Не сожалейте

Карие глаза-песок.

Осень, волчья степь, охота.

Скачка, вся на волосок

от паденья и полета.

Москва. Камергерский переулок утопал в свете ночных огней, хвастая ощутимым в воздухе духом ранее живущих и ныне почивших представителей русского бомонда. Их отголоски столовались в апартаментах когда-то Старогазетного и одобрительно покачивались в такт по-своему мелодичного городского рокота. Обладатели шумных коробок в самом сердце столицы не стремились отходить ко сну, несмотря на поздний час. Не просился в объятия Морфея и Александр Воропаев, стоящий на балконе и вглядывающийся в спасительный сумрак. Содержимое пачки Dimitrino стремительно пустело, оставляя на губах горький привкус смолы и сухого сена. Голова шла кругом от крепости табака, но Сашу это не останавливало и он тянулся за очередной, кажется уже восьмой, сигаретой. Как там говорилось?

«Курение ослабляет силу мысли и делает неясным её выражение».

— Знали бы вы, уважаемый Лев Николаевич, насколько сильно мне хочется сейчас забыться — вслух усмехнулся Воропаев. События сегодняшнего дня раскурочили внутренности Александра с особым остервенением, будто бы желая, чтобы тот прочувствовал на собственной шкуре участь кошелька, выворачиваемого в поисках последней завалявшейся в складках монеты. А все началось с будильника. Хотя, если быть точнее, с его отсутствия. Воропаев безбожно проспал. Такое случалось с ним настолько редко, что он, осоловело вглядываясь в кессонный потолок собственной спальни, ещё долгие десять минут не мог понять где он находится и что с ним происходит. А потом все завертелось в бешеном ритме. Недостаток времени на завтрак, опоздание на важную встречу без возможности выпить даже крошечную чашечку кофе, совершенно некстати закончившийся бензин, и как итог—бегающие желваки и нервно подрагивающие пальцы рук. К двум часам дня, уставший и злой, подобно дьяволу, Воропаев влетел в здание Министерства, нервно отсалютовал секретарше Марине и громко хлопнув дверью, заперся в кабинете. Александру нравилось его рабочее место. Длинный стол из тёмного дерева, навевающий своим видом ассоциации с неприлично дорогим антиквариатом, придавал помещению необходимой солидности, а сам Воропаев во главе этой массивной конструкции выглядел третейским судьей, вершившим судьбы тех несчастных, что осмеливались прийти к нему. Так было всегда. Но не сегодня. В эту минуту место за столом готовилось стать островком спокойствия, пусть и ненадолго. Через час в компанию Zimaletto созывались акционеры. Внеплановое собрание организовывал Павел, изрядно измотанный событийным рядом последних недель. Александр сочувствовал ему, правда делал это молча, не считая нужным выпячивать эмоции и демонстрировать настроения. Для спектаклей подобного рода у них был Андрей. О, как же Воропаева раздражал этот захудалый актёришка. За прошедшие пятнадцать дней, Жданов стал главным героем собственноручно поставленных антреприз. Он, подобно Шекспировскому Ромео, натужно вздыхал и хлопал ресницами, изображая всепоглощающие любовные страдания: напивался до беспамятства, крушил всё, что попадалось под руку и совершенно не литературно напрашивался на регулярный мордобой. Кира, и без того тонкая, словно кружевная салфетка, стала попросту прозрачной от вечных переживаний и вскоре слегла с нервным истощением. Александр метался между желанием изничтожить Андрея и беспомощным смятением перед бледным личиком сестры. Помощь пришла вовремя. Точнее, прилетела. Из Индии. Кристина, всегда лёгкая на подъём и не представляющая себя в одной локации чуть дольше недели, вдруг заявила, что останется с сестрой и братом пока всё не разрешится. Отвлекшись на собственные мысли, Воропаев не заметил, как быстро пролетело отведённое на передышку время. Нужно было ехать. С недавних пор, башня 2000 наводила на Сашу необъяснимое уныние. Теперь, когда компания находилась на грани краха, он чаще вспоминал родителей. Страшно тосковал, изводимый преследовавшими его мыслями. Почему всё произошло именно так? Что это? Вселенский заговор? Божье провидение? Случай? Стечение обстоятельств? Вопросы набатом били по голове во время подъёма наверх, проходки мимо застывшего секретариата и открытия заветной двери. Излюбленная маска двоедушного циника, слегка приподнятая бровь и лёгкая полуулыбка. Он обвёл зал взглядом и вдруг споткнулся о густо подведённые глаза выразительного чайного цвета.

А разрешится ли?