попробовать? — Это уже был «автоответчик» Келли, дежурная фраза из тех, что вылетают помимо мыслей, сами по себе. — Попробуй. — Энди, не поднимая головы, строчил сообщение. Отправил. — «Не может быть доставлено», — пробормотал он под нос. — Похоже, связь вырубилась? — Или телефон. В лучшем случае. — Или его сожрал монстр, — закончил Келли. Энди не улыбнулся. Оба вдруг замерли, поймав отголосок ускользающего чувства, связанного с мотелем и туманом вокруг него (и с рисунками) а ещё — с поездкой далеко, из-за девчонки, которая… Келли тронул Энди за руку: — Энди. — Чувствуя, как пересохло в горле. — А если это мы опять куда-то… сдвинулись? Макс не может сейчас праздновать окончание тура, там временной пояс другой. У него ещё даже последний концерт не начался. Сперва они посмотрели на настенные часы. Потом Энди схватил телефон и проверил время на экране. Молча показал Келли. Куда-то делись пять часов. Некоторое время Энди не мог вымолвить ни слова. На него накатило острое чувство дежа вю, словно бы он, Энди, только что услышал звонок в дверь, и пошёл её открывать, и вот на пороге стоит Келли, которого он не видел уже очень давно, Келли снова с ним. Пропавшая телефонная связь… Штука со временем вообще не вписывалась никуда, хотя, конечно, они оба могли увлечься творчеством… Энди посмотрел на свою руку в руке Келли, она выглядела вполне реальной, а тут ещё дождь кончился и сквозь дыры в облаках проглянуло иссиня-чёрное, усеянное звёздами, небо. Где-то далеко пронзительно взвыла и допплеровски исчезла совсем уж вдали сирена на канале. Обычный вечер, не глубокая ночь и не утро вовсе. — Ты помнишь Бетси Ковальски? — спросил Келли. Энди повернул голову на голос. Глаза Келли казались тёмно-фиалковыми сейчас. — Бетси Ковальски? — (Наморщив лоб.) — Это которая… — Твоя однокурсница. Которую убили как раз перед Чёрной Луной. (Почему я сказал про Чёрную Луну? Келли бросил взгляд за окно, но луны не было видно.) Как будто всё нарисованное и написанное стремительно воплощалось сейчас, пол и стены ушли, оставив их наедине посреди тёмных вод, из которых непонятно, как выбираться, пропущенные часы возвращались, отматываясь, как киноплёнка. Стоп. Засветился экран телефона, который продолжал сжимать Энди. Сообщение от Макса: «Ну всё, последний концерт через 10 мин! Удачи мне!». «УДАЧИ!» — машинально набрал Энди в ответ. Пиктограмма изобразила улетающий самолётик — сообщение отправлено. Недавний звонок вытравлялся из памяти, истончался до невнятного воспоминания, жаме вю, вероятности, промелькнувшей мысли, которую Келли пытался удержать, но не мог, и она утекала туда же, куда утекали все прочие мысли — в прошлое, не предшествующее настоящему, в будущее, не последующее ему. Но дождя больше не было, небо, кристально-чёрно-синее, задымлённое огнями города, не показывало ни тучки, ни перьевого облачка, только колючки звёзд, словно гвóздики на полуночном шёлке. Растерянный Келли опустился на диван, раскрыл альбом и попробовал сосредоточиться на рисовании, но больше уже не получалось: рисунки явно жили собственной жизнью и не желали его вмешательства. Энди тоже больше не играл. — Пойду на крышу, — сказал он в пространство. Келли согласился. Они снова поднялись наверх. Здесь обзор был намного лучше, чем из окна, и на западе можно было различить тёмные горы дождевых туч — то ли прошедших, то ли ещё не подползших, непонятно. Келли опустил руку в карман и наткнулся на окаменелый орех.

***

Это был один из многочисленных случаев, которые с Келли происходили теперь — после возвращения — и каждый раз всё словно бы чуть сдвигалось, как будто подкручивая настройки за то время, что для Келли оказывалось потерянным. Не только он не узнавал реальность — реальность не узнавала его, норовила то притормозить, то ускориться, собиралась складками и закладывала крутые виражи, вполне успешно, впрочем, заглаживая все образующиеся помехи (но не совсем). Келли ощущал себя — да и был — инородным телом, занозой, упорно не желавшей ни выйти из ранки, ни благополучно раствориться. Бетси Ковальски могла бы рассказать ему о подобных ощущениях (она и рассказывала, только Келли в то время воспринимал всё с другой стороны, являясь частью функционирующего организма, а не тем, чем был сейчас). Не так давно он заметил, что у него, кажется, поменялся цвет глаз. Кажется, он раньше был каким-то другим. Келли не знал, с чем сравнить, потому что у него не осталось собственных фотографий. Всё, что было на телефоне, исчезло (если и правда было там раньше). Конечно, у Энди, Макса и прочих были фото с Келли, но всё некрупным планом, цвет глаз не разобрать, да и цвет волос вызывал вопросы, но он столько раз перекрашивался… И всё же, если твоё существование обусловлено только показаниями свидетелей, а собственная память о нём уж больно странная, то чему верить? Келли всматривался в отражение. Глаза (предположительно) раньше бывшие карими, теперь вылиняли в зелёный и устремились дальше, к голубому. Голубые глаза, это надо же! Он, вроде бы, помнил их карими. Его ли это лицо в зеркале? Татуировки казались знакомыми, а что до волос, то он просто слишком давно не стригся и не красил их. Энди с длинными волосами тоже странно выглядел, как будто не совсем Энди (хорошо, что он подстригся). А Макс всегда рыжий и длинноволосый, тут ничего не поменялось. Несмотря на все изменения — другой цвет глаз и волос, другие татуировки, даже рост чуть выше, чем был, — тело не казалось чужим, воспринималось удобным. Это было вполне Келлино тело. Параллельное, наверное, сохранная копия, версия «на всякий случай», который обычно не представляется. Сколько ещё могли продлиться разнообразные «притирки» к существующей реальности? Хорошо, хоть в сумасшедший дом его не отправили. Хотя, по-честному, Келли уже своё отбыл в сумасшедшем доме, правда, совсем не здесь (и вот очередной вопрос: где?).

***

— Мне нужно поговорить с Мистером Орехом, — твёрдо решил Келли. После вчерашнего ненастного вечера установилась ясная погода, хотя понятно, что ненадолго: осень на носу. Макс прислал сообщение, что всё в порядке, концерт прошёл ЗАШИБИСЬ, скоро сам прилетит обратно наикрутейшим эконом-классом. Как раз пока Макс находился в неопределённом вневременном пространстве всех пересекающих часовые пояса, у Келли и появилась мысль относительно Мистера Ореха. Мистер Орех — по мнению Келли — мог бы объяснить многое из того, что происходило сейчас с ним. Когда они встречались в последний раз (прошлогодние воспоминания ощущались мифически, эффектом Леннона), именно Мистер Орех завёл речь о мультиверсуме. Правда, в рамках того, как он видел обложку для своего следующего микстейпа в исполнении Келли, но всё равно. Говорил же. Даже упоминал каких-то, дескать, знакомых «странников по мирам». Келли рассчитал, что если случится разговор, он по-любому успеет к возвращению Макса и даже встретить его в аэропорту. Поэтому после завтрака Келли спустился вниз, взял лодку Макса и поплыл по каналу в район, где обитал таинственный эм-си, и в кармане у Келли при этом был окаменелый грецкий орех, при одном взгляде на который сразу становилось понятно: он видел и лучшие времена. Приятно было снова править лодкой (Келли не задумывался, где он научился этому), уворачиваться от встречных корабликов, слушать, как бьются о борта волны. Уровень воды здорово поднялся после ливня, по берегам частоколом стояли дедки и мальчишки с удочками, наглые чайки с пронзительным ором носились над самой водой. Помимо окаменелого ореха Келли захватил также альбом со вчерашними набросками, которые он собирался показать Мистеру Ореху. На собственный вопрос «зачем?» он сам же отвечал: мультиверсум. (Интересно, какой тут Мистер Орех, если вообще есть такой?) Оторвавшись на миг от собственных мыслей, Келли заметил, что перед и над ним летит, повторяя его курс, крупная морская птица. Та же самая, которую они видели перед дождём? Разнося вокруг бухающие танцевальные ритмы, сильно нагруженный студентами кораблик обогнал его лодку, волны разошлись к берегам, громко плюхая. Птица взмыла вверх и пропала. Пришвартовавшись у скользкого пирса, Келли осторожно выбрался сперва на мокрые доски, потом уже на нормальную мостовую, прошёл по узкой полоске набережной — дома здесь стояли почти вплотную к каналу — затем свернул в ещё более узкий переулок. Старая часть города, потемневший едва не до черноты кирпич, острые крыши, кое-где даже флюгеры. Тут легко потеряться, если не знать точного маршрута. В одном из этих домов жил Лавкрафт более ста лет назад. Писал тут про своих монстров из глубин. Ненадолго замерев в холодной тени, отбрасываемой высоким мрачным домом, Келли сориентировался наконец по знакомой, хотя изрядно затёртой вывеске, и взял нужное направление: пройти вглубь, вторая арка, чугунные ворота, сломанный кодовый замок… Кодовый замок убрали, вместо него был установлен домофон, совсем новенький, однако на одну из кнопок вызова кто-то уже успел налепить стикер со стилизованным мультяшным арахисовым стручком в наушниках. Келли ухмыльнулся и нажал на кнопку. Ему не ответили, но дверь, сопровождаемая резким звуковым сигналом, открылась, и Келли вошёл. В какой-то момент нахлынуло неприятное чувство неузнавания, жаме вю: он совершенно не помнил этот двор. Куда теперь? Запустив руку в карман, Келли сжал окаменевший орех и свернул наобум направо. Пусть будет так. За поворотом он увидел дверь и с облегчением выдохнул: она показалась ему знакомой. Рядом обнаружилась чёрная вывеска с надписью пляшущими радужными буквами «Арт-пространство НИЖНИЙ ГОРОД». Дверь была незаперта. Войдя внутрь, Келли увидел лестницу, ведущую вниз, и начал спускаться. Спускался он долго, с поворотами, несколько раз едва не повернул обратно, уговаривая себя пройти ещё чуть-чуть, и чувствуя себя при этом на редкость неуютно. Наконец лестница кончилась, зато начались коридоры. Достаточно широкие, чтобы в ряд свободно могло пройти человека четыре, со сводчатыми потолками; стены — и потолки тоже кое-где — были покрыты граффити так густо, что непонятно, из какого именно материала они сложены, то ли кирпич, то ли камень. Пол был выложен длинными листами железа, погромыхивающими под ногами, наверху, под изгибом потолка, были прилажены фонари. От основного коридора отходили ответвления, чуть менее широкие, а ещё были двери с названиями типа «Синий Бархат», «Пост 12», «Глиняный Король». Иные таблички Келли так и не смог прочитать, хотя очертания букв казались знакомыми. Людей не было видно, но ощущалось их присутствие — за дверями явно кипела скрытая жизнь, слышались отзвуки голосов и музыки, гудение и ритмы, приглушённые шорохи и индустриальные шумы. Келли надеялся, что он всё-таки найдёт Мистера Ореха, потому что это место выглядело так, словно Мистер Орех вполне может быть где-то здесь. В дальнем конце коридора открылась дверь, на пол и стену упал жёлтый параллелепипед света. Келли ускорил шаг. Девушка, стоя в дверях, что-то договаривала тому (или тем), кто остался внутри, увидела Келли, придержала дверь. — Ты сюда? Келли закивал, пробежал последние метры. — Спасибо. — Девушка в ответ улыбнулась, лицо как будто освещено закатом, откинула тёмные волосы, помахала рукой тем, кто внутри, развернулась и ушла. Келли заглянул в помещение. Довольно большое пространство, похожее на пустующий заводской цех, сквозь пыльные окна бил золотой свет, пылинки танцевали в воздухе. Привыкнув к освещению — сперва оно слишком ударило по глазам — разглядел ударную установку, усилители, синтезатор на подставке, наконец — фигуры, два силуэта с гитарами, чьи-то острые плечи над табуретом барабанщика, на пластике «бочки» надпись «Кармический Сид». — Ну давай, привет! — К нему уже подходил гитарист, высокий, в мешковатой одежде, на лице позвякивает пирсинг. Келли пожал руку. — «Змеи и треугольники» знаешь? Мы как раз сейчас репетируем. — Это которые «Копьеголовых»? — Ага. — Я Мистера Ореха ищу. Музыканты переглянулись. — Он скоро будет. Давай начнём пока. — Я не пою. — Да без разницы, как пойдёт. — Гитарист покрутил рукой в воздухе. Келли подошёл к микрофону. Он подумал о Максе, о его выступлениях, о том, как обычно пел эту песню Энди. Пожал плечами. В оригинале-то Саймон Перес её вообще кричит, можно и попробовать. Другое дело — это почему тут солнце во все окна, если они, вроде бы, под землёй? Общее ощущение — будто они оказались в кувшине, заполненном домашним лимонадом. Важности не было, поэтому Келли решил и вправду орать, как получится. Они исполнили «Змеи и треугольники», потом «Камни на твою могилу», потом «Тонущую Леди». Келли, воображая себя настоящим вокалистом настоящей хардкор-группы, драл горло от всей души и даже тряс головой во время проигрышей. «Кармический Сид» прекратили играть, и ровно в тот же момент дверь открылась, пропуская на точку Мистера Ореха. По крайней мере, кого-то очень похожего на Мистера Ореха. — Крутотенюшки! — сказал он, подходя к музыкантам и здороваясь со всеми за руку. Помедлил перед Келли, вглядываясь в него. — Это ты, что ли, так орал, будто тебя насилуют? Келли, изрядно охрипший, только кивнул, подхватил с пола чью-то бутылку с водой, отпил. Потом заставил себя произнести, чувствуя, насколько шершавым стало горло: — Мне с тобой поговорить надо. Я здесь случайно. Мистер Орех приподнял брови, добравшиеся почти до краешка капюшона. — Ну что, пойдём тогда. Музыканты ещё раз пожали им руки, пирсингованный гитарист, ухмыляясь, сообщил в пространство, что теперь знает, кого звать, если понадобится ор. — Лучше Макса Хэйсуорда, — пожал плечами Келли. — Вот он и орать, и читать, и петь умеет. А я художник. Расстались, вроде бы, друзьями. Прошли не в коридор, а через дверь в соседнее помещение, где Келли сразу же отошёл к окну — проверить, не обман ли это зрения. Они возвышались на несколько этажей над заливом, внизу были синие волны, толпились кораблики, сверху — голубое небо, подсвеченное золотыми лучами опускающегося солнца, между тем и этим мотались чайки. — Мне казалось, что я был в подвале, — пробормотал Келли, усаживаясь на дряхлый экс-барный табурет. Среди старых деревянных вывесок, украшавших стену, глаза выделили полудугу, с намалёванными голубой краской греческими буквами в белой обводке, по обе стороны от букв — кривоватые собачьи (волчьи?) головы, распахнувшие алые пасти. — Это новая, — проследив за взглядом, прокомментировал Мистер Орех. — Как раз сегодня привёз. — Откуда? — Каникали. Юго-запад, почти на границе. Ну, ездил-то не я. Мне её продали. Так ты о чём хотел поговорить? — Вопрос реальности. — Келли поёрзал на шатком табурете. — У меня то ли дежа вю, то ли жаме вю, то ли ещё что, но я как будто в другом месте и постоянный эффект Леннона. Мистер Орех потёр лоб. Он и правда казался ореховым на фоне белой (пусть и покрытой вывесками) стены. — Не могу вспомнить, где жил прежде, улицы кажутся не такими, ну и всё прочее. Это если кроме того, что я спускался в адов подвал, а оказался на пятом этаже. — Келли остановился, подождал какой-нибудь ещё реакции. В комнате было слишком светло, чтобы делиться потусторонним опытом (о котором он вообще никому, кроме Энди и — частично — Макса не рассказывал). — А кто была та девушка, которая вышла перед тем, как я зашёл? — наконец, продолжил Келли. Мистер Орех чуть расслабился. — Наверное, клавишница. Они подружек обычно не водят. — Выглядела знакомой. — Тёмные волосы, зелёные глаза? Аврора. Её Джордан посоветовала. Они поговорили об общих знакомых, Келли стало легче: они и правда существовали. — Эти вывески, — разошёлся Мистер Орех, — это новый концепт. Осколки Прежнего Мира, всё с заглавных букв. — А не банально? — Реалистично. Большинство — из городов-призраков. Свет постепенно рыжел, становился медным, как волосы Макса, который сейчас где-то в воздухе, летит, а, может быть, уже прилетел (но не факт). — Они у меня по точкам соответствия развешены, смотри, получается наглядная карта. Мистер Орех поднялся из своего низкого продавленного кресла, начал ходить вдоль стены, поясняя, подскакивая, как нелепая игрушка, — словно кто-то оживил одежду, заставил её двигаться, настолько по-настоящему мелким и тощим был этот тип, а ещё лысым (под капюшоном) и коричневым, как тоффи. Иногда Келли казалось, что и на вкус таким же сладким. Но он не пробовал. Осколки Прежнего Мира, внезапно понял Келли, это же было как раз то, за чем он пришёл, поэтому болтовню Мистера Ореха он слушал внимательно и даже с благодарностью. «Кармический Сид» снова раздались за стеной, на этот раз с клавишными вместе, а Келли обнаружил, что рассказывает историю про Олдер. В третьем лице, но тем не менее. И даже про сумасшедший дом и Бориса Лэвелла. И снова — десятки отвлечённых теорий от Мистера Ореха, которого было, наверное, не пробить ничем. Крепкий Орешек. Но вместе с тем — ощущение собственной нормальности. Посвёркивающие белки круглых Ореховских глаз, красные отблески заката, густеющая синева. В дверь постучали, и они попрощались с музыкантами, откуда-то взялась еда в одноразовых контейнерах, микроволновка, бумажные стаканчики с кофе. Обратно Келли вывели опять через другую дверь, несколько пролётов лестницы вниз, выход на маленький причал. Он понятия не имел, в каком районе города находится, поэтому просто назвал обратный адрес таксисту, Мистер Орех орал с удаляющегося крыльца, что непременно нужно будет замутить арт-проект и концептуальное — плесь! — одна из птиц нырнула в воду за рыбой, ветер унёс слова. Зажглись огни на лодках, Келли, качаясь на волнах, думал о том, что день, кажется, прошёл продуктивно, хотя он и забыл показать наброски (наверное, в следующий раз). В крепчающих сумерках город казался одновременно знакомым и чужим, всё как будто немного не дотягивало до совершенного сходства. Заметив отражение фонарей в воде, Келли поднял взгляд и с удивлением обнаружил Тонущую Леди — они проплывали совсем недалеко. Не ко времени он вспомнил, что оставил Максову лодку где-то в Лавкрафтовском квартале. Придётся потом искать. Один из каналов оказался перекрыт полицейскими катерами, пришлось плыть в обход. Таксист слушал регги, Келли сполз по сидению и смотрел снизу вверх на небо, как оно густеет, наливается индиговым. Они всё кружили, минуя берега с летними кафе, спускающиеся к воде террасы, встречные или попутные лодки. Келли знал, что счётчик тикает, но ему было всё равно, он давно уже не катался по каналам вот так — в положении медузы, следящей за небом. Было бы здорово съездить в Старый Амстердам. Там можно плыть в лодке над самим городом, разглядывая заросшие водорослями улицы. Дайверы-сталкеры до сих пор ныряют за артефактами, солнце бликует на крышах мелководья, кое-где торчат постепенно рассыпающиеся башни. Похоже на историю, которую он придумал когда-то, ещё подростком, правда, не про Старый, а про Новый Амстердам. Натикало довольно много, Келли расплатился безропотно, получил совет съездить к Стене, рассмеялся: — Да я, вообще-то, местный. (Не совсем правда, но сколько уже лет в Нью-Амсте? Он не знал.) Таксист что-то добродушно (щедрый улов) буркнул в ответ. Часы на башне показывали 23:23. Ну вот, опять. Когда Келли вернулся, в квартире всё ещё, хоть и приглушённо, играла музыка (комитетом жильцов разрешены вечеринки до десяти вечера), под потолком покручивали хвостиками разноцветные гелиевые шары, пол был усыпан конфетти и пеплом, на ковре разбросаны диванные подушки, бумажные тарелки с корками от пиццы, одноразовые стаканчики. Сладковатый запах дыма казался осязаемым — хоть собирай в банки и торгуй на праздниках. Энди, игнорируя всё это, спал на диване. Келли заглянул в спальню, так и есть — на кровати растянулся Макс в обнимку с Софией. София приподняла голову, Келли кивнул ей, она кивнула в ответ и снова придвинулась к Максу. Вернувшись в гостиную, Келли выключил колонку, потом, присев на диван, осторожно потрепал Энди за плечо. Тот приоткрыл один глаз, потом второй, всмотрелся, пытаясь сфокусироваться. Улыбнулся сонно, спросил: — Ты кто? — Келли. — Ощущая, будто сообщает кодовое слово, а не имя. — Ага. — Энди снова закрыл глаза и мирно засопел. Келли ушёл в маленькую спальню, чтобы собрать рюкзак, но все вещи оказались не его, а чьими-то чужими. Некоторое время Келли постоял в комнате, пытаясь осознать, что происходит: он чувствовал себя здесь чужим, то есть, не совсем, а как будто пришёл не в своё время, слишком рано, застал приготовления за кулисами и артистов без грима. Чуть погодя, стиснув зубы, взял рюкзак и сложил туда необходимый минимум вещей. Пусть даже чужих. Папка с рисунками была всё та же, с которой он ездил к Мистеру Ореху. Других папок не было. Келли накарябал записку про лодку, оставленную в Лавкрафтовском квартале, и прикрепил её на дверцу холодильника. Похоже, я так и не вернулся. Чья это была мысль? Но зато он, кажется, вспомнил, что ещё говорила ему та девушка, Елена, на крыше. Что он может приехать к ней в любое время, она не возражает. Она даже написала адрес. Келли проверил телефон. Ну да, вот он, всё так просто. Можно пройти пешком. Идти было недалеко. Днём Келли мог бы проделать путь по крышам, но по ночам калитки между секторами обычно запирались, так что пришлось спуститься вниз. Ночная вода билась о камень набережной с гулким звуком. Келли шагал вдоль каналов, стараясь держаться правой стороны улицы, поскольку — видимо, после долгой поездки на водном такси — продолжало казаться, будто его сносит влево. Он нашёл нужный дом, поразившись тому, насколько знакомым тот выглядит, и нажал на кнопку домофона. Тут же, словно автоматически, щёлкнул замок, и Келли скрылся в подъезде. Дверь квартиры открыла незнакомая девушка. Не снимая цепочки, выжидательно-настороженно смотрела на Келли изнутри. Он неуверенно улыбнулся: — Я к Елене. Мы, эээ… вроде бы, договаривались… — Елена уехала. — В смягчившемся взгляде появилось любопытство. Келли, приглядываясь к девушке, пытался понять, знает он её или нет. Невысокая, стройная, в футболке и шортах, длинные русые волосы чуть вьются, цвет глаз против света не разглядеть… За её спиной показалась подруга, и Келли выдохнул с облегчением, узнав клавишницу «Кармического Сида»: — Аврора! — О! — улыбнулась она, наморщила лоб, вспоминая. — Я тебя сегодня видела! Ты пробовался на вокалиста! — Я к Елене, — снова попытался объясниться Келли, но Аврора махнула рукой, приглашая его: — Заходи. Русоволосая девушка, распахнув дверь, отошла в сторону. Келли замялся, но Аврора, ухватив его за руку, с улыбкой втянула в квартиру. — Мы всё равно не спим… А мы как раз думали, куда ты делся, ребята говорят, у тебя классный скриминг! — Да ладно… — смутился Келли. Он оставил рюкзак в коридорчике возле дверей. Девушки проводили его на кухню, русоволосая начала заваривать чай, Аврора строгала бутерброды. Кухонные часы показывали 23:55. — Елена предупредила, что ты можешь зайти, — пояснила Аврора. — Она уехала как раз перед тобой. С холодильника, почти скрытого за наслоениями записок, флаеров и сувенирных магнитиков, за Келли наблюдали глаза трёхглавого волка. — У меня такой же, — кивнув в сторону магнита, сказал Келли. — На груди, под ключицами. Девушки прыснули. Келли улыбнулся в ответ, продолжая изучать археологические срезы. Чайка с голубыми лапами, котята, Лондон, Тонущая Дама, логотип Мистера Ореха, стимпанк-пара на тандеме, Каникали, рок-клуб «Провода», Амстердам, арт-пространство «НИЖНИЙ ГОРОД», мотель «Девять», Ктулху, «Кармический Сид», студенческая Лига гребцов, Спутник, ковбой на лошади, осенняя ярмарка, Диана Ущербной Луны, Олдер… Перед ним опустили тарелку с бутербродами и поставили кружку с крепким чаем. Келли посмотрел на еду, перевёл взгляд на девушек, устроившихся напротив. Зеленоглазая Аврора и русоволосая девушка с голубыми глазами. Интересно, как её зовут? Время остановилось. А потом Келли услышал её голос: — Бетси. Цифры на часах сменились нулями.