С душком

Турбо привычным жестом дёрнул подъездную дверь — даже при такой усталости ему было проще вырвать её, чем набирать код — и поднялся по лестнице на второй этаж. Сколько раз он жалел о том, что живёт так низко — мамкины собутыльники пролетали только два десятка ступеней: незаслуженно мало для них. Зато этаж Турбо, к его гордости, был самым расписным — потому что над этим постарался лично он и неисчислимое множество «универсамовских». На его памяти надписи и рисунки никогда не закрашивались. Дверь в квартиру, конечно, была открыта. Как же мать заебала с этим — при всём уличном весе Валера ни хуя не сможет сделать, если к ней придут, пока он в шараге, на деле, на сборах… Первое, что бросилось Турбо в глаза в прихожей — тонкие бело-розовые лоскуты. Из комнаты мамки доносился лязг ножниц. Кинувшись туда, Валерка увидел, что мать сидит на полу и сосредоточенно доканчивает абажур. Тот самый абажур из его комнаты, вид которого помогал ему спокойно засыпать много лет. — Ты чё делаешь?! Совсем охерела, что ли?! — Турбо пялил ошалелые глаза, застыв на месте. Отбирать ножницы не было уже никакого смысла. С ободка упал последний клочок. На нём переливалась половинка вышитого махрового тюльпана. Узорчатые линии, окружавшие цветок, больше никуда не вели, обрываясь в воздухе. Мать застыла и повернула голову на звук его голоса. На мятом лице проступила растерянность. Откуда-то с кухни потягивало алкогольной рвотой. — А я… — мать вновь взглянула на свои руки и повела глазами, оглядывая лоскуты. Она явно затруднялась сказать, что и зачем делает. Валерка испытал острое желание воткнуть ножницы ей в шею, испинать, сломать руки, и ужаснулся себе. Нет, он не батя, он никогда не будет её пиздить… Даже несмотря на то, что сама она пиздит их обоих куда чаще. — Ты нахуя это сделала-то?! — орать было бесполезно, но держать в себе — невозможно. Взгляд матери стал злее и осмысленнее. — Тебя не спросила! Пиздуй во двор! Шляешься целыми днями хуй где пойми! Ты не живёшь здесь, это мой дом, а не твой! Ты как с матерью разговариваешь?! Выродок! Уёбок! Турбо с грохотом пнул косяк и выбежал из комнаты. Дома он сегодня ночевать не сможет: надо бы куда-нибудь от греха… — Я же мать тебе! — резкий голос продолжал бомбить его зарядами бессвязной хуйни, но теперь в спину. — Ты матери своей ноги целовать должен! Ноги мыть и воду пить!.. Ты сам абажур порезал, ясно?! Сам! Турбо увидел, как, едва не задев его плечо, в коридор пролетели ножницы. В дальнейшее он не вслушивался — отключился специально, как умел это с детства. Хлопнув дверью, он понёсся вниз и, точно так же, как у подвала, столкнулся лицом к лицу с Маратом — еле успев затормозить. У того была подбита скула, а шарф где-то потерялся, но руки-ноги целы и голова на месте. Отлично. — Валер, — просипел он. Видно, тоже бежал, — про Ералаша пиздёж. А Кащей завтра готовит что-то. Пацаны видели: он в Ново-Савиновский и Кировский ездил, на Васильченко тоже, там у него везде кореша на «химии», а половину старшаков в Москву услал на Рижский. Может, чтобы не мешались, а может, чтоб их ёбнули там. И это, сейф его нараспашку стоит сейчас, пустой. Только что Самбо курсанул. Понеслось говно по трубам. Как всегда: на хую скачет Кащей, а допрыгались почему-то они. Догнав, что Кащей заходил в тренажёрку сразу после него, Турбо первым делом подумал не об общаке, стволах и другом добре, которое принято ныкать, а о том, какая картина могла открыться ему десятью минутами раньше. И вот хер знает, что бы тогда было… Промолчав, Турбо хлопнул Марата по плечу, ткнул кулаком кровящую скулу и поплёлся обратно в квартиру. — Ты куда?! — Никуда. Пойду дверь закрою. Да уж, в желании насрать «Универсаму» Кащей обошёл даже «Хадишку». Сами хороши — когда тебя пиздят разом в яйца и голову, надо яйца прикрывать сначала, а то ни яиц не будет, ни башки. Особенно если башка при этом в жопе.