Игла и мёд

Огонь в бумагу не завернёшь.

— Китайская пословица

      — Мда. Погода – чмо, настроение – не "вау!". Не ноябрь, а говнябрь какой-то, — недовольно резюмирует коллега Джисона ситуацию за окном.       Лучше и не скажешь.       В офисе – тоскливо и зябко, на улице – ливень и штормовой ветер в семь баллов. Хочется домой, поспать и на ручки к кому-нибудь.       Ладно, не совсем к пространственному кому-нибудь, а вполне к конкретному – к любимой и дорогой детке Минхо.       Из-за перемены в погоде и отравления накануне Джисон себя неважно чувствует и потому идёт отпрашиваться у руководства домой. Что толку от работника, который в туалете проводит времени больше, чем за подготовкой сводного отчёта за месяц? Всё равно цифры и буквы в экселе сливаются в одну волнообразную мешанину, да и желание лечь в горизонтальное положение лишь растёт в геометрической прогрессии… Джисон бы на месте руководства себя отпустил.       Руководитель пусть и трудоголик, требующий от подчиненных такого же качества, но не зверь. Полу зелёного Джисона он отпускает на день без дополнительных объяснений и желает в напутствие скорейшего выздоровления.       Родные стены лечат, а любимая кроватка греет. Дома Джисону становится чуточку лучше, но для себя он решает, что ему совсем полегчает только тогда, когда Минхо вернётся домой.       Джисон всё распланировал: ближе к девяти вечера – обычно в это время Минхо подъезжает к дому – он закажет им много-много вкусной еды из их любимого китайского ресторанчика (потому что хорошо приготовленная еда всегда улучшает настроение, а хорошее настроение залог хорошего самочувствия); когда Минхо зайдет домой, они всласть намилуются и наобнимаются, как раз к этому времени курьер доставит еду, и они усядутся ужинать и непременно посмотрят все-все новые серии аниме "Звёздное дитя", которое перестали смотреть ещё в мае, потому что со свободным временем была напряжёнка; а после такого праздника живота и души они завалятся на кровать и продолжат миловаться и обниматься уже на ней. Джисон конечно же пожалуется на своих тупоголовых коллег, на то, как ему практически полдня было очень плохо, да так, что пришлось уйти с работы в самый её разгар, а Минхо его пожалеет, скажет ласково и нежно "Бедный мой котёночек", обнимет покрепче и поцелует в висок своими волшебными исцеляющими губами. И вот тогда Джисон точно выздоровеет. Проверено не раз, работает получше лекарств, назначенных семейным доктором. "Всё будет именно так. Как раньше", – Джисон не просто предчувствует, он уверен в этом.       "Как раньше" – это баланс и гармония; это свидания каждую неделю и неожиданные маленькие подарки; это совместные выходные с приставкой “лень” (ленивые поцелуи, ленивые ужины, ленивый шоппинг); это поцелуи в шею и долгие объятия от которых вырастают крылья, пока вы вместе готовите завтрак/обед/ужин (нужное подчеркнуть и обвести сердечками); это по вечерам за ужином перемывать кости всем своим коллегам, одношкольникам, друзьям и родне и делать это до такой степени, пока эффект психотерапии не поселится в каждой клеточке тела; это захлёбываться от смеха из-за дурацкой шутки или мема, от которых смешно только вам вдвоём; это долгие разговоры перед сном обо всём и ни о чём одновременно и о самом сокровенном, о том, что тревожит душу.       С томительным предвкушением приятного вечера Джисон засыпает и остаток дня проводит в лихорадочном сне – рой мыслей из-за работы и о своём будущем не даёт покоя. В очередное пробуждение интуиция говорит ему сделать заказ из ресторана к определенному времени, а не пойти привычным путём "привезти как можно скорее". Как только в строке уведомлений показывается сообщение о принятом заказе, Джисон тут же проваливается в крепкий сон.       Он просыпается от жуткого грохота с бешено колотящимся где-то в гортани сердцем. И судя по знакомому родному пыхтению, раздающемуся в прихожей, Минхо наконец-таки вернулся с работы.       "Это просто дверь входная так громко хлопнула", – успокаивает себя Джисон и сильнее закутывается в одеяло.       Сколько раз за этот год они обсуждали замену этой чёртовой двери, а воз и ныне там… У Джисона нервы расшатаны в ничто, прямо как у сломанного дверного доводчика; он так жить больше не может. Заворачиваясь в одеяло как в кокон, Джисон бесится и ворчливо решает не дожидаться окончательного мнения Минхо по решению проблемы, и в грядущие ноябрьские распродажи просто купить новую дверь.       Джисон репетирует короткую, но эффектную речь-претензию у себя в голове, ведь Минхо сейчас зайдет в спальню, чтобы переодеться, и в этот момент можно всё-всё высказать. И за дверь, и за свои разъёбанные нервы, и за работу, и за участившееся отсутствие Минхо дома… Тут-то он его в угол и загонит.       Как ни странно, чуда не происходит. Минхо не заглядывает в спальню, не кричит "Ханни, я дома!", не воет дурниной от усталости. Бывало, что после работы он сразу уходил в душ, но из ванной не доносится и звука.       Всё это очень настораживает. У Джисона на загривке волоски встают дыбом, а по позвоночнику проходит нервный холодок. Такое случается с ним только в моменты сильного стресса или при открытой агрессии в его сторону, но ведь сейчас нет никакой угрозы…       На кухне Минхо яростно хлопает шкафчиками. В мойку полной за день грязной посуды со звоном летят кружки и ложки. Всё страшно гремит, и, кажется, даже что-то разбивается.       "Что-то случилось", – с этой мыслью Джисон подскакивает с кровати как ужаленный и спешит на звук катастрофы.       Жуткая усталость, плохой день, проблемы с дверью – всё это даже не второ- и третьестепенно. Минхо и его состояние – вот что сейчас имеет значение.       Картина предстаёт угнетающая. В полумраке кухни Джисон не видит лица Минхо, но замечает следы испепеляющей его злобы: плечи напряжены, все движения жёсткие и резкие. Но что особенно удивляет Джисона – Минхо собирается варить кофе в турке.       За несколько часов до отхода ко сну.       И да, у них есть кофемашина, что делает всю ситуацию странной вдвойне.       — Я тебе что утром сказал сделать.       Джисон теряется и не понимает гона в свою сторону, но всё же спокойно отвечает:       — Эм… Помыть посуду и приготовить ужин.       Быстро размешав молотый кофе в холодной воде, Минхо швыряет барную ложку в мойку.       — Так и какого хера не сделано ни то ни другое?! "Да твою ж мать… Опять", – Джисону хочется выть белухой, но это для него сейчас непозволительная роскошь. Самое безопасное – это молча закатить глаза, пока Минхо продолжает стоять к нему спиной.       — Не только у тебя был сегодня трудный день, знаешь ли. Не нужно на мне срываться. Я ничего тебе не сделал, — холодно отбивает Джисон.       — Вот именно. Ты вообще ничего не сделал, — Минхо едко выплёвывает эти слова, уже глядя Джисону прямо в глаза.       — Да-да, во всём снова виноват Джисон. Как я мог забыть…       Джисон не скрывает раздражения в голосе. Не желая потакать развитию начавшейся ссоры, он уходит обратно в спальню.       Хотя аура в общей комнате стоит такая, что хочется уйти из квартиры вообще.       — Куда ты пошёл?! Я с тобой разговариваю!       — Когда перестанешь устраивать детский сад, тогда и поговорим.       — Единственный, кто его здесь устраивает – это ты.       "О, ну, тогда по такой логике я всё-таки что-то делаю!" – хочется ответить Джисону на несправедливый укор, вкинутый Минхо ранее, но примолкает.       В этой жизни Джисон как-то по особому ненавидит манипуляции. Особенно агрессивные. Но больше всего ему горше, когда эти манипуляции провоцирует Минхо. Такое случается крайне редко, но всегда, сука, метко.       "Не поддавайся, не поддавайся, не поддавайся…" – просит сам у себя Джисон, потому что знает, если Минхо продолжит в таком же духе, то молчать больше не станет.       Просто потому что за последние полгода участившихся пустых ссор и конфликтов надоело все эти упрёки проглатывать и делать вид, что ничего страшного не происходит.       Даже если по сути – так оно и есть.       Просто потому что сегодня у Джисона тоже был поганый день. Он тоже имеет право на выплеск эмоций через обидные слова и поступки.       — Хоть дома может быть порядок?! — звучит Джисону в спину. Минхо идёт прямо за ним. — Я хочу, приходя домой, попадать в тишину, комфорт и чистоту, а не в очередной бардак, которого мне на работе хватает! Джисон, ты в квартире проводишь времени больше, чем я, так почему тебя вечно во всё надо тыкать как тупого котёнка? Здесь косяк, там косяк, тут подзалупная пиздопроёбина, которую должен решать снова я, когда это мог сделать ты!       Джисон круто разворачивается и чуть не сталкивается с Минхо.       — Так найми домработницу, раз я тебя не устраиваю. Раз всё тебе не то и не так!       — Ты взрослый человек или где вообще? — Минхо начинает говорить тихо, почти даже спокойно, но это обманка. С каждым новым словом, с каждой новой дозой вложенной в них злобы громкость его голоса увеличивается по экспоненте, и от такого эффекта мороз по коже. — Почему с тобой нужно как с бытовым инвалидом нянчиться, я не понимаю?! Раз сказали тебе что-то сделать, то будь добр выполнить, а не ссылаться на херню какую-то!       — Минхо, выключай начальника. — Джисон цедит каждое слово сквозь зубы.       — Я его ещё не включал!       Минхо не говорит, он яростно шипит в ответ.       Очевидно, это становится последней каплей для них обоих.       — Ты что, блять, поругаться хочешь? Ну так давай поругаемся! Давай окончательно разосрёмся! — Джисон в раздражении всплескивает руками. — Тебе же хуже всех, только у тебя одного проблемы!       — Да что ты вообще знаешь о проблемах?!       — То есть, по твоему всё, с чем сталкиваюсь я – это так, херня из под коня?       — Именно! Рад, что до тебя допёрло наконец!       А вот за такое Джисону хочется вцепиться Минхо прямо в лицо. Причём, впервые в жизни.       Потому что уже ни в какие ворота.       Уж кто-кто, а Минхо лучше всех осведомлен о проблемах, через которые прошёл и продолжает проходить Джисон. Ведь рядом шёл последние семь лет, рука об руку.       Но речь сейчас не об этом.       У Джисона такое ощущение, что сейчас, ровно в эту минуту, что-то рванёт. Что-то, соразмерное извержению вулкана, не меньше. И если огонь в бумагу не завернуть, то может спасать их мир на двоих тоже не имеет никакого смысла?..       Да и плевать. Пусть всё горит, взрывается и уничтожается.       Пусть все семь лет совместной жизни катятся к ебени матери.       Пусть!              Но вместо взрыва случается кое-что другое.       Как по щелчку пальцев Джисона накрывает неприятным, но справедливым осознанием:       "Ему и так непросто, не доводи хотя бы ты ещё. Неужели не видишь, как ему тяжело? Он разрывается между больной матерью, домом и работой. Он остался один на весь отдел, и спрашивают с него как за четверых. Ещё и исполнять обязанности начальника должен, потому что тот кинул всех пару месяцев назад. Минхо на грани, и уже давно. Он просто не вывозит больше. Его психика не справляется. Представь себя на его месте. Ты бы сам-то смог всё это вынести? Ему нужна поддержка и помощь, а не подкидывание дополнительных дров в бушующий огонь".              …       Ну вот почему Джисон такой, сука, понимающий? Почему такой добрый вообще родился в этот говнистый мир? Вот любую же сволочь может понять и простить, любого мудака – отбелить и защитить. Несостоявшийся эдакий Адвокат Дьявола. Почему он способен остановиться, осмотреться вокруг и сказать себе “Так, вот сейчас надо тормознуть, иначе хуйни на всю жизнь наделаю”, а его окружение – нет? Почему Минхо так не умеет? Отец? Коллеги на работе? Почему Джисон вечно всех успокаивает и мирит, а не они его нукакогожблятьхера…       Джисон делает глубокий вдох и медленно выдыхает, остывая.       — Минхо, поговори со мной. Нормально только говори, спокойно. Что случилось? Или просто… — Джисон равнодушно жмёт плечами. Он прячет взгляд, потому что смотреть на Минхо у него нет ни сил ни желания, — всё сразу навалилось?       В ответ – тишина.       — Дело ведь не в посуде и ужине, да?       Ему всё ещё хочется уйти вон из квартиры, оставить Минхо барахтаться и гореть в своём же дерьме, но чёртова жалость пересиливает.       Чёртовы семь лет рука об руку давят на чувства и обещания.       Чёртов комплекс спасателя сажает на цепь возле ног Минхо.       Джисон так и не получает ответа.       Он уходит в зону кухни, чтобы выключить плиту и убрать с раскалённой конфорки турку с бурлящим напитком. Не нужен Минхо кофе. Кофе – это просто предлог. Турка – просто сосуд для вымещения накопившейся за день агрессии.       Когда-то кухня объединённая с гостиной казалось чертовски классным решением. Сейчас Джисон жалеет, что не настоял когда-то на выборе квартиры с чётким зонированием, чтобы у каждого пространства были свои стены, глухие двери… Чтобы хотя бы в маленьком пространстве кухни можно было побыть одному. Хоть в туалет уходи, ей-богу.       Джисон снова тяжело вздыхает, проводит ладонями по лицу. Стоять к Минхо спиной – проще простого. Глаза не видят – сердце не болит. Но его присутствие он чувствует кожей, даже через слои одежды.       Играть в молчанку, как и в невидимку, Джисон не хочет. Раз уж начали обмен любезностями, надо заканчивать.       Он нехотя оборачивается и видит, что Минхо даже с места не сдвинулся. Часы свои эйпловские только на диван бросил, теперь вот переносицу трёт. Лампочки у него все, что ли, перегорели?       — Что тебя допекло сегодня? Или – кто? — Джисон спрашивает скорее из вежливости. Ему на самом деле неинтересно, что там такое плохое случилось у Минхо за день. Ну, может разве что только совсем чуть-чуть.       — Я не знаю с чего начать.       — Начни с конца.       Слова зависают в воздухе на ужасный растянувшийся миг. Гудит холодильник. К соседям сверху снова приехали внуки – это слышно по игривому детскому визгу и частому топоту маленьких, но уже очень сильных ног. Через приоткрытое окно доносится шум ночного города.       — Мне отказ по офферу пришёл. Две недели ожиданий тупо в ебеня.       У Минхо дрожит голос, у Джисона – нервы. А ещё его сердце летит туда же, куда и их совместные ожидания по этому офферу.       — Да блять… — Джисон не скрывает своего отчаяния даже в шёпоте.       Оффер от одного из крупного южнокорейского банка был их счастливым билетом, на который они молились каждые день и ночь.       Дело в том, что уже больше года Минхо не может сменить работу и вырваться из "рабства" своего нынешнего работодателя. Проклятая корейская система найма – либо пашешь всю жизнь на одну корпорацию после распределения университета либо живи от увольнения до увольнения в мелких компаниях… Уходить "вникуда" Минхо не хочет, так как это чревато безденежьем на год вперёд, а на одну зарплату Джисона они долго не протянут. Вот и пытается Минхо уйти безопасно: ходит на собеседования, выполняет все требуемые тестовые задания, но везёт ему как утопленнику… Даже на оффер, который пусть и не был пределом мечтаний, но всё же выходом из госклетки, ему в итоге дали отказ.       Это всё больше походило на чей-то хитровыебаный заговор или проклятье.       — Что ещё? — задушено сипит Джисон.       — Я нихера ни с чем не справляюсь на работе. Вообще ни с чем и нигде. Я не знаю как успеть всё сделать точно в сроки. Не знаю как помочь матери. Лекарства, которые ей необходимы, скоро уйдут из продажи из-за нерентабельности, а без них у неё сильные боли. Я уже ни спать не могу, ни есть нормально. Я как-будто в аду, Джисон. Кручусь, кручусь… Уже так раскрутился, что пора бы вылететь на первой космической из этого пиздеца, а это дерьмо всё никак не заканчивается. Всё только хуже становится.       Минхо опирается задом на спинку дивана, тяжело вздыхает и ссутуливается так, словно его за шею тянет непосильный груз. Весь разом он становится как-будто бы меньше. Смотреть на него больно и до такой степени, что вся злость у Джисона сворачивается клубком и затихает.       Желание помочь гонит к Минхо, как попутный ветер в паруса корабля, возвращающегося домой.       Джисон притуляется рядышком. Подставляет своё левое плечо, мол, на вот, поплачься если хочешь, пусть ты и сделал мне больно, но ты, зараза такая, мне всё ещё дорог, да и вообще я тебя люблю так сильно, что можешь делать со мной всё, что угодно, хоть доводи до белого каления и сжигай меня изнутри по пятнадцать раз на дню, мне всё равно, я всегда буду возвращаться к тебе, я не могу так просто от тебя, куска идиота, отказаться и бросить гореть в собственной желчи.       — Мне часы всё время пишут, что мой пульс превышает норму, что давление повышенное. Кажется, я в этом месяце словил уже пять панических атак, а на календаре только девятое ноября. "Рекомендуем обратиться к врачу". Смешно, у меня времени на это даже нет. Тут съезди выступи с докладом на конференцию, там устрой дочеркам финансовую проверку, сдай десяток отчётов за день, проект разработай, на планёрке выдай супер-план по достижению показателей, тут дай прокуратуре на лапу, чтобы филиал не арестовали, тут жопу подотри директорам, которые в своём деле нихуя не понимают, что нужно делать, поэтому обделались от страха от предписаний прокуратуры. Блять, я финансовый аналитик, а не руководитель отдела финансового контроля, я не ебу что нужно делать, а они все смотрят на меня как на бога, будто только мне одному всё по силам! “Ты очень умный, Минхо!” говорят мне девчонки из соседних отделов, а я каждый день в ужасе, с тех пор как свалил начальник, и нихуя не понимаю, что нужно делать!       От напряжения голос Минхо срывается, всё его тело пробивает слабой дрожью. А у Джисона от всего услышанного и увиденного будто в душе струна обрывается. Он очень хочет помочь, но не понимает как и что должен сделать, чтобы стало легче. Впервые в жизни он испытывает такое желание, как забрать чьи-то проблемы к себе, ну или хотя бы какую-то их часть, чтобы кто-то, не Джисон, мог дышать свободнее.       Джисон кладёт ладонь на спину Минхо и чувствует под ней не мышцы, а камни – так сильно они скованы из-за накопившегося стресса. Также он отмечает про себя, что нужно бы Минхо снова записать на сеансы к массажисту, иначе скоро он не сможет пальцами управлять, в кулаки сжимать. Проходить через это снова как-то не хочется.       Очень аккуратно и ненавязчиво Джисон берёт правую руку Минхо в свои ладони, чтобы проверить пальцы на гибкость. Ледяная. Большой, указательный, средний… Скованности в пальцах нет и это немного обнадёживает.       Скорее по привычке, чем по своей внимательности, Минхо переплетает с ним пальцы и продолжает свою исповедь: — Все всё понимают, но при этом выговорами мне грозят каждую неделю. Говорят, что урежут мне зарплату из-за моих косяков, а они даже и половины от сверхурочных мне ещё не выплатили…       — Но это же незаконно, — противится Джисон.       — И то, что я один за пятерых работаю тоже незаконно, но как видишь вертели они это всё на хую. Кризис сейчас, урезают расходы как могут. В том числе и сокращают всех налево-направо.       — Чёрт возьми, Минхо… — Джисон утыкается лбом ему в плечо, а свободной рукой мягко трёт его предплечье. Иначе как ещё передать своё сочувствие и поддержку он не знает.       — Вчера "сверху" спустили запрос: нужно предоставить результаты проверок и финансовых экспертиз за этот год. На девять экселевских листов. Срок до конца этой недели. А эти проверки-экспертизы никто не проводил, потому что я, блять, один за всех. Мне некогда этим заниматься. Это вообще не по моим должностным, но это никого не волнует. И если я не сдам, мне будет светить ебучая административка, если не уголовка. Блять! — резко вздыхает Минхо, словно неожиданно вспомнив что-то. Он какое-то время молчит и сильно жмурится, но затем обессиленно продолжает: — Мне ещё нужно сдать ежемесячный отчёт по дашбордам, а я его ещё даже не начинал...       Комната погружается в тяжёлую, топкую тишину. Тихо так, что слышно как глаза моргают.       — Я могу тебе хоть как-то помочь? — шепчет Джисон, поднимая взгляд. — Хоть чем-нибудь? Хотя бы с дашбордами?              На какое-то крошечное мгновение у Минхо в глазах загорается надежда, но меркнет она так же быстро, как и появляется.       — Нет, не можешь, — качает он головой. — Я дольше объяснять буду, а сдать нужно уже завтра.       — И что делать будешь?       Ответ тих и прост:       — Я не знаю. У меня нет больше сил.       Какое-то время они стоят неподвижно, но потом Джисон проводит ладонью вверх по руке Минхо, перемещая её на шею. "Иди сюда", – шепчет он, прежде чем подарить Минхо покой и безмятежность на несколько минут в своих объятиях. Он больше ничего не говорит. Они больше ни о чём не говорят.       Минхо тяжело дышит, когда его голова опускается на плечо Джисона. Его руки находят своё место на талии Джисона и крепче прижимают к себе, будто цепляются, как за спасительный круг.       В ответ Джисон топит его в своей нежности. Гладит по голове, мягко зарываясь в волосы. Выводит успокаивающие узоры по спине, выметая стресс и тревогу из мышц. Обнимает бережно, со всей теплотой. Оставляет ласковые поцелуи на виске.       В эти минуты – никаких переживаний, ругани, тревог и страхов из-за чего бы то ни было; только тепло, поддержка и принятие таким, какой ты есть в это мгновение.       Ведь на самом деле Минхо не такой. Он не срывается на людях, как злая собака из-за любого маленького раздражителя, не учит жизни и порядку и не строит всех по струнке ровно. Он добрый, ласковый и щедрый, он из тех, кто не только муху не обидит, но ещё и вступится за неё и её свободные полётные права. Джисон же от чего таким разнеженным и заботливым стал? Потому что понабрался этому у Минхо. Именно Минхо своим примером научил его любить и быть любимым.       Но как же всё-таки меняется человек под воздействием стрессовых ситуаций…       Вдруг Джисон вспоминает слова матери, что не раз вбивала в голову отца-трудоголика простую, но труднопостижимую истину: "Не тащи работу в дом". Джисон в своём детстве слушал это практически каждый день, как заевшую пластинку ("Пришёл домой, значит, оставил работу за порогом!", "Работе место на работе, а не дома!", "Дома нужно отдыхать и заниматься только тем, чем хочется тебе, а не твоему работодателю!"), но теперь, повзрослев, он понимает насколько же была права мама.       Возможно, пришло время передать эту мудрость дальше?       — Давай поступим так: нахуй работу, — твёрдо произносит Джисон, пока держит лицо Минхо в своих ладонях. — В ближайшие восемь часов хотя бы. Слышишь меня? Вот прямо сейчас пошли всё к херам и дай себе отдохнуть. Сходи в душ, уже станет легче. А потом мы поедим. Я заказал ужин, скоро должны принести. Так что иди. Я пока посуду помою. А завтра утром мы подумаем вместе как всё разрулить. Лады?       Минхо на это может только устало кивнуть головой.       Безоговорочная капитуляция. Даже особо стараться не пришлось.       — Иди, — Джисон оставляет лёгкий поцелуй на переносице и подталкивает Минхо в сторону ванной.       Как только тот скрывается за дверью, Джисон сильно, всей грудью вздыхает, прищурив глаза. “"Как раньше" он хотел… Как же. Как раньше – никогда уже не будет, Джисон. Разве ты не видишь?” — так, с невеселыми мыслями, он отправляется на кухню мыть чёртову посуду.