С душком

По дороге к ближайшей трансформаторной подстанции, привычному месту ночлега Турбо в херовые дни, Марат выложил всё, что знал, и даже больше. Идти ему всё равно было некуда, что только играло Валере на руку — останься он один, вскипевшие мысли попёрли бы из ушей. Пусть уж лезут естественным путём, через хайло. Что Кащей за Ералаша не базарил — факт. Выгоды врать об этом «Хадишке» нет. Надо обязательно сказать Вовану. И про всё остальное тоже… Блядь, ну как они не додумались собирать второй общак?! Ладно он, Турбо, не допёр, но Вова-то?! Давно ведь ясно всё было, сейчас хоть малёха б в запасе осталось… Придётся на чушпанов нажать, из дома тащить, а это значит — рассеиваться, по хуйне силы тратить, время терять… Хер проссышь, чё Кащей там мутит, но это точно ёбаный блицкриг. Щемить коммерсов ездят одним днём, а значит, старшаки вернутся завтра же. У Кащея есть связи с «севастопольскими», но, блядь, не такие, чтобы они их мощно опиздюлили и потом его не сдали. Сами мочить точно не будут — только через люберов, а те быстро карты вскроют. Ёбнуть Адидаса можно только тогда, когда он выйдет из дома. Не попрутся же они к нему в квартиру. Маратке тоже ссать не стоит — пока Адидас не сможет выползти, чтобы за него вписаться, ему ничто не грозит. А вот до Турбо дотянуться куда легче. Осознав это, Валерка рассмеялся. Он думал, что не может уже злиться больше, но тут его охватила такая ярость, что в глазах сразу заалело — будто их залила кровь, как если полоснуть ножом по лбу. И ведь в лицо ж кидать предъявы ему Кащей не будет. Это делается на сборах, а там всё быстро обернётся гасиловом даже без Адидаса. Правда, он потом может предъявить Вовану за беспредел в возрастах и зашкварить пол-улицы, но его и мочкануть могут, и загасить так, что не отплюётся. Никакие быки не помогут. Да и Адидас может не слиться, а масла в огонь подлить — скажет, что разрешил… — А не пизданёт? — Марат с опаской покосился на гудящие шкафы. — Если не будешь соваться, куда не надо. Всё как на улице. — Да лучше б на улице… Шучу я, чё ты сразу… А чё мы в подвал-то наш не пошли? И правда, хули не пошли-то. Там и тепло под трубами, и места больше, и воду слить можно — рожу умыть. А если с квартирных стояков сливать, то и целиком помыться тёпленькой — ночью жильцы не заметят. Но нет, машинально припёрся сюда — тупеет, видать, от гона. Как же не кстати сейчас тупеть… — Ну хочешь — иди. Если тебя кащеевские или «Хадишка» там похоронят, не жалуйся потом. Пацаны устроились на резиновых ковриках между шкафами. По низу тянуло холодом — не сырым, здоровым. — Ебать тут пыли, — Марат сразу закашлялся. В будке и правда никто не подметал, но по сравнению с домом Турбо здесь было куда чище. Во всяком случае, не имелось луж засохшего первача с запахом слюны от языка, пытающегося их слизать. Не было грязных тарелок и слоёв газет на них. Таких же грязных цветочных горшков, из которых она стала есть, когда извела газеты. Разворошенных коробок со старыми шмотками и туфлями — не все из них годились на обмен. Всего того, что он и рад бы убрать, если б она разрешала. — Смолить надо меньше. Хуль я-то не кашляю? Изнурённые, пацаны постарались вытянуть ноги и разметиться поудобнее. Так-то было уже вообще ни до хуя, хотелось закрыть зенки и сдохнуть, но мозг работал — вопреки всему, как он порой продолжает работать, когда вытекает на асфальт из черепа. Марат завёл волыну, что лучше быть чем угодно, лишь бы не блядским двором. Потом переключился на то, как в Афгане казнили предателей — типа «красный тюльпан» не сравнится. Вот уж яблочко от яблони… Валера его почти не слушал. Он размышлял о более пиздецовых вещах. Долгое время Турбо думал, что Кащей шкерится, чтобы публика не догнала о скрытых причинах своего послушания. Любому стрёмно чувствовать себя стриженой овцой. Но только сейчас он понял, что это не уровень Кощея — захотел бы, мог бы всех убедить, что лучше автора-омеги для «Универсама» ничего нет. Видно, нравится ему это — всех за нос водить. И чтоб дрочили по нему втихоря, а подкатывать срались. Турбо, правда, не знает точно, делает ли так кто-то ещё, но наверняка не он один настолько влип. Как там у Северного ихнего?.. «А сколько карты ни тасуй, в них крестей точно столечко, а сколько кости ни кидай — всё выпадает троечка…» Валера зажмурился, и на внутренней стороне его век заплясали воровские звёзды. Те самые, на которые так удобно закидывать наглые нетренированные ноги. Кривые звёзды, которые он рад отбить до сплошной черноты, до гнилья, до гангрены. Ёбаная чернота плясала перед глазами, мельтешила, искрилась — назло, хотя не могла этого по природе, по логике, по понятиям, в конце концов. Турбо кинулся на эту черноту и, не удержавшись, провалился внутрь. Ему снилось, как Кащей вещает что-то в хоккейной коробке, распинается, горячится — а Турбо хочется башку в сугроб по шею засунуть, чтобы мозги насквозь замёрзли — тогда, может, и станет чуть прохладнее. Только снег вокруг грязный и душный, как пыль, и спиртом воняет — впрочем, не от снега, нет, от бутылки в руке Кащея, и так зудит её в зад ему загнать, разбить там, чтобы афганцы и впрямь охуели. Хотя не похер ли тем, кто под ханкой… Проснувшись, Турбо с ужасом понял, почему его на самом деле принесло в будку, а не в подвал. Она была ближе к дому Кащея.