Дьявол как-то сказал: я люблю тебя

      Она вздрагивает, когда Хельштром проводит бледно-розовым языком по ее щеке, собирая соленую влагу. Большим пальцем размазывает помаду на ее губах, смешанную с соленой горечью, и хрипло шепчет:       — Раздвинь ноги.       Его голос будто звучит извне.       — Я сказал, раздвинь ноги.       К горлу поступает ком, когда в абсолютной тишине, прерываемой ее всхлипами и его тяжелым дыханием, звенит пряжка ремня. Горячие руки пробираются под платье, нащупывая трусики. Хельштром тянет несопротивляющуюся девушку на себя, фиксируя на месте. Рывком стягивает трусики, разрывая в клочья, а затем широко разводит ее бедра так, что член упирается в нее снизу. Знакомая волна жара проходится по всему телу, оседая влажной пульсацией между ног. Она до крови кусает губы, пытаясь расслабиться, пока он резко входит в нее, сжимая бедра...

***

      За два месяца до...       Франция 1942 год.       Сегодня, пожалуй, самый счастливый день за последние месяцы. Ярмарка на пересечении двух улиц неподалеку от центра Парижа пестрит красками. Небольшой, отрезанный от главных улиц райончик выглядит совсем неприметно в обычные дни. Здесь тебе ни одного прохожего, никаких бездомных, ни даже бродячих собак, что вечно выворачивают мусорки. Но только не сегодня. Одна за одной здесь вырастают лавки, сбитые из самых простых досок и примитивных креплений, покрытых плотной серой тканью. Уличные торговцы, суетясь и гремя ящиками набитыми фруктами и хлебом, пытаются протиснуться сквозь толпы зевак. Люди здесь выглядят свободными и вполне счастливыми. Никто не тычет пальцем. Никто не шепчется за спиной. Никто не пытается прогнать чужаков, потерявших родину. И все это кажется чем-то нереальным.       По крайней мере, так хочется думать.       В этом хаосе и какофонии звуков хочется раствориться. Наверное, для одного дня это слишком: столько всплесков и импульсов, столько эмоций и искренней радости Виктория давно не видела. Будто на дворе не сорок второй год. Будто и не война вовсе. Здесь время остановилось, позволяя людям хоть на миг насладиться свободой и безмятежностью. Большой продавец хот-догов с розовыми щеками и длинными толстыми пальцами, сегодня необычайно щедр. Чай и кофе совершенно бесплатно. Да, именно так гласит вывеска, а точнее кусок картона, на его импровизированной палатке. Честно говоря, кофе подгорел немного. Но кого это волнует? Если добавить сахар и немного сухих сливок, вполне сносно.       Расплатившись за хот-дог, Виктория отошла в сторону, чтобы не задерживать очередь. Развернув бумажную обертку, она вдохнула кисло-сладкий аромат паприки, что витал в воздухе, раздражая вкусовые рецепторы. Сделав первый кусь, Виктория блаженно прикрыла глаза, наслаждаясь ярким вкусом. На самом деле ничего особенного: теплая булочка, поджаренная до хрустящей корочки, маринованный огурцы и сосиска, щедро политая горчицей и кетчупом.             — А ну, разойдись! — крикнул долговязый паренек, пробираясь сквозь толпу и подхватывая любезно врученный улыбчивым продавцом стаканчик бесплатного кофе.       — Парень, ты самый умный что-ли? — беззлобно спросил мужчина средних лет, наблюдая за развернувшийся картиной. Несмотря на доставленные неудобства, ни у кого и в мыслях не было прогнать паренька.       — Сейчас все кофе разберут! — подбоченился юноша. — А я, между прочим, ничем не хуже. Я совой стаканчик честно заслужил. Вот!       — Далеко пойдешь.       Под всеобщий смех паренек уселся прямо на тротуар, с видом победителя потягивая отвоеванный напиток.       Виктория улыбнулась, с аппетитом поглощая хот-дог. Сегодня она позволила себе отвлечься от беспокойных мыслей, тяжким грузом навалившемся на нее. Она обязательно разберется со всем этим. Только не сегодня.       Позади раздается рев мотора. Звуки тут же затихают. Черный Мерседес останавливается неподалеку, блокируя выход. Машина выглядит так, будто только что из салона. Начищенный до блеска корпус блестит под раскаленным солнцем. За ней останавливаются еще две машины, но куда проще.       — Немцы! — раздается шепот позади.       — Немцы! — уже более громко кричит парень в потертой рубахе.       — Какого черта они здесь делают?       — Может, кого-то ищут, — шепчет женщина с ребенком на руках.       — Кого здесь искать, — подал голос старик, — мы ничего не нарушаем.       Люди спешно покидают ярмарку, растворяясь в темных улочках, не желая попасть в не милость врагу. Никто не хотел получить пулю в лоб лишь потому, что солдатам сс захотелось пострелять. Здесь, в оккупированной Франции, немцы чувствовали себя хозяевами, расправляясь со всеми неугодными. Они не говорили. Ничего не объясняли. Они пришли в эту страну и объявили себя победителями. Всех несогласных отправили в тюрьмы или просто уничтожили.       Почуяв неладное, Виктория завернула остывший хот-дог в бумажный пакет, убирая тот в карман широких брюк. Горло сдавливает колючий спазм от той паники и напряжения, что витают в воздухе. Девушка отряхивает руки, силясь унять внезапную дрожь во всем теле, опасаясь быть пойманной. До слуха доносится грубая речь, адресованная какому-то бродяге в лохмотьях. Ни говоря ни слова, бедняга закрывает голову руками, готовый к удару, но этого не происходит. Вместо удара немец толкает бродягу прямо на тротуар, и тот, не удержав равновесие, падает на колени, раздирая ладони в кровь.       — Уходите отсюда! — командует солдат. — Веселье закончилось.       От внезапной сухости во рту Виктория нервно сглатывает, прислонившись к теплой стене, думая, как избежать подобной участи.Она совсем не похожа на француженку. И у этих ублюдков явно возникнут вопросы о ее происхождении.       Единственно верным решением было бежать. Однако есть вероятность получить пулю в лоб. Тряхнув головой, Виктория медленно выходит из укрытия, оценивая обстановку. Немцы были слишком заняты продавцом хот-догов, и, похоже, именно за этим они и явились.       Удостоверившись, что за ней не следят, Виктория решила вернуться в укрытие, чтобы пройти через узкую улочку, миновав немцев. Однако ее планам не суждено было сбыться. Почувствовав движение, Виктория обернулась, наткнувшись на цепкий взгляд голубых глаз.       Ловким движением немец схватил ее за локоть, лишая возможности двинуться.       Он был слишком близко.       Она слышала его дыхание — учащенное, сбитое, глубокое...       Виктория смотрит на него, хлопая большими карими глазами, пытаясь собрать мысли воедино.       Она не знала, о чем он думал, чувствуя нарастающую тревогу, надеясь, что он заговорит с ней по-немецки. Не то чтобы ее немецкий был безупречен, но все же звучал лучше, нежели английский.       — Вам следует быть осторожней.       Под его пристальным взглядом она чувствует себя неуютно.       — Простите, я вас не заметила.       — Это не преступление, — холодно бросает немец, теряя, как ей показалось, интерес. — Что вы здесь делаете?       — Наслаждалась ярмаркой, до недавнего момента.       Тонкие губы расплываются в масляной улыбке, когда немец ловит ее дыхание ладонью, закрывая рот. Вжимает в стену, вынуждая вцепиться в руку, и на секунду у Виктории возникает ощущение, что он сейчас сломает ей челюсть.       — Остра на язычок?       Он так близко, что аромат его духов с примесью сигарет забивает ее легкие.       Она мычит в его руку, пытаясь оттолкнуть от себя, на что Хельштром давит сильнее.       — Я так не думаю, — отпускает так же быстро, отступая на шаг.       Виктория заходится сухим кашлем, растирая горло.       — Вам следует вернуться домой.       Не удостоив немца ответом, Виктория с трудом делает шаг, пытаясь удержаться на ногах. Его голос не вызывает ничего, кроме отвращения и всепоглощающей ненависти. Она держится уверенно, не позволяя ублюдку насладиться ее беспомощностью. Проходит мимо, игнорируя холодных взгляд, чувствуя, как желудок скручивает болезненный спазм.       — Быть может, вас подвезти?       Виктория замирает, обдумывая смысл сказанного. На секунду теряется, смотря на немца, а после смеется от абсурдности ситуации.       — Если вы думаете, что сяду к вам в машину, вы ошибаетесь.       Она надеялась, что эта встреча станет первой и последней в ее жизни. Но у судьбы на это счет были свои планы...