Не сожалейте

Кораблю безопасней в порту,

только он не для этого строился…

Катерина рывком распахнула дверцы изящного трюмо и уставилась на своё отражение, лихорадочно отыскивая хоть одну знакомую черту в совершенно незнакомом теперь лице. Трещина посредине зеркала змеилась, невольно разделяя силуэт на две, так явно отличающиеся друг от друга половины. Символично. Сегодняшний день напомнил девушке абсурдный сон, в котором она, подобно Алисе, стремительно проваливалась сквозь землю, прямиком в кроличью нору. Падение (или полёт?) героини известной сказки в итоге закончилось.

Повезёт ли так самой Катерине?

Здание Zimaletto встретило девушку неприветливо, окинув грозным взглядом с высоты своего роста и заставив ту зябко поёжиться. Ноги немилосердно подкашивались, отказывая хозяйке в дальнейшем, пусть и валком передвижении, а сердце колотилось в горле, выбивая нестройную мелодию клокочущего внутри страха. Несомненно, Катя надеялась что сегодня всё обойдётся. Что ещё ей оставалось? Только вот очередной вопрос висел в воздухе подобно дамоклову мечу: не приведёт ли её оптимизм к подтверждению пресловутого парадокса Стокдейла? После столь стремительного побега в солнечный Египет, мир словно потерял необходимую твёрдость под тонкими шпильками новеньких туфель. Не облегчали её участь ни увещевания Юлианы, взявшей на себя роль феи-крёстной в этом новом сюрреалистическом континууме, ни робкие ухаживания знакомого повара Михаила. Не помогали и новые вещи, теперь уже кипой валявшиеся по всей, недавно арендованной Московской квартире близ агенства Виноградовой. Почва под ногами девушки ходила ходуном, словно норовила сбросить ту в пучину собственных страхов и сомнений. Увидев метания подопечной, Юлиана решила действовать на опережение и вот, спустя две недели, перед глазами столпившегося у ресепшн женсовета, стояла совершенно другая Катерина Валерьевна. Насыщенный винный оттенок костюма тройки удачно оттеняли собой сапожки и шарф цвета слоновой кости, а малахитовый отлив пальто только сильнее подчеркивал пылающие щёки, выдающие владелицу с головой. Пока с трудом державшиеся осанка и высоко поднятая голова делали её абсолютно неузнаваемой, а короткая стрижка пикси и отсутствие очков вносили в образ французского кокетства и совершенной девичьей беззащитности. — Катенька, мы так тебя ждали! Почему же ты не звонила? Где была? — Тропинкина закружилась вокруг Кати, цепко ухватив ту за плечи, в надежде услышать ответ хотя бы на один свой вопрос. — Почему не предупредила, что приедешь? — громко воскликнула Амура, бусы которой подпрыгнули на груди её счастливой обладательницы, создавая дополнительный шум. — Мы скучали — робко вторили им жующая булку Танюша Пончева, стеснительно улыбающаяся Шурочка и Светлана, на миг забывшая о предательстве ветеринара, его бурёнке и остальном зоопарке. Впервые со дня ухода из компании, Катерина почувствовала нечто, похожее на счастье. Мир на глазах перестал рушиться, а земля под ногами наконец стала устойчивой. Ей были искренне рады, комплименты новому образу сыпались как из рога изобилия, да и девочки выглядели совершенно счастливыми, наперебой рассказывая последние новости. Пообещав всем увидеться после совета, Пушкарева, вырвавшись из потока оглушительного восторга коллег, решительно направилась к двери, ведущей в конференц-зал. Её боевого настроя хватило ненадолго и страшное волнение вновь захватило девушку, вынуждая ту с силой зажмуриться. Единственное, о чём она просила Бога, переминаясь с ноги на ногу и растирая внезапно заледеневшие пальцы—не свалиться перед всеми в обморок. Когда первые шаги были сделаны и вымученные приветствия выслушаны, Пушкарева позволила себя внимательнее рассмотреть присутствующих. Подняв голову, она сразу же наткнулась на мученический взгляд Жданова. Андрей… Как много её надежд были связаны с этим мужчиной. Как сильно ей хотелось верить в саму идею его всепоглощающей любви, которой, как оказалось, никогда и не было. 167 лет назад, Лев Николаевич в повести «Юность» упоминал три рода любви: красивую, произрастающую из упивания собственным чувством, не знающую ничего об объекте страсти; самоотверженную, во имя которой готовы идти на множественные жертвы, правда не задумываясь, нужны ли они объекту любви; и наконец высшую из форм-деятельную, берущая силу свою из знания и принятия того, кого любишь. Ещё пару месяцев назад Катя была стоически уверена в том, что знает Андрея. Ей под силу было остановить горячечные порывы мужчины, сгладить углы во время его общений с кредиторами, банально успокоить бушующего шефа, принеся тому ромашковый чай и вместе с робкой улыбкой подарить надежду на безоблачное будущее. Но только сейчас, смотря в некогда любимые глаза, она всё больше осознавала, что лелеяла свою детскую мечту, воплощением которой так некстати стал уже бывший президент компании Zimaletto. Забавно, но говорящие взгляды Андрея стали меньшим из испытаний в цепочке последующих. Пушкареву раздирал жуткий стыд перед Кирой, на лице которой явственно отражался обширный спектр эмоций, берущий своё начало с неверия и заканчивающийся болезненным принятием. Она нервно теребила канцелярскую ручку, тем самым выдавая свою нервозность и постоянно бросала на Катю вопрошающие взоры. Казалось, в них больше не было дикой ненависти или сумасшедшей ревности. Только ноющая боль, свинцом осевшая на дне уставших зелёных глаз. В сторону вечно ухмыляющегося Малиновского Катя старалась даже не смотреть, не желая, чтобы глухое раздражение, которое он вызывал одним своим присутствием, отразилось на её лице. Хотя его это, казалось, мало заботило, ведь рассматривать, попутно препарируя Катю у него получалось на отлично, чем он и занимался без всякого стеснения. Но апофеозом этого действа стал внезапный приход Его Величества Воропаева, переменившегося в лице столь же стремительно, что и погодные условия для всех вышедших из авиалайнера по рейсу Шарм-эш-Шейх—Москва. Стоило отдать ему должное, он быстро собрался, стараясь не выдавать истинных эмоций, и на удивление собравшихся, никак не задевал Катерину, раскидываясь колкостями исключительно в сторону Жданова младшего, что вяло огрызался в ответ, поражённый возвращением бывшей секретарши и исподволь контролируемый Малиновским. В таком напряжении прошёл полуторачасовой совет, итог которого вызвал у присутствующих бурю негодования, а саму Пушкареву просто-напросто добил. Павел Олегович, отказавшись выслушать чьи-либо доводы и сославшись на срочность, предложил ей, Пушкаревой Катерине Валерьевне, кресло президента, дав при этом два дня на принятие решения.

Какая невиданная щедрость!

Она успела увидеть, как гримаса неприязни, быстро сменившаяся притворным смирением, обезобразила лицо Андрея; заметила внезапную бледность Маргариты и бескровные кончики пальцев Киры, с силой сжимавшей виски в попытке остановить невыносимую пульсацию. Обнаружила насколько комично может выглядеть перепуганный и одновременно удивлённый Роман, потирающий съехавшую в сторону челюсть. И лишь один человек ничем не выдал своего подлинного отношения ко всей ситуации. Александр быстро окинул потерянную Катерину взглядом аспидно-чёрных глаз и казалось, нашел что-то своё, а оттого расплылся в нежной (что?) улыбке и…подмигнул.

Земля снова ушла из-под ног.