Обнимает стакан, отменяет звонки

      Глеб снова набуханный в каком-то очередном баре. Сидит на ободранном кожаном диване в углу небольшого мрачного помещения, а вокруг парня лежат, стоят, сидят рядом несколько полуголых девушек, не менее пьяных. Одна из них положила голову ему на плечо, другая лежала на его коленях а еще одна — вообще встала сзади, делая вид что обнимает, запустив руки под неизменную черную рубашку Глеба.       Викторову это не нравилось, но но уже третья (причем почти пустая!) бутылка не самого качественного вина в его руке давала о себе знать, и Глеб не мог себя контролировать от слова совсем. Ели как он пытался оттолкнуть от себя эти пьяные тела, или хотя бы что-то сказать, но из его рта вырывались только бессвязные звуки, даже издалека не напоминавшие слова.        Тут Глеб почуствовал, как вибрирует телефон в кармане джинс. Далеко не с первой попытки получилось извлечь устройство из своей неизменной черной одежды, и, прилагая немалые усилия, Викторов все же сфокусировал свой взгляд на имени звонящего. Не особо задумываясь, он, пару раз промахнувшись мимо красной иконки на экране айфона, сбросил звонок. Однако не успевает он выключить телефон, как ему снова звонят.       В следующие десять минут Глеб, казалось, сбросил больше тысячи звонков от столь родного и дорогого ему человека, с которым сейчас разговаривать он не хочет. Дело не в том, что тот что-то сделал Викторову — совсем нет. Глебу просто стыдно, очень стыдно отвечать.Глеб снова ему врет. Обещал не пить — и, как всегда, обещание не сдержал.       Глеб снова соврал ему. Теперь Викторов не достоин даже разговаривать с ним…       Нагнетающие мысли прервало уведомление, появившееся на экране блокировки:

Ответь быстро, сука. Сейчас же. Или будет хуже.

      После снова поступил звонок. Глубоко вздохнув, пытаясь сосредоточиться и собрать беспорядочные от алкоголя мысли, Глеб принял вызов.       Его язык заплетался так, что далеко не с первого раза получилось выдавить из себя набор звуков, смутно напоминавших «Алло».       — Ты где?! — послышался низкий, грубый, но такой родной голос из трубки.       — Я… Эээ… Я… — Глебу слишком тяжело давались даже самые простые слова, язык заплетался, но он очень стрался говорить как можно четче.       — Говори. Быстро.       — В магазине… Я… Да…       — Глеб, в каком ты нахуй магазине?! Тебя уже несколько часов нет!       Сам Глеб не соображал, что говорит от слова совсем.       — Почему локацию скрыл?!       — Я… Эээ… Нет… Да… Что?..       — Локацию блять почему скрыл?! Ты, что, набухался так, что ответить не можешь?       — Сима… Я…       — Что Сима?! Что блять Сима?!       — Я… Ээ… Ни… Ничего.       — Короче, так. Быстро включил гео и сиди жди, пиздабол херов. Понял?       В ответ Серафим услышал лишь бессвязное мычание.       — Ты меня понял?!       — Эээ… Да… Вроде…        — Жду. У тебя секунд пятнадцать.       Серафим сбросил звонок. Он уже миллионы раз просил этого кудрявого идиота не пить… Бесполезно. Уже пора смириться.       Викторов, еле-еле фокусируя свой взгляд на маленьком экране, не с первого раза, разумеется, все же с горем пополам включил геолокацию.       Что скажет Серафим, когда увидит, где и в каком состоянии Глеб сейчас находится? Что с ним сделает? А вдруг вообще не приедет? Забьет на него, поняв наконец, что Глеб не способен сдержать очередное данное Сидорину обещание? Викторов ведь даже встать сам не может, что уж там куда-то идти, еще и с Симой. Что тот скажет, когда увидит всех этих полуголых девок, окруживших Глеба, хоть и против его воли? Вдруг Серафим окончательно в нем разочаруется? Хотя, куда там уж еще…       Пытаясь оттолкнуть эти мысли, Глеб, оставив попытки встать и уйти, или хотя бы оттолкнуть повисших на нем, решил просто ждать. Впрочем, в его ситуации выбора не оставалось, больше сделать он ничего не мог.       Но он знал, что Сима приедет. Всегда приезжал. А вот что с ним сделает — вопрос. Сидорин всегда придумывал разные и изощренные способы наказаний за бухич и вранье.       Он не любил, когда ему врали, ой как не любил. Но всегда помогал, спасал Глеба из всех проблем, как маленького котенка, потерявшегося на улице в грозу.       Прошло около получаса, как вдруг дверь бара распахнулась, ударившись о грязно-серую стену так громко, что все, кто находился сейчас в помещении, замолчали и обратили свои чересчур любопытные взгляды на вошедшего. Высокий, крепкий парень бесцеримонно прошел вглубь помещения и громко спросил, осматриваясь:       — Викторов, ты где, мать твою?!       Услышав родной и близкий голос, свозь грубость которого все-же слышались нотки беспокойства, Глеб снова попытался встать и пробормотал что-то вроде «Я здесь» настолько тихо, что если бы в помещении не стояла гробовая тишина, его никто бы не услышал.       Повернувшись на звук и увидев Викторова, Сидорин громко выругался и направился ближе. Увидев, что тот идет в их сторону, все, кто был рядом, включая приставучих девок, быстро куда-то поисчезали. Когда Серафим приблизился к дивану, на котором сидел Глеб, и можно было наблюдать весьма неординарную картину: большая и высокая фигура Серафима прямо-таки нависала над маленькой фигуркой Глеба, который сидел, вжавшись в этот драный кожаный диван, глядя снизу вверх на Сидорина щенячьим взглядом. Его пожирало невероятное чувство вины перед Симой за свое состояние и очередной обман.       Серафим стоял так несколько секунд, и, все так же молча грубо схватив Глеба за предплечье, рывком поставил его на пол. Но Глеб уже опьянел настолько, что тут же чуть не рухнул назад. Тогда Сидорин, закинув одну руку Глеба на свои плечи, повел, а точнее, потащил его пьяное тело из квартиры-притона.       Дойдя до своей машины, Серафим свободной рукой открыл правую заднюю дверь и буквально запихнул Глеба внутрь, а после сам, обойдя машину, сел за руль.       Глеб начал было возмущаться — он не любил сидеть сзади — но не получив в ответ абсолютно никакой реакции от Сидорина, строившего маршрут до дома в навигаторе, замолчал.       Они ехали в полной тишине минут десять, и тут Глеб наконец смог выдать что-то более-менее понятное:       — Сима… Прости меня… Пожалуйста…       Серафим в ответ даже не обернулся.       — Ну Си-има-а… — плаксивым голосом протянул Глеб.       — Серафим.       — Что?       — В таком состоянии ни смей называть меня Сима. Не хочу этого слышать, пока не получу нормальных извинений.        — Ну Сии… Ой… Серафи-им… Прости меня…       — Блять, алкаш ебаный, ты хоть понимаешь, за что извиниться пытаешься? Или твой мозг настолько потонул в алкашке, что ты думаешь, что сказать «прости» достаточно?!        — Я…       — Ты. Ты опять напиздел мне.       — Я… Я знаю. Да… Прости…        — Да ты знаешь, как ты уже заебал?! — сорвался Серафим. — Сколько можно бухать, Глеб?!       — Прости.       — Так, все. Нет смысла с тобой сейчас разговаривать, ты даже не понимаешь, за что извиняешься, ты в хламину.        — Ну Си-им… — на его карие глаза навернулись слезы.        — Я все сказал.       — Ну… Пожалуйста… — уже всхлипнул он.       Сидорин проигнорировал просьбу, делая вид, что концентрируется на дороге.       Вскоре они подъехали к дому, и Серафим, остановив машину, повернулся назад и увидел Глеба, съежившегося на заднем сидении и жалобно смотрящего на него своими большими, наполненными слезами глазами. Сидорин невольно улыбнулся — уж слишком мило это выглядело. Выйдя из машины, он открыл заднюю дверь и помог еле стоящему на ногах парню вылезти. Придерживая Глеба за плечи, Серафим повел его домой.       Когда они зашли в квартиру, Сидорин посадил Викторова на комод в корридоре и, как двухлетнему ребенку, снял кроссовки и черную кожанку. Потом довел его до спальни и уложил на кровать, накрыв одеялом. Сам же кареглазый провалился в сон сразу же, как его голова коснулась подушки.        — Ой блять, какой же ты идиот, Глеб… — тихо проговорил Сидорин и вышел из комнаты.

***

      Когда Викторов проснулся на следующий день, было уже около двенадцати часов. Голова раскалывалась, стало понятно, что вчера парнем было выпито намного больше, чем пара бокалов, причем не самого хорошего алкоголя.       Открыв глаза, Глеб не сразу осознал, где находится, но оглядевшись понял, что лежит в их с Симой спальне, все еще заботливо укрытый одеялом, совершенно один. Однако этому вскоре нашлось оправдание — с кухни доносился запах свежесваренного кофе. Сквозь неплотно задернутые блэкаут шторы в комнату пробивались несмелые лучики холодного осеннего солнца, обеспечивающие хоть немного света в темной спальне.       Глеб не особо помнил события прошлого вечера, но ясно было одно — забирал его Серафим. Как он отреагировал? Глеб прекрасно знал, что сейчас Сидорин, скорее всего, на него злится. Да это и правильно — нехуй было врать.       С трудом поднявшись на ноги, Глеб поплелся на кухню, где Серафим был занят варкой своего любимого крепковатого кофе. Подойдя к тому со спины, Глеб робко обнял его, уткнувшись носом в спину Симы, и тот, развернувшись, обнял кудрявого в ответ:       — Ну, ты как? Как чуствуешь себя?       — Если честно… Невозможно хуево.       — Ну, неудивительно, — улыбнулся Сима, а после сказал, указав рукой на лежащую на столе таблетку и стоящий рядом стакан воды: — Пей. Должно лучше стать, а как норм будет, скажу тебе все, что думаю о твоих вчерашних приключениях…       Глеб был благодарен Серафиму, что тот не стал мучить его пока раскалывалась голова.       — Иди полежи пока, еду нам я сейчас закажу. Скоро приду.       Глеб, кивнув, вернулся обратно в спальню, куда вскоре, минут через пятнадцать-двадцать зашел и Серафим. Когда он остановился в дверях Глеб радостно повис у него на шее.       — Ну, тебе лучше? — с улыбкой спросил Сидорин.        — Намного, — кивнул Глеб.       — Значит теперь слушай меня. — голос Серафима резко изменился, стал намного серьезнее. — Почему ты, во-первых, мне наврал?       — Сима, я…       — Молчи, я не договорил. Во-вторых, снова набухался хуй знает где?       — Я не…       — Тихо. Почему я должен ночью забирать тебя из какой-то помойки?       — Но Сим…       Серафим резко сделал шаг ближе и закрыл Глебу рот рукой.       — Я бы заткнул тебе рот чем-нибудь еще, но сейчас мне слишком противно так с тобой контактировать. Я все еще не разобрался, что делали те бляди рядом с тобой вчера.       В ответ Глеб лишь промычал что-то невнятное.       — Значит так. сейчас жду от тебя ответы на эти два вопроса, потом будем дальше что-то делать. Вперед.       — Сима, я…       — Серафим.       — Серафим, хорошо… Я… Я правда не хотел… Ты же знаешь — стоит мне выпить хоть чуть-чуть, и я не остановлюсь…       — Тогда зачем ты пил?! Ты обещал этого не делать, Глеб! Ты обещал мне! — голос сорвался, Серафим подошел вплотную к Викторову, как бы нависая над ним. — Глеб, зачем ты мне врешь? — на удивление спокойным голосом спросил Сидорин.       — Сима, я… Я не хотел врать… Просто…       — Просто что?!       — Я… Я просто боялся… Что ты разозлишься…       — Да?! Правда?! А сейчас я не злюсь, да?       — Я… Я думал, что…       Серафим грубо толкнул Глеба назад и прижал к холодной белой стене. Викторов ощущал почти материальную ярость Сидорина, и понимал, что обычным разговором дело теперь вряд-ли обойдется. Приглушенный свет в комнате в другой обстановке создавал бы весьма романтическую атмосферу, но сейчас только добавлял мрачности всей ситуации.       — Что ты думал, Глеб?       — Я… Я думал что…       Серафим взял Викторова двумя пальцами за продбородок и поднял голову кудрявого, чтобы заглянуть в его карие глаза.       — Знаешь, Глеб, с каждой твоей пьянкой мне все больше кажется, что ты абсолютно полностью утратил способность думать.       — Сима, я… Я правда не думал об этом…       Вдруг резкая боль обожгла лицо Глеба. Щека тут же покраснела, а на глаза навернулись слезы.       — Глеб, я готов смириться с твоим враньем, ладно. Но нахуя ты бухаешь?! Я столько раз просил тебя этого не делать… Каждая капля, выпитая тобой, укорачивает твою жизнь!       — Сима, я… Прости.       Снова резкая боль, но намного сильнее. по горящей щеке побежала дорожка слез.       — Прости, прости меня, пожалуйста… — всхлипнул Викторов. Из его глаз ручьем текли слезы, капая на холодный пол.       — Глеб… Я даю тебе последний шанс. Еще раз вижу тебя таким пьяным — все, мы чужие люди.       Они оба понимали, что это далеко не последний такой случай.       Сидорин отпустил кудрявого и отошел, а тот остался робко стоять у стены, держась за щеку, не решаясь последовать за Серафимом.       Тот, замерев на несколько секунд, снова повернулся к Глебу:       — Ты… прости, что ударил. Сам понимаешь, не особо хорошо я гнев сдерживать умею…       — Сима… Не извиняйся. Я пиздец как виноват. Я просто долбоеб, и ты это знаешь. Прости.       — Знаю. Но ты ведь не просто долбоеб. ты мой личный долбоеб. Любимый. Помнишь?       Глеб снова по-детски заулыбался.       — Сима…       — Что?       — Можно… Можно тебя обнять?       — Конечно, — с улыбкой ответил Сидорин.       Глеб радостно обхватил его руками и Серафим обнял кареглазого в ответ, взъерошив ладонью и без того непослушные кудрявые волосы повисшего у него на шее Викторова.       — Сима… — улыбаясь прошептал Глеб.       — Что? — так же шепотом ответил Сидорин.       — Спасибо, что ты есть.