я любовь эту буду теплить и вынашивать

– Знаешь, Эдвин, – необидно хмыкнула Кристал, сосредоточенно красящая чёрным лаком ноготь, – ещё парочка твоих ухажёров, и нам можно будет заводить на основе агентства зоопарк. Будем показывать их за деньги. Эдвин фыркнул. Ну так, на всякий случай. Для профилактики. Потому что честное слово – честное слово, он был с ней почти согласен. При жизни он никогда особенно не нравился животным даже несмотря на то, что сам он, кажется, мечтал о какой-нибудь домашней живности сколько себя помнил. Кошки на него шипели и царапались; лошади постоянно норовили сбросить незадачливого седока; птицы пытались врезаться ему в лоб; а уж о своей единственной поездке на охоту Эдвин и вовсе вспоминает не хотел. Зато у него были собаки. Когда он жил в родительском доме, во дворе, чуть дальше сада с, конечно, по последней моде выложенными мелким гравием дорожками и тщательно выстриженными газонами, у них была небольшая псарня. Когда Эдвин не читал книги – он проводил на псарне целые часы, почёсывая собак за ушами и чувствуя себя совсем немного счастливым. Быть счастливым сильнее тогда было как-то не принято. В интернате он скучал по этому ощущению почти до физической боли в груди и до какого-то фантомного, призрачного ощущения шерсти под пальцами. В общем, животные, если исключить собак, Эдвина не жаловали. Видимо, в посмертии что-то изменилось – но изменилось определённо не в ту сторону; и теперь у Эдвина было целых две довольно… пикантных истории. И обе были определённо связаны со своего рода животными. Вот же чёрт. Он определённо был каким-то неудачливым магнитом. Но имея в виду короля котов и Монти, Кристал упускала кое-что из виду. Ещё у Эдвина был Чарльз. Чарльз, который, стоило Эдвину узнать его немного лучше, немедленно напомнил ему молодого пса – игривого, порой даже слишком, активного и по-хорошему бешеного. Чарльз никогда не мог усидеть на месте, слишком беспокойный и энергичный для этого; Чарльз был шумным, громко говорил и каким-то образом заполнял своим худощавым призрачным телом всё пространство вокруг; Чарльз постоянно оставался рядом, всем своим видом демонстрируя, что он никуда не уйдёт. И Чарльз делал его счастливым – даже без привычного «совсем чуть-чуть», потому что рядом с ним привычка быть счастливым «немного» куда-то исчезла из виду. Чарльза не нужно было приручать – он каким-то образом приручился сам и стал Эдвину всем, о чём он только мог мечтать. А недавно – после всего, после Порт-Таусенда, после ада, после всех обретений и потерь – Чарльз устало привалился к его боку и вдруг совсем затих, преданно заглядывая Эдвину в лицо своими тёплыми карими глазами. – Я всё ещё не уверен, как именно я тебя люблю, – честно предупредил он, устраивая голову на его плече, – но можно мы вот так посидим немного, да? «Конечно, можно» – подумал Эдвин, но вслух не сказал ничего. Просто зарылся, умирая внутри ещё раз от собственной наглости, дрожащими нервными пальцами в жёстковатые вьющиеся волосы на затылке Чарльза, прочёсывая их, готовый к тому, что ему скажут, мол, это уж слишком – слишком интимно, слишком близко, слишком… давяще. Чарльз вздохнул. И остался сидеть рядом, подставляясь под прикосновения, точно и правда был большим псом. Он и теперь сидел где-то поблизости, словно охраняя и утешая одновременно, давая Эдвину опору под ногами и это самое ощущение полного и безоговорочного счастья – на этот раз он мог признаться в этом даже самому себе. Может быть, теперь Эдвин и нравился всем животным в человеческом обличии подряд. Но сам-то он по-прежнему предпочитал собак.