Дьявол как-то сказал: я люблю тебя

      — Скорость 574 км/ч, высота полета 9,3 км над уровнем моря. Ястреб, как слышно?       — Сокол, слышу вас хорошо. Дальность полета?       — 700 км. В кабине душно, температура воздуха за бортом 34 градуса. Как слышно?       — Локационные датчики зафиксировали приближение вражеской авиации на расстоянии 350 км. Как слышно?       — Задача ясна. Работаю. Кстати, Саша, какой размер ноги у твоей жены?       — 36. Почему ты спрашиваешь?       — Мне туфли не подошли. Отец хотел сделать подарок, но с размером ошибся.       — Сокол и Ястреб прекратите засорять эфир!       — Простите, капитан.       — Над акваторией Черного моря был замечен мессершмитт, — в голосе командира авиационной эскадрильи послышались стальные нотки. — Движется прямо к вам. Перехватить и уничтожить любой ценой!       — Да, капитан!       — Задачу поняли, капитан.       — Ты или я? — зашипел динамик в ухе.       — Вместе.       — А, кстати, почему Cокол?       Позывные летчиков стали массовым явлением с конца 1930-х годов и возникли из-за необходимости сделать общение между пилотами и наземным экипажем беспрепятственным. Их популярность не угасла и в 1940-х годах, потому как здорово сбивала противника с толку. Позывные были короткими, как правило, не больше одного слова, и добавляли уровень сложности при идентификации во время быстрых или интенсивных операций. Чаще всего позывной выбирался на основе личностных или физических качеств. Основным правилом, которого придерживались при выборе позывного — одобрение целой эскадрильи. Позывной должен был быть одобрен командиром, а в последствии и всеми членами команды. За редким случаем командиры отдельных частей лично подбирали позывные, чтобы не допускать конфликтных ситуаций среди личного состава. Прежде всего выбор основывался на личных качествах пилота. Его способностях и успехах в воздушных боях. А Сокол она потому что меткая. Как хищная птица бороздит воздушны просторы в поисках добычи, так и она тяжелыми мощными крыльями самолета рассекает воздушную гладь в поисках неприятеля, чтобы сокрушить его. Быстрая и меткая, способная принимать сложные решения за долю секунды, она заслужила право носить позывной Сокол.       — Вижу истребитель, Саша. Беру на сопровождение. — вцепившись в штурвал, летчица сменила курс.       — Нет! Не вздумай! Он не болтать с нами летит. Он здесь вынюхивает что-то. Имей в виду, у нас с ними нет общего канала связи. Мы не знает их радиочастоты.       — Я не собираюсь приближаться к нему. Это ведь не таран, — фыркнула летчица. — Я лишь хочу взять его на сопровождение, задав параллельный курс.       — Хорошо, — сдался пилот. — Я буду держаться в нескольких метрах от тебя. Только будь осторожна.       — Как и всегда, Саша. — выкрутив штурвал, летчица сменила курс и, ловко развернувшись, выполнила колокол . Сердце ухнуло в груди, разогнав по венам адреналин. Приблизившись к вражескому истребителю на безопасное расстояние, летчица сделала быстрый крен влево-вправо. Летчик мессершмитта сделал то же самое, но попыток сближения не предпринял.       — Сокол, что там у вас? — загудел голос в динамике.       — Капитан, кажется, он не собирается атаковать, — сузив глаза, летчица увеличила скорость истребителя, тем самым выходя вперед, чтобы гарантированно оказаться в зоне видимости вражеского экипажа. — Или пытается обмануть нас. Он почти не реагирует на мои действия. Думаю, это отвлекающий маневр. На радаре еще две цели,капитан. Быстро приближаются.       — Уведите его с нашей территории или уничтожте!       — Есть, капитан!       После дрейфа по липкой пустоте, где все кажется наваждением, там, где воспоминания, подобны старым ранам напоминают о себе, она, наконец, ощущает разъедающую реальность, грозящую разорвать помутившийся мозг на атомы боли и страха. Тяжелый вздох вырывается из легких, и грудь выгибается дугой, обтянутая воздушной простынею. Слишком тяжелый и до боли реалистичный сон остается где-то там, пока конечности, скованные мягкой тканью, вновь наполняются жизнью. Тяжелая рука ложится на обнаженную грудь. Дитер притягивает ближе грубым движением, от которого летчица резко вздрагивает, пытаясь уйти от настойчивых прикосновений. Тело не обманешь. Она не дура. Давно поняла — такая реакция ненормальна. Майор сжимает пальцами спутанные после сна волосы, и этот жест, ставший для них ритуалом, его успокаивает. Теплыми губами он цепляет кожу, жарко дышит в шею, подминает под себя, так, что становится трудно дышать, и привычно устраивается между ног, невольно разнося импульсы возбуждения по телу, не давая возможности пошевелиться. Будто бы ночи ему не достаточно. Когда он нежен,то прикосновения не такие жесткие. Когда возбужден, ее тело, сплошь покрытое поцелуями-укусами, полностью в его власти. Она сглатывает вязкую ото сна слюну, надеясь избежать повторения. Ровно 36 дней прошло с их первой ночи, и не было ни дня, чтобы она пожалела о случившемся. Бывали моменты, которые она не могла объяснить даже самой себе, но в целом ничего критичного. Если бы не одно «но» — он враг. Единственная мысль, словно воспаленный нерв, пульсировала под кожей всякий раз, когда он был рядом с ней: что делать дальше? Что делать, когда все это закончится? Как поступить и какие слова подобрать, чтобы.... Чтобы что?       — Плохой сон? — хрипло шепчет майор, обжигая кожу.       — Да-аа... Очень плохой.       — Он связан со мной?       От его вопроса ей хочется рассмеяться в голос.       — Нет, — она честна с собой. — Ты не мог бы подвинуться? Серьезно, Дитер, ты меня раздавишь! — она неосознанно ерзает под ним, вызывая его хриплый стон.       Отстранившись, Хельштром перекатывается на свою половину кровати, зачесывая рукой темную челку.       — Что у тебя с голосом? — его пальцы медленно скользят по бедру. — Ты не заболела?       — Я в порядке, — перевернувшись на бок, летчица кладет голову на его грудь. — Просто кто-то перестарался прошлой ночью.       Дитер смеется, оставляя на лбу летчицы почти целомудренный поцелуй.       — Тогда нам нужно что-то с этим делать. Как думаешь?       — Предлагаю пожить отдельно какое-то время.       Его рука, останавливается на внутренней стороне бедра, а после возвращается в исходное положение.       — Отличная попытка. Ты в курсе, что Ланда тебя ищет?       — Знаю, Дитер. Но я ведь как-то сама справлялась до этого. Думаешь, и сейчас не справлюсь? Шесть месяцев мне удавалось скрываться и, как видишь, я еще жива. — она решила опустить момент знакомства с «ублюдками», чтобы Хельштром собственноручно не придушил ее.       Молча откинув простынь Хельштром встал с постели, накинув халат на голое тело.       — Закончим этот разговор, Виктория. Я сказал, ты никуда не пойдешь.       — Но я сижу тут уже месяц, Дитер! Серьезно, я начинаю сходить с ума! Изо дня в день одно и то же.       Тут летчица была права. Она просыпалась, приводила себя в порядок, готовила завтрак, читала свежие газеты, которые к утру аккуратной стопкой уже лежали под дверью, бесцельно бродила по квартире, лежала то на диване в гостиной, то на кровати в спальне, и так по кругу. Конечно случались дни, когда Хельштром позволял ей выходить на улицу за продуктами или в пекарню, но исключительно рядом с домом. Когда он возвращался со службы они ужинали, иногда гуляли по набережной, а после занимались любовью. Для кого-то такая жизнь могла показаться настоящим раем, но не для нее. Изо дня в день, сидя в четырех стенах без уверенности в завтрашнем дне, можно сойти с ума.       — Так найди себе занятие, — бросил Хельштром, обернувшись. — Все что угодно, только не покидай стен этой квартиры. Это моя собственность. О ней никто не знает.       — Но я здесь не пленница, — нахмурилась летчица. — И я хочу выйти на улицу! Хочу подышать свежим воздухом. Сходить в кино. Хочу съесть горячий хот дог с двойными сыром и кетчупом. Хочу пройтись по магазинам.       Встав с постели, Виктория быстро обернула простынь вокруг себя. Она надеялась прошмыгнуть в ванную до того, как будет поймана.       — Да, ты не пленница. Но постарайся понять, — остановив ее у двери, Дитер наклонился вперед, едва соприкасаясь носами, — я не смогу защить тебя там. Когда ты здесь, я могу быть увевен, что ты в безопасности. Ланда — ищейка. И если у него есть цель, он ни перед чем ни остановится. Полагаю, не мне рассказывать о методах его работы. А теперь, — скользнув беглым взглядом по ее телу, Хельштром продолжил, — тащи свою упругую задницу в ванную.

***

      Почти полдень. Солнце затянуло грозовыми тучами, что в принципе, не удивительно — дождь здесь довольно частое явление. Вдохнув прохладный осенний воздух, летчица блаженно прикрыла глаза. Ей таки удалось уговорить Дитера отпустить ее в город и Виктория считала это своей личной победой. Больше месяца она не выходила за пределы злосчастной квартиры, боясь навлечь гнев единственного человека, способного ей помочь, и теперь все вдруг казалось таким незнакомым и совершенно отличным от того, к чему она привыкла. Хотя, если пораскинуть мозгами, она благодарна Хельштрому за оказанную помощь. Если этот термин был вообще применим к данной ситуации. Он ей ничего не обещал. В принципе, как и она ему. А то, что происходило между ними, Виктория считала своеобразной платой за.... А за что, собственно? За проживание? За еду? За новые платья? За его молчание? От абсурдности ситуации, в которой она оказалась, хотелось плакать и одновременно смеяться. А мысли по типу — боже, какая же я дура —стали обыденностью. Тяжесть мыслей наваливается на нее бетонной плитой, сдавливая виски. Возможно, это просто временное взаимовыгодное сотрудничество, не имеющее ничего общего с чувствами. Возможно, она слишком сильно романтизировала в своей голове его образ, и теперь это сбивает ее с толку. Девушке вроде нее, до этого не имеющей никакого опыта в отношениях, погрязнуть во всем этом гораздо проще. Затянув широкий пояс на новеньком тренче, Виктория двинулась вдоль узкой улочки прямиком к набережной Орсе. Ее черный берет во время движения то и дело пытался сползти то влево, то в право, и летчица в который раз убедилась в том, насколько неудобен для нее этот атрибут гардероба. Она видела, как носили береты француженки, и, как ей казалось, на них береты смотрелись куда лучше.       «Интересно, как там Альдо и Донни, — проносится мысль в ее голове. — Я не давала о себе знать долгое время. Возможно, они уже похоронили меня. А может, решили, что я их бросила.»       Виктория едва заметно качает головой, стряхивая ворох беспокойных мыслей, и сильнее кутается с тренч, который совсем не греет. Теперь она выглядит иначе. Рядовые фрау, снующие туда-сюда в изысканных платьях и пальто, больше не смотрят на нее со смесью жалости и брезгливости. Мешковатые брюки и неизменный свитер теперь сменили утонченные платья и юбки. Ботинки были убраны в самый дальний ящик, и теперь на ее стройных ножках красовались на удивление удобные лодочки. Некогда длинные волосы, собранные в высокий хвост, сменили элегантные темные локоны, едва доходившие до плеч. Ей пришлось постараться, чтобы вытравить из себя образ советской женщины и примерить образ, который казался ей чужим. Каждый раз, глядя в зеркало, Виктория видела там совершенно другого человека. Это больше не она. По крайней мере, внешне. Свой цвет волос пришлось сменить на насыщенный и глубокий. Совершенно отличный от того, к которому она привыкла.       — Mon Dieu! — воскликнула блондинка, врезавшись в летчицу. Бобины покатились по тротуару, скрепя пластиковыми ребрами.       — Простите. Я совсем не заметила вас, — подняв берет с пыльного бордюра, Виктория подошла к блондинке. — Давайте я вам помогу. — летчица быстро заговорила по-немецки, совершенно не осознавая, как это выглядит со стороны.       — Сраная немка! — по-английски выругалась блондинка, надеясь, что та ее не поймет.       Виктория улыбнулась, но все же помогла незнакомке подняться. Затем подняла три увесистых бобины с дороги, чувствуя на себе колкий взгляд.       — Я не немка, — уже по-английски ответила Виктория, протянув блондинке бобины.       — Прости, не знала, — смутилась блондинка, неловко принимая из рук шатенки реквизит. — Англичанка, стало быть?       — Кх-м, я долгое время жила в Германии, потому мой немецкий намного лучше. Ты уж прости.       — Ничего, — взяв под мышку еще две бобины, блондинка перевела взгляд на летчицу. — Ты не могла бы помочь донести это до театра? Здесь не далеко.       — Да! Конечно.       — Я Эмануэль, — представилась блондинка, протягивая девушке три круглых мотка с лентой. — А тебя как зовут?       — Виктория.       Первые минуты в воздухе тяжелым куполом висело тотальное напряжение, прерываемое цоканьем лаконичных туфель.       — Так мы идем в театр? — пытаясь завязать разговор, Виктория посмотрела на Эмануэль.       — Да.       — Красноречиво. Ты там работаешь или...       — Это мой театр, — отчеканила блондинка. — Еще вопросы?       — Ей я просто пытаюсь поддержать разговор.       — Которого нет? — уточнила Эмануэль.       — Которого нет, — согласно кивнула летчица.       Оставшуюся дорогу девушки предпочли провести в тишине. Только теперь она не была гнетущей. Да и градус напряжения сошел на нет. Лишь когда Виктория увидела перед театром большую вывеску «LE GAMAR», у нее загорелись глаза.       — Мы пришли.       — Хорошее местечко, — огляделась Виктория. — Удивительно, что кинотеатр находится в таком немноголюдном месте.       У входа в театр летчица заметила темнокожего мужчину. Кажется, он что-то мастерил.       — Марсель! — крикнула Эмануэль.       Мужчина обернулся и на его приятном лице расцвела улыбка.       — Привет, милая. А я уже начал беспокоиться. Зачем ты тащила это на себе? — мужчина забрал бобины из рук блондинки. — А это кто?       — Марсель, это Виктория. Она помогла донести все это безобразие.       — Приятно познакомиться, — свободной рукой Марсель забрал оставшиеся бобины из рук Виктории. — Ну, я пошел. Если понадоблюсь, просто позови.       — Хорошо, любовь моя.       Летчица сдержанно улыбнулась.       — Не хочешь зайти? — предложила блондинка.       — Если это удобно.       — Идем. Кажется у меня где-то была бутылка скотча.