Вампирëныш

      А Канато, словно не заметив общей реакции, добавил ещё громче: — Они целовались по-настоящему. С языком.       Юи пискнула и закрыла лицо ладонями. В следующую секунду шум вернулся — но уже не прежний. Райто зло прошипел, Субару хмыкнул, Аято расхохотался, а Карлхайнц медленно поставил бокал обратно на стол.       Шу, по-прежнему с довольной улыбкой, поднял руку и похлопал по столу. — Тсс… вы так шумите, что у меня голова начинает болеть. Но Райто подскочил и с возмущением посмотрел на любимого. Его изумрудные глаза загорелись нешуточным бешенством. Он зло скинул шляпу и та пролетела мимо Элианны на пол.  — Да как ты посмела тронуть мою невинную девочку?! — заорал рыжий, совершенно забыв и про отца и про любимого. Слова хлестали одно за другим: о коварстве, злых намерениях, о том, что он не позволит использовать их “доченьку” для чужих грязных игр.       Шу приоткрыв рот и растерянно смотря на парня. Он даже не думал что тот ТАК разозлится. Шутливо что-то съязвить, делать пакости – да, но устроить такой скандал… До Аято кажется тоже дошло и тот подавился своим смехом и повернулся к блондинке. Старший из тройняшек медленно перевел тяжелый взгляд на аристократку.        Элианна сидела с идеально прямой спиной, руки аккуратно сложенны на коленях. Казалось, она проглотила палку. Серебрянные глаза обвели всех присутствующих, а губы сжались в тонкую линию. Все оказалось чуть сложнее, чем она думала.       Карлхайнц же заулыбался и прищурил янтарные глаза, шум начал его забавлять. Ситуация набирала обороты и один из его детей уже хватился за столовый нож. Он спрятал свою тяжелую магию и довольно пригубил вино. — Я не позволю! — парень только распалялся. — Ты не можешь так прийти, занять место “невесты” МОЕГО Шу, а потом залезть под юбку МОЕЙ дочери! — Райто не прекращал, его злые изумруды стрельнули в Шу. — А ты чего молчишь?! Ты знал об этом!? Не дожидаясь ответа, Райто появился возле Юи, схватил за руку, ошеломленную происходящим девушку и куда-то переместился. В столовой повисла тишина.        Субару моргнул — и тоже растворился в воздухе. Канато довольно заулыбался и взяв со стола тарелку с пирожными ушел, весело что-то бормоча под нос. Аято посмотрел на Шу подняв брови. Парень был возмущен и зол на Элианну, что тоже быстро исчезла. Но не понимал злость своего тройняшки на их Шу. Может тот и был прав, но устраивать все это… Его брат перегнул. Рейджи промокнул салфеткой губы, обменялся взглядом с веселым отцом и, встав, взял Шу за руку. — Прошу нас извинить, но нам придется покинуть стол раньше вас.       Парень не проронил ни слова, даже не попытался урезонить Райто. Он был весь день какой-то задумчивый и теперь тоже молча шел. Шу же послушно следовал за ним, находясь в полном шоке.        Его послушный котенок, нашипел на него и дернув хвостом, и утащил девочку. Кажется на него сильно обиделись. И кажется будет еще один скандал, когда он расскажет обо всем. Лицо блондина стало совсем несчастным и как только они зашли в кабинет второго Сакамаки, он прижался к его спине. Обвил талию брата и уткнулся носом в затылок.  — Ты заключил какой-то договор с этой девчонкой. — холодно произнес Рейджи, не оборачиваясь. Его руки сбросили хватку Шу, он подошел к своему столу и принялся заваривать чай. Старший вампир совсем скуксился и рухнул на кресло. Он достал артефакт из выреза рубашки и закрутил его в длинных пальцах. — Ага… Я хотел чуть позже вам все рассказать. Но как-то не получилось. — принимая чай и делая глоток, начал Шу. Язык чуть закололо, и блондин поднял взгляд на брата. — Она рассказала как мне стать сильнее, используя силу, что я получаю от вас. Ну и дала артефакт. Правда… Шу запнулся, когда начали неметь пальцы. Рейджи же не сводил с него потемневших глаз, внимательно разглядывая парня и артефакт на его шее. Он кивнул, будто повелел продолжать. Блондин грустно вздохнул и продолжил пить явно отравленный чай. Брат не причинит ему излишнего вреда, он его любил. Хотя добровольно пить яды из его рук… Что ж он провинился и заслужил. — Так… Она предложила артефакт взамен на ребенка от меня. — Шу выглядел как побитый щеночек, будь у него уши они бы прижались к макушке. — Я взял артефакт, но она так хотела убежать к Юи, что не успела потребовать обещания или клятвы. Так что с этим мы потом разберемся. Есть же ритуалы и все такое. Я к ней не прикоснусь, да и она не горит желанием прикасаться ко мне, ее покорила наша Юи. Рейджи медленно снял очки и положил их на стол. Подойдя он забрал пустую чашку из ослабевших рук и поставил ее к очкам. Его темные толи от возбуждения, толи от злости глаза… Заставляли Шу почти скулить. Кажется он слишком уверился в абсолютном принятии любых своих действий, слов и поступков…  — Я больше так не бу-уду, — захныкал Шу, когда почувствовал что все тело горит, немеет и перестает его слушаться. Хотелось прильнуть к сильному телу, поцеловать. Но он не мог пошевелиться. Рубиновые глаза оглядели распластанного по креслу парня и блеснули. Его холодные руки заскользили по горящему от отравы телу, от чего раздалось тихое поскуливание. Но он даже не обратил на это внимания. Аккуратно стягивая одежду, не позволяя себе ласки. Каждый предмет гардероба снимался с мучительной медлительностью. Рейджи не рвал ткань, не делал резких движений — его пальцы расстегивали каждую пуговицу с клинической, почти хирургической точностью. Эта холодная методичность была страшнее любой ярости. Она говорила, что его гнев — не сиюминутная вспышка, а нечто глубинное, выверенное и растянутое во времени.       Шу лежал, беспомощный и плачущий, его тело пылало изнутри, а кожа мурашками бежала навстречу ледяным прикосновениям. Он пытался ловить его взгляд, искать в нем хоть каплю привычной нежности, но натыкался лишь на непробиваемую стену отстраненности. Кажется Рейджи был очень зол.       Наконец, последняя преграда была убрана. Рейджи отступил на шаг, его взгляд скользнул по обнаженному, безвольному телу, застывшему в кресле. Он молча наблюдал, как Шу дрожит от стыда, бессилия и действия яда, который лишал его движения, но обострял каждое ощущение. — Ты… позволил… посторонней… — слова Рейджи были тихими, отчеканенными, и каждое падало как камень. — …использовать диктовать тебе условия. В своих целях.       Он наклонился, и его губы едва коснулись шеи Шу, чуть ниже артефакта. Холодное прикосновение вампира, заставляющее тело содрогнуться в конвульсивной дрожи. — Ты… выставил… нас… своими игрушками. — Следующее прикосновение — острые клыки, всего лишь на секунду впившиеся в ключицу. Не, чтобы пить. Чтобы напомнить о боли.       Шу всхлипнул, пытаясь заговорить, извиниться, но язык не слушался, превращаясь в ватный комок. Он мог только смотреть на Рейджи широко раскрытыми, покрасневшими от накатывающихся слез глазами.        Рейджи выпрямился. Его пальцы медленно скользнули вниз по груди, по животу, обходя самые чувствительные места, не давая даже намека на облегчение, лишь растравливая и без того воспаленные нервы. — Ты… заставил… нас… усомниться в тебе, — прошептал он, и в его голосе впервые прорвалось что-то живое — жгучее, ревнивое негодование. Его ладонь легла на внутреннюю поверхность бедра Шу, ледяная тяжесть, и сжалась — не больно, но неотвратимо, обозначая владение и одновременно — запрет.       Шу застонал, пытаясь бессознательно прижать ноги, сжаться, но мышцы не повиновались. Он был полностью открыт, беззащитен перед злым братом. От этого возбуждаясь лишь сильнее.       Рейджи наклонился снова, и на этот раз его губы вдавились в ухо Шу. Дыхание было ледяным. — Слишком много ошибок…  — он произносил слова между едва заметными, почти невесомыми укусами по линии челюсти. — … ты расстроил меня.       Его рука наконец опустилась на скрытый штанами член, что пульсировал от возбуждения. Но без должной ласки. Пальцы сомкнулись, не давая наслаждения, лишь констатируя факт возбуждения, смешанного с виной и болью от яда. — Ты будешь гореть… от моего прикосновения… — прошептал Рейджи, и его язык провел по мокрой от слез щеке. — …и замерзать… от моего отдаления. Пока я не буду доволен.       Он отпустил Шу, оставив его одного на кресле, дрожащего, грустного, пылающего и скулящего. Отошел к столу, снова надел очки и взял в руки книгу, словно ничего не произошло. — Пока не поймешь, что твое тело, твоя сила, твое доверие и твои секреты… — он перелистнул страницу, не глядя на брата. — …принадлежат только нам. И никому больше. ***       Тишина в комнате нарушалась лишь прерывистыми, захлебывающимися всхлипами Шу и шелестом страниц. Прошел час. Может, больше. Время потеряло смысл, растянулось в липкую, мучительную паузу.       Тело постепенно начинало оживать. Сначала это были лишь крошечные сигналы — едва уловимый трепет в кончиках пальцев, слабый импульс, заставляющий дернуться ступню. Яд медленно отступал, но оставлял после себя жгучую, невыносимую чувствительность. Каждая клеточка горела, умоляя о прикосновении, о внимании, о прощении. Шу лежал, уставившись мокрыми от слез глазами в потолок. Его мысли путались, но одна крутилась на повторе, ясная и четкая:  “Никогда. Никогда больше. Я никогда не позволю себе их расстроить. Никого из них. Мой Райто… мой Рейджи… Моя маленькая стая. Мой гарем. Я их опора, их солнце, а не источник боли и сомнений. Как я мог?”       Возбуждение, подпитываемое болью, унижением и ледяной отстраненностью брата, не утихало, а лишь нарастало, становясь мучительным и всепоглощающим. Он уже мог немного двигать головой. — Рейджи… — его голос сорвался на жалобный, сиплый шепот. — Рей-и… прости… Я так больше не буду. Никогда-никогда.       Рейджи не отреагировал, перелистывая страницу. — Пожалуйста… — Шу попытался пошевелить рукой, но она лишь беспомощно упала с подлокотника кресла. Слеза снова потекла по виску. — Я все понял… Правда. Твой… я твой. Только твой. Ваш. Я глупый, я ошибся…       Он замолк, пытаясь совладать с предательской дрожью в теле. Затем, собрав остатки сил, он повернул голову в сторону брата. Взгляд был мокрым, полным раскаяния и такой тоски, что, казалось, она материальна. Он не мог потерять даже одного из них. Они принадлежат ему, полностью. — Мой холодный брат… не игнорируй меня так. Это хуже любой боли. Я вижу… я вижу, как тебе больно. И мне от этого разрывается сердце.       Рейджи замер. Его пальцы застыли на странице. Он медленно поднял взгляд и наконец посмотрел на старшего брата. Через всю комнату Шу увидел это — ту самую боль, ту самую обиду, запрятанную за маской холодного гнева. И любовь. Такую всепоглощающую, что она сама причиняла Рейджи страдания.       Секунда. Другая. Затем Рейджи беззвучно закрыл книгу и отложил ее в сторону. Он снял очки, аккуратно положил их и встал. Его движения были все так же медленны и полны невероятного самообладания. Он подошел к креслу и встал над Шу, глядя на него своими темными, бездонными глазами. — Ты никогда не перестанешь быть идиотом? — его голос прозвучал тихо, почти устало. — Наверное, нет, — прошептал Шу, пытаясь дотянуться до него губами. — Но я твой идиот.       Рейджи наклонился. Его холодные пальцы обхватили горячее, все еще слабое запястье Шу и прижали его к спинке кресла. — Да. Мой, — прозвучало низко, и в этом одном слове был и приговор, и прощение, и обещание. Его губы нашли губы Шу в жгучем, властном поцелуе. Это был не поцелуй нежности. Это было заявление прав. Наказание сменилось обладанием. Рейджи отпустил запястье и схватил его за бедра, грубо стаскивая на пол, на мягкий ковер. Шу ахнул, его тело, плохо слушавшееся, обмякло в сильных руках брата. — Я покажу тебе, — прошептал Рейджи, его голос стал низким, густым, с хрипотцой возбуждения, наконец вырвавшегося на свободу. — Кто должен быть твоим единственным наказанием и твоей единственной наградой.       Его руки, теперь уже не ледяные, а горячие, владели телом Шу с уверенностью, не терпящей возражений. Он знал каждую точку, каждый изгиб, каждое место, которое заставляло Шу терять рассудок. Он касался, кусал, ласкал с такой интенсивностью, будто хотел стереть любое воспоминание о сегодняшнем дне, о той женщине, о собственном гневе, оставив на коже только следы своих зубов и свои поцелуи.       Шу стонал, извивался, пытаясь ответить на ласки, но его тело все еще было слабым. Эта беспомощность лишь подстегивала Рейджи, заставляя его доказывать свое право, свою силу, свою абсолютную власть над тем, кто принадлежал ему безраздельно. Его твердый член вбивался в сжимащуюся дырочку, попадая по простате. — Рейджи… я… я не могу… — захлебнулся Шу, когда брат вошел в него одним резким, точным движением, заполнив собой пульсирующую дырочку, вытеснив боль, страх и все мысли. — Ты можешь, — прорычал Рейджи ему в губы, не останавливаясь, задавая безжалостный, властный ритм. — Ты будешь принимать меня. Всего. Всегда. Потому что я — твой. А ты — мой. И это единственная правда.       И Шу принимал. С всхипами, с мольбами, с признаниями в любви, с обещаниями, что он больше никогда-никогда. Его тело, постепенно возвращавшееся к жизни, отвечало судорожными объятиями, каждым вздохом, каждым стоном, подтверждая слова брата. Да, это было больно, жарко, властно и абсолютно. Это стирало все границы. И это было единственным, чего он хотел до потери пульса. Рейджи не отпускал его до самого конца, пока волны удовольствия не смели остатки яда, обиды и гнева, оставив после лишь дрожащее, переполненное эмоциями тело Шу и тяжелое дыхание самого Рейджи, прижавшегося лбом к его мокрому плечу.       В тишине комнаты снова было слышно лишь их дыхание. Но теперь это был не звук отчуждения, а звук восстановленного равновесия. Цена за него была высока, но они оба заплатили сполна. Шу лежал, обессиленный, его тело было влажным и липким от пота и семени, стекающего по внутренней стороне бедер. Дыхание еще не выровнялось, по телу пробегала мелкая дрожь. Он медленно, почти неловко сполз с Рейджи, опустился на колени между его ног и, не говоря ни слова, склонился к его мягкому после оргазма члену.        Его язык, еще вялый от остатков яда, но уже послушный, лениво и почти благоговейно провел по всей длине, собирая капли их общей страсти. Он вылизывал его медленно, тщательно, с тихим мурлыканьем, как котенок, вылизывающий раны после ссоры. Это был жест не только служения, но и глубочайшего раскаяния и преданности. Под его ласками член Рейджи почти мгновенно снова наполнился силой и твердостью. Тот не произнес ни звука, лишь его пальцы вцепились в волосы Шу, не то направляя, не то просто удерживая его там. — Достаточно, — наконец прозвучал низкий, хриплый голос.       Рейджи отстранил его, грубо развернул и пригвоздил к ковру. Он вошел в него одним резким, уверенным движением — влажное, подготовленное тело приняло его легко, с тихим, хлюпающим звуком. Шу вскрикнул, но не от боли, а от нахлынувшего с новой силой удовольствия. Рейджи не стал ждать, задавая быстрый, почти яростный ритм. Его клыки впились в шею Шу, неглубоко, но достаточно, чтобы заставить того взвыть и выгнуться в немой мольбе. — Этот метод, — прошипел Рейджи прямо в его ухо, не прекращая движений. — Поглощения сил. Расскажи. Сейчас. — Я… ах!.. я… после того… как мы… — Шу с трудом выговаривал слова между стонами и тяжелыми вздохами. — Со всеми… после близости… во мне… кх… остается часть… вашей магии… Она растворяется… сама… если я не… не присвою её…       Его тело напряглось под новым, особенно сильным толчком. — Я научился… концентрироваться… удерживать его… и впитывать… делая частью себя… Рейджи, пожалуйста! — Сделай это сейчас, — приказ прозвучал неумолимо, и бедра Рейджи ударили с новой силой, заставляя Шу вздрагивать всем телом. — С моей силой. Поглоти ее.       Шу зажмурился, пытаясь сосредоточиться сквозь водоворот ощущений. Он чувствовал знакомое эхо — холодную, железную волю, абсолютный контроль, который всегда исходил от Рейджи. Обычно оно таяло, как льдинка на солнце, растворяясь в его собственной сущности. Теперь же он ухватился за него мысленно, почувствовал его структуру, его суть… и начал втягивать в себя, присваивать, делать своим. И в тот же миг он почувствовал нечто обратное. Пока он был сосредоточен на поглощении, Рейджи, никогда не терявший контроля даже в страсти, сделал то же самое. Его сознание, острее стали, вонзилось в распахнутую, уязвимую сущность Шу. Он не поглощал — он отщипнул, отвоевал, присвоил себе крошечную частицу самой сути Шу, его хаотичной, яркой, притягательной магии. Шу вздрогнул, чувствуя этот акт захвата, этот неестественный обмен. Его глаза широко распахнулись от изумления и странного, почти болезненного восторга. Рейджи замер на мгновение, его темные глаза блеснули в полумраке, чувствуя новую, чужеродную, но теперь принадлежащую ему искру внутри. — Мой, — прошептал он, и это было уже не просто слово, а констатация нового, еще более глубокого уровня владения.       И теперь он снова начал двигаться, уже не просто яростно, а с какой-то новой, невероятной уверенностью, будто теперь он чувствовал Шу не только снаружи, но и изнутри, на самом глубоком, магическом уровне. ***       Шу лежал на ковре, разбитый и довольный, прижатый к полу тяжестью собственного удовлетворенного тела и теплом, исходящим от Рейджи. Тот, неожиданно нежно, притянул его к себе, позволив Шу уткнуться лицом в свою шею. Пальцы Рейджи медленно, почти задумчиво водили по его спине, ощущая подушечками следы своих зубов, которые уже начинали медленно затягиваться, благодаря вампирской регенерации. Тишина была теплой и густой, наполненной их синхронным дыханием. Гнев Рейджи окончательно улегся, сменившись привычной, глубокой, всепоглощающей любовью-одержимостью. Он смотрел в потолок своими темными, теперь спокойными глазами. Да, у Шу было много любовников. Все его братья. Это был хаос, это была боль, это была вечная борьба за внимание. Но это был их хаос. Их боль. Их общая, странная, уродливая и прекрасная реальность. Оспаривать это дальше было бессмысленно — он лишь вымотал бы себя и еще больше ранил Шу. Эти мысли крутились в его голове постоянно. И пока что он то приходил к компромиссу, то опять психовал.       Его мысли плавно перетекли к источнику сегодняшнего скандала. К Элианне. Первым порывом было нечто простое и эффективное — яд, который не оставит следов. Или несчастный случай. Но затем его взгляд упал на расслабленное, счастливое лицо Шу, прижавшееся к его плечу. Ребенок. Ребенок, похожий на Шу. Мысль была подобна удару тока — опасная, запретная, невероятно соблазнительная. Эта девчонка, со своим высокомерием и странными связями, могла быть… полезной. Инструментом. “Не сейчас,” — холодно осек он сам себя. Сейчас и так слишком много претендентов на его внимание. Слишком много шума. Слишком много… проблем. Им нужно было разобраться с отцом. А там… там уже будет видно. — Я больше никогда-никогда не расстрою никого из вас, — прошептал Шу, его голос был сонным и сиплым от страсти и удовольствия. Он прижимался к Рейджи сильнее, как будто пытаясь впитать его в себя, слиться воедино. — Я… я боюсь потерять кого-то из вас. Любого. Мне будет так пусто и холодно…       Он замолк, и по его лицу пробежала тень страха, настоящего и глубокого. Этот страх был лучшей гарантией его слов, чем любые клятвы. Потом его губы растянулись в слабой, но озорной улыбке. — А вот Канато… придется его поругать, — лениво пробормотал он, рисуя пальцем на груди Рейджи. — За то, что разболтал все за столом. Проказник.       Он уже почти видел эту картину перед глазами: как он застанет Канато врасплох, перегнет через колено, и тот, смеясь и притворно возмущаясь, получит по заслугам. Это была уже не злость, а скорее предвкушение веселой, шумной разрядки, которая вернет все на свои места.       Рейджи лишь тихо хмыкнул в ответ, его пальцы продолжали свои неторопливые круги на спине Шу. Он не одобрял, но и не запрещал. Это была их жизнь. Их хаос. И он, наконец, был готов принять его целиком. Пока Шу был его. А Шу всегда был его. ***       Шу сидел на краю мраморной скамейки в саду, подставляя лицо последним лучам заходящего солнца. Его пальцы лениво перебирали лепестки растущей рядом пышной розы, но мысли были далеко. Внутри приятно теплилось — он чувствовал новые грани внутри себя. Ярость Субару, острую и обжигающую, как удар током. Зависимость Райто, сладкую и тягучую как патока. И теперь — холодный, железный контроль Рейджи, выстроивший внутри него невидимый, но прочный каркас.       Блаженная улыбка тронула его губы при воспоминании о том, как Рейджи, уже полностью одетый и безупречный, буквально выставил его за дверь кабинета. «Мне нужно работать. А твое присутствие, особенно в таком… виде, не способствует концентрации». Шу тогда только сладко потянулся, демонстративно обнажая все следы их недавней страсти, и послушно ушел, оставив брата наедине с его темными, задумчивыми мыслями.       Теперь очередь была за остальными. Канато и Аято. Мысль о Канато заставляла его слегка нервно вздрогнуть. Нестабильность… Покорить эту хаотичную, непредсказуемую магию будет сложнее всего. Ему бы помочь — острая, целеустремленная магия Аято, магия конкуренции и победы. Но… ***       Воздух в старой оранжереи был густым, сладким и немного пыльным, пахнущим влажной землей, увядающими тропическими цветами и… клубничным кремом. Шу, скользя между разросшимися пальмами, нашел его именно здесь, как и предполагал.       Канато раскачивался на старой плетеной качели, подвешенной к толстой балке. Он что-то напевал себе под нос, беззаботно болтая ногами. На коленях у него лежала та самая тарелка с пирожными, одно из которых он медленно доел, зажмурившись от удовольствия. Шу подошел бесшумно. Он не стал пугать брата. Вместо этого его длинные пальцы мягко коснулись тарелки.  — Неплохой перекус, — тихо произнес он, аккуратно забирая десерт и ставя его на ближайший каменный выступ.       Канато приоткрыл один глаз, и на его губах расплылась знакомая, капризная ухмылка.  — Шу. Верни мои пирожные! Я же еще не доел! — Наказание за болтливость, — голос Шу звучал мягко, почти по-отечески, но в его рубиновых глазах плескалась игривая строгость. Ловким движением он уселся на саму качелю, а затем перекинул Канато через свои колени. Тот вскрикнул от неожиданности, но не сопротивлялся, лишь беспомощно затрепыхался, как пойманная бабочка. — Ай! Это нечестно! Я же только правду сказал! — он заверещал, но в его визге слышались скорее восторг и предвкушение, чем настоящий протест. — Правду нужно говорить вовремя и в нужном месте, мой маленький проказник, — наставительным тоном произнес Шу, и его ладонь опустилась на упругую задницу брата. Удар был несильным, скорее символическим, но звук на удивление громко хлопнул под стеклянными сводами. — А не вываливать её за общим столом, чтобы потом Райто устроил истерику и схватил мою… нашу девочку. — Но это же было так смешно! — Канато извивался, пытаясь выглянуть из-за плеча на Шу, его глаза сияли озорным огоньком. — Ты видел его лицо? И лицо этой высокомерной аристократки? Ха-ха-ха! — Видел, — еще один шлепок, чуть сильнее. Шу наслаждался этой игрой, тем, как Канато корчится и хихикает у него на коленях. Он любил эти его капризы, эту детскую, эгоцентричную натуру, которую так легко было переключить в нужное русло. — И теперь мне придется все это расхлебывать. Так что это наказание — и за болтливость, и за испорченный обед.       Он шлепал его не больно, а ритмично, почти ласково, с каждым ударом все больше оголяя его бледную кожу, спуская тонкие штаны. Канато постепенно перестал хихикать. Его дыхание стало прерывистым, на щеках выступил румянец. Он застонал, уже по-настоящему, и прижался к бедру Шу, всем телом выражая покорность и желание. — Шу, братик… прости… я больше не буду… — его голос стал тонким, дрожащим, полным притворной невинности, которая сводила Шу с ума. — Будешь, — с укором, но уже смягчаясь, произнес Шу, чувствуя, как тело под ним напряглось в долгожданной кульминации. Он не стал его останавливать, лишь придержал крепче, позволив Канато кончить от одного лишь унизительного, возбуждающего его до дрожи наказания.       Когда дрожь стихла, Шу нежно перевернул его и усадил к себе на колени, спиной к своей груди. Канато обмяк, безвольно откинув голову ему на плечо, его дыхание было горячим и частым. — Ну вот видишь, — прошептал Шу ему в ухо, обнимая за талию и проводя губами по его влажной шее. — Когда ты слушаешься старшего брата, все получают только удовольствие.       Его язык лизнул соленую кожу, нашел пульсирующую вену. Канато сладко вздохнул, запрокинув голову, подставляя шею еще больше в немом приглашении. — Ты же моя истеричка, да? — Шу вонзил клыки мягко, почти нежно, не желая причинять сильной боли. Сладковатый, с привкусом клубники и чего-то электрически-нестабильного, вкус крови заполнил его рот.       Канато застонал, вцепившись пальцами в рукава Шу. Он отдавался не только укусу, но и моменту — этой близости, этому тотальному вниманию, которое Шу дарил ему сейчас безраздельно. Он был центром вселенной своего старшего брата, его капризным, наказанным и абсолютно любимым любовником.       Шу пил недолго, лишь, чтобы утолить легкую жажду и еще сильнее удовлетворить маленького маньяка. Он высосал чуть крови с его шеи и отстранился, любуясь тем, как томно блестят аметистовые глаза Канато. — Все прощено? — прошептал Канато, по-детски потеревшись носом о его щеку. — На этот раз, — поцеловал его в макушку Шу. — Но в следующий раз, если захочешь пошалить, приходи сначала ко мне. Понял? — Угу.. — Канато довольно устроился у него на руках, словно сытый котенок. — Тогда мы вместе придумаем, как устроить что-нибудь эдакое.       Шу лишь покачал головой с улыбкой. Парень не отпускал Канато, чувствуя, как его собственное желание, подогретое игрой, наказанием и сладким вкусом крови, нарастает с новой силой. Томная расслабленность сменилась жгучим напряжением. Его пальцы вцепились в тонкую ткань штанов Канато, стаскивая их окончательно, освобождая его еще влажное от недавнего оргазма тело.  “С этими парнишками я превратился в озабоченного парня… Трахаюсь столько, что будь человеком, мой член бы отвалился, а жопа порвалась…” — со смирением подумал Шу. —Братик? — голос Канато прозвучал наивно-удивленно, но в его глазах читалось предвкушение. В ответ Шу лишь глухо зарычал, поднимая его и буквально насаживая на свой готовый, твердый член. Канато вскрикнул — на этот раз от внезапной полноты, — а качели под ними заскрипели, ритмично раскачиваясь от резких толчков Шу.       Шу не сдерживался, чувствуя как разработанные стенки мягко обхватили его. И как член заскользил по смазке. Его движения были грубыми, властными, почти животными. Он впивался зубами в его плечо, шею, оставляя на бледной коже свежие отметины, сливающиеся со старыми. Он пытался сосредоточиться, попытаться ухватить ту самую сумасшедшую, искрящуюся энергию, что исходила от Канато, сделать ее своей, как он это сделал с другими. Но магия Канато была иной. Она не подчинялась, не впитывалась. Она была как рой ос — неуловимой, жужжащей, проникающей повсюду. Вместо того чтобы поглотить ее, Шу почувствовал, как щекотливые волны безумия начали проникать в него самого. Его мысли спутались, в висках застучал навязчивый, веселый ритм, а на губы наплыла та самая, широкая ухмылка, характерная для Канато. — Хах…! — его собственный смех прозвучал чужим, срывающимся на истеричный хрип. Он трахал Канато еще яростнее, уже не пытаясь контролировать процесс, отдаваясь на волю этого заразного безумия. Канато, чувствуя это, лишь залился еще более восторженным смехом, обвиваясь руками и ногами вокруг Шу, поддаваясь бешеному ритму. Их поглощала магия младшего, контроль покинул вампиров. Лишь артефакт на груди старшего чуть засветился.       Это было не слияние или поглощение. Это была заразная эпидемия, взаимное опьянение хаосом. Они двигались в унисон на скрипящих качелях, как два безумных человека, кусая, царапая, пока мир вокруг не расплылся в калейдоскопе зелени и бликов на стекле. Кульминация нахлынула на Шу внезапно и сокрушительно. Он с громким стоном, больше похожим на рык, вонзился в Канато в последний раз, заполняя его до отказа горячими, густыми потоками своей спермы. Канато замер, выгнувшись, его собственный тихий, восторженный вопль затерялся в груди Шу.       Качели постепенно остановились. Тишину оранжереи нарушало лишь их тяжелое, прерывистое дыхание. Канато лежал на нем, абсолютно затраханный, закусанный, в синяках и пятнах крови, но с сияющим, абсолютно счастливым и безумным лицом. Он выглядел как потрепанная, но довольная кукла. Шу, придя в себя, чувствовал странную пустоту. Магия Канато ускользнула, как ртуть, оставив после лишь головную боль и смутное ощущение только что пережитого помешательства. Он не присвоил себе его силу. Он лишь на время заразился ею.        Осторожно поднял с себя обессиленного брата, он поднялся с качелей и усадил его на них. Парень выглядел довольным, уже тихо сопя он свернулся калачиком не смотря на свою наготу. Пока старший поправлял свою одежду и натягивал штаны на младшего, тот так и не проснулся.  “Нет. Так не пойдет. Безумие Канато слишком хаотичное, слишком чужое. Оно не слушалось даже своего хозяина. Мне нужен был якорь. Мне нужна была та самая целеустремленная, конкурентная магия Аято, чтобы обуздать этот хаос, чтобы не сойти с ума самому, а подчинить его себе. — Шу недовольно скривился, понимая что он делает ошибку на ошибке. — Сначала Аято. Обязательно сначала Аято. И только тогда, заручившись его силой, я вернусь к Канато и на этот раз точно присвою его магию. И прогоню старика из нашего дома.”       Аккуратно подобрав на руки спящего, безмятежно улыбающегося Канато, Шу бережно перенес их в его комнату. Комната младшего брата была таким же хаосом, как и он сам. Шу уложил его на мягкую кровать, накрыл легким пледом, пряча следы их недавней бурной сцены. С недоумением рассмотрел мягкие игрушки, передернул плечами. Канато что-то пробормотал во сне и уткнулся носом в подушку, от чего получил задумчивый взгляд.       Шу постоял над ним мгновение, и его улыбка постепенно сменилась легкой грустью. Его мысли неизбежно вернулись к Райто. К его взбешенным изумрудным глазам, к тому, как он сжал руку Юи и буквально исчез. Райто злился по-настоящему, и эта мысль заставляла сердце Шу сжиматься. Он вышел и отправился на поиски. Он не спешил, нарочито медленно прохаживаясь по коридорам. Он заглянул в музыкальную комнату — там никого не было. В библиотеке царила тишина. В игровой Субару, хмурый и сосредоточенный, швырял дартс в мишень, явно вымещая на ней свое недовольство. Даже на кухне, кроме мирно хлопотавших служанок, никого не оказалось.       Не найдя их внутри, Шу вышел в сад. Прошелся по залитым лунным светом дорожкам. И тогда его взгляд упал на небольшую, заброшенную часовенку, прятавшуюся в глубине сада. Шу бесшумно подошел к тяжелой дубовой двери и заглянул внутрь. И вот они.       В луче лунного света, падающего из разбитого витража, ходил взад-вперед взъерошенный Райто. Его шаги были резкими, он жестикулировал, и его голос звучал неестественно наставительно и строго. Зрелище было до смешного нелепым — самый развратный и пошлый из братьев, чьи похождения и фантазии не знали границ, читал лекцию о нравственности. «...и самое главное — твоя чистота, Юи!» — раздавался его голос, эхом отражаясь от сводов. — «Ты должна беречь ее! Это нельзя доверить незнакомцу! Нельзя позволять первому встречному... ну, первой встречной...»       На краю грубого каменного алтаря, подобрав под себя ноги, сидела Юи. Она выглядела уставшей и глубоко смущенной. Ее глаза были опущены в пол, а пальцы теребили край платья. Она лишь изредка кивала, явно не вслушиваясь в поток слов, а просто пытаясь его переждать. Шу не смог сдержать тихую усмешку. Он облокотился о косяк двери, скрестив руки на груди, и принялся наблюдать. Наверняка Райто уже пошел не на первый и даже не на второй круг своей речи.       Рыжий, сделав очередной виток, наконец поднял взгляд и увидел силуэт. Он замер, и его речь оборвалась на полуслове. Возмущение сменилось на его лице растерянностью, а затем — жгучим смущением. Он покраснел до корней волос, понимая, какую абсурдную картину представляет собой и что Шу, вероятно, слышал достаточно. — Ш-Шу! — выпалил он, и его голос снова стал громким, но теперь от смущения. — Ты что тут подслушиваешь?!              Юи вздрогнула и подняла глаза. Увидев Шу, на ее лице расцвело такое чистое и искреннее облегчение, что казалось, вот-вот хлынут слезы. Она спрыгнула с алтаря и, не раздумывая, рванула к нему через всю часовню, словно он был ее спасителем. — Шууу! — она вцепилась в него, пряча лицо на его груди, а потом отстранилась и смешно зажмурившись, клюнула его в щеку. — Спасибо, что пришел! Ты меня спас!       И, не дожидаясь ответа, смущенно и быстро, почти бегом, выскользнула из часовни, оставив двух братьев наедине. Райто смотрел ей вслед, его рот был приоткрыт от изумления, а щеки пылали. Затем он медленно повернулся к Шу, пытаясь собрать остатки своего достоинства. — Ну и что ты тут забыл? — пробормотал он, отводя взгляд и скрещивая руки на груди в попытке казаться сердитым, но получалось это у него крайне неубедительно. Шу мягко улыбнулся, глядя на его смущенное, раскрасневшееся лицо. Злость окончательно ушла, оставив лишь нежность и легкую иронию. — Искал своего взъерошенного, забывшего о всем, котенка, — тихо сказал он, делая шаг вперед. — Пришел послушать твою лекцию. Мне, как самому ненасытному из нас, явно есть над чем поработать. Не так ли, Райто?       Шу мягко улыбнулся, глядя на смущенное, раскрасневшееся лицо Райто. Злость окончательно ушла, оставив лишь нежность и легкую иронию. Он сделал шаг вперед, уменьшая расстояние между ними в полумраке часовни. Райто фыркнул, но не отстранился от прикосновения. Его изумрудные глаза, еще секунду назад полные притворного гнева, теперь смягчились.  — С тобой одной лекции мало, — пробормотал он, но уже без прежней горячности. — Ты всегда делаешь, что хочешь. — Прости меня, — голос Шу стал серьезнее. Он провел пальцем по линии скулы Райто. — Я должен был сказать тебе о договоре с Элианной сразу. Я не хотел ничего скрывать.       Райто насторожился, его взгляд стал внимательным.  — Какой еще договор? Ты же сказал, что ничего не было... — Ничего и не было, — поспешил успокоить его Шу. — Она предложила артефакт... в обмен на ребенка. От меня.       Изумление, а затем волна возмущения промелькнули на лице Райто.  — Что?! Да как она посмела?! Я ее... — Она не дождалась ответа, — мягко перебил его Шу, прижимаясь лбом к его лбу в утешительном жесте. — Ее отвлекли мысли о Юи. Никаких клятв, никаких обещаний. Просто... предложение, которое мы можем обдумать позже. Или забыть.       Райто замолчал, переваривая информацию. Его гнев постепенно утихал, сменяясь чем-то другим. Он отвел взгляд, и на его лице появилось задумчивое, почти мечтательное выражение. — Ребенок... — прошептал он, и в его голосе не было уже ни капли злости. — С твоими глазами... Сапфировыми, как у тебя...       Он замолчал, словно рисуя картину в своем воображении. Потом его лицо внезапно озарилось восторгом.  — И с моим характером! Нет, лучше с твоим... но с моей манерой одеваться! Я буду его наряжать в самые красивые наряды! Будем делать прически! — Он схватил Шу за рукав, его глаза сияли. — Шу, а давай чтобы девочка! Обязательно девочка! Маленькая принцесса! Я буду самым лучшим отцом! Нет, самым лучшим вторым отцом! Я буду ее баловать больше всех!       Шу наблюдал за этой внезапной трансформацией, и легкая тревожная тень мелькнула в его глазах. Он представлял себе немного иное развитие событий, но вид абсолютного, восторженного счастья на лице Райто растопил последние остатки напряжения. Он нежно провел рукой по его мягким рыжим волосам. — Успокойся, мой котенок, — он рассмеялся, легкое и теплое чувство разливаясь у него внутри. — Это пока только идея. Ничего не решено. — Но мы можем решить! — настаивал Райто, подпрыгивая на месте от переполнявших его эмоций. — Мы обязательно должны подумать! Ты же больше ничего не будешь скрывать? Обещай! — Обещаю, — Шу наклонился и поцеловал его в лоб, потом в кончик носа, а затем мягко коснулся его губ. — Никаких секретов. Особенно таких.       Райто ответил на поцелуй, вцепившись в его одежду, уже полностью забыв о своей недавней лекции о нравственности и злости. Теперь его мысли занимало нечто совершенно иное — образ маленькой девочки с глазами Шу, которую он мог бы одевать, как живую куклу, и баловать до беспамятства. Шу держал его в объятиях, тихо покачиваясь. Да, возможно, это была не самая лучшая идея. Но видеть Райто таким — счастливым, восторженным, мечтательным — того стоило. По крайней мере, пока что. ***       Тихий вечерний воздух в саду был густым и сладким, как летний зной. Шу полулежал в ажурной беседке, увитой ночными цветами, и наблюдал, как последние лучи солнца играют в хрустальном бокале с вином, который он лениво вращал в пальцах. Прошло несколько дней с тех пор, как он попытался присвоить магию Канато. До сих пор в висках изредка отдавался слабый, навязчивый звон — эхо того самого безумия, которое едва не поглотило его самого. Артефакт на его груди, холодный и безмолвный, видимо, и был тем якорем, что удержал его рассудок на плаву. Рисковать снова, без должной подготовки, он не хотел. Пока что его общение с Аято и Канато ограничивалось обычным, пусть и страстным, сексом — он намеренно избегал любых попыток поглощения.       Особняк жил своей странной, напряженной жизнью. Карлхайнц то появлялся за обеденным столом с загадочной улыбкой, то исчезал на день-два, оставляя после себя лишь легкий аромат старинных духов и ощущение незримого наблюдения. Эллоу бродил по залам тихой, меланхоличной тенью, погруженный в свои вечные думы. Служанки, краснея и перешептываясь, строили глазки Шу, когда он проходил мимо. Но долго любоваться им не получалось — тут же появлялся Райто, сверкая изумрудными глазами и издавая низкое, предупреждающее ворчание, заставляя девушек разбегаться с испуганными поклонами. Он ревновал с трогательной, почти комичной непосредственностью. Если не вспоминать убитую горничную, конечно.       Центром всеобщего, далеко не доброго внимания была Элианна. Она держалась с ледяным, надменным достоинством, но Шу видел, чего ей это стоило. Рейджи, холодный и невозмутимый, подливал ей в вино слабые, изощренные яды, от которых ее мутило и кружилась голова. Конечно никто не смог бы доказать, что это был именно он. И тогда Юи, с тревогой и жалостью в больших глазах, подставляла ей свою шею, исцеляя ее своей кровью. Канато, хихикая себе под нос, подмешивал в ее десерты мелко битое стекло — не, чтобы убить, а чтобы причинить боль и посмотреть на ее реакцию. Райто, слишком гордый для прямой атаки, действовал чужими руками, подговаривая запуганных служанок подкладывать ей в постель колючки, порть платья или «случайно» опрокидывать на нее графины с ледяной водой.       Юи пыталась их ругать, ее тонкий голосок дрожал от возмущения, но она была слишком юной, слишком робкой вампирессой, чтобы всерьез противостоять своим могущественным, капризным «старшим братьям». Они же, в свою очередь, хоть и оберегали ее как младшую и любимицу Шу, ее упреки пропускали мимо ушей, как назойливый комариный писк.       Шу пока молча наблюдал за этой войной. Элианна сама сказала, что справится. И он ждал. Ждал, когда ее гордыня треснет, когда она сломается и приползет к нему за помощью. И тогда он поможет. Но помощь эта будет иметь свою, очень высокую цену. Она станет его должницей, и он продиктует свои условия.       Его взгляд упал на две фигуры вдалеке: Юи о чем-то щебетала, жестикулируя, а Элианна слушала ее с редкой, мягкой улыбкой. Мысль о ребенке, которую он обронил Райто, снова всплыла в памяти. Уголки его губ дрогнули в улыбке при воспоминании о том, как сиял его рыжий котенок, представляя себе маленькую девочку. Но тут же его лицо омрачилось, стало холодным и отстраненным. Он вспомнил другого ребенка. Себя. И того, кто должен был быть его отцом. Холодная волна отвращения прокатилась по его спине. Он сделал большой глоток вина, пытаясь смыть со рта привкус тех старых, гнилых ран.       Нет. Прежде чем заводить разговоры о продолжении рода, нужно разобраться с наследием прошлого. И с теми, кто это прошлое олицетворяет.       Он откинулся на спинку скамьи, закрыв глаза. В ушах снова зазвенело. Магия Канато ждала своего часа. Но сначала — Аято. Только его конкурентная, целеустремленная сила могла дать необходимый фокус, чтобы укротить хаос. И только тогда... тогда он будет готов ко всему. К Элианне. К Карлхайнцу. К будущему, которое виделось ему то светлым, как мечты Райто, то темным, как тени от его “собственного прошлого”.       Тишину беседки нарушил легкий, торопливый шаг. Юи, запыхавшаяся, с разгоряченными щеками, появилась в проеме и, не говоря ни слова, пристроилась рядом с Шу на скамейке, прижавшись к его боку. Он без лишних вопросов обнял ее за плечи, и его пальцы автоматически утонули в ее мягких волнах, начиная медленно, успокаивающе их расчесывать. — Шу... — она прошептала, уткнувшись носом в его плечо. — Она же не жалуется, но ей так плохо... Может, можно чуть-чуть... просто чтобы они не так сильно?       Шу издал негромкое, похожее на ворчание урчание где-то в груди.  — Она сама сказала, что справится. Гордыня — не лучший советчик. — Но... — Юи запнулась, ее пальчики сжали складки его рубашки. — Но... это же из-за меня... отчасти. Она в такой ситуации, потому что я...       Шу вздохнул. Он посмотрел на ее большие, умоляющие глаза, полные искренней тревоги за ту, что успела занять такое важное место в ее сердце. Он не мог устоять перед этим взглядом. Особенно когда в нем звучали нотки вины. — Ладно, — он сдался, еще раз поводив рукой по ее волосам. — Но только один раз. И по-моему.       Он поднялся, отряхнул с брюк несуществующую пылинку и с внезапно появившейся решимостью направился в особняк. Через полчаса по всему дому разнеслась новость, вызвавшая всеобщее изумление: Шу распорядился устроить пикник. В саду. Немедленно.        Дворецкий и перепуганные служанки засуетились, но распоряжение старшего из братьев, не считая, конечно самого хозяина, было законом. Вскоре на идеально подстриженном газоне раскинулось несколько пледов, на которые были поставлены корзинки с едой и напитками.       Шу лично обошел всех, извещая о мероприятии. Его приказ звучал как нечто среднее между приглашением и ультиматумом. Первым появился Райто, активно все проверяющий. Он устроился так, чтобы быть максимально близко к Шу. Затем, с неохотным видом, пришел Рейджи, неся с собой книгу, как щит от предстоящих социальных взаимодействий с “тупыми братьями”. Аято появился с видом человека, который уверен, что это все — какая-то глупая затея, но Шу взял его на слабо,и он не смог пропустить это событие. Канато припрыгал последним, с восторгом хватая пирожные еще до начала пикника.       Юи привела за руку Элианну. Аристократка выглядела настороженно, ее серебряные глаза холодно скользили по собравшимся, но она держалась с привычным достоинством, хоть и бледнее обычного.       Возникла неловкая, натянутая тишина. Братья переглядывались, никто не знал, как себя вести в этой искусственно созданной идиллии. Прямо при Шу травить его «невесту» было… нецелесообразно. Пикник начал набирать странные, судорожные обороты. Это было зрелище сюрреалистично абсурдное. Первым нарушил молчание Шу. Он откинулся на локти и, глядя в небо, произнес:  — Ну что, наслаждаемся природой?       Это послужило сигналом. Почти сразу в стороне послышался грубый окрик: «Двинься!» Субару, нахмуренный и красный от смущения, что участвует в этой «глупости», плюхнулся на плед рядом с Шу, отпихнув Аято. Он молча, с видом величайшего одолжения, сунул Шу в руку идеально очищенный от кожуры персик. Его забота была грубой, как у щенка, который приносит палку, но не знает, что ее нужно отдать.       Райто, игнорируя Элианну, тут же принялся суетиться с видом образцовой хозяйки. Он поправлял складки на пледе, расставлял тарелки с маниакальной точностью, без конца предлагал Шу то вина, то фруктов, пытаясь поймать его малейший взгляд для одобрения. Его движения были резкими и порывистыми, он явно пытался доказать, что он — самый полезный и внимательный. — Шу! — тут же раздался капризный голосок Канато. Он улегся головой на колени Шу, широко раскрыв рот как птенец. — Дай вкусняшку! Ту, с белым кремом! Нет, лучше шоколадную! Корми меня!       Шу с легким вздохом, но без негатива, взял кусочек пирожного и отправил его в ожидающий рот Канато. Тот сомкнул губы вокруг его пальцев с довольным мурлыканьем.       Рейджи, сидя напротив со своей старой книгой в кожаном переплете, делал вид, что читает, но его темные глаза за стеклами очков были неподвижны и пристально следили за Шу. Тот, поймав его взгляд, лениво поманил его пальцем. Второй по старшинству, не меняя выражения лица, отложил книгу, встал и обошел плед, чтобы сесть рядом. Шу тут же завалился на его колени, запрокинув голову. — Голова болит, — заявил он просто, закрывая глаза. — Массируй.       Рейджи без единого слова возложил холодные пальцы на его виски и принялся совершать точные, выверенные круговые движения, словно это была важнейшая научная задача. Аято, наблюдая за всем этим, скривился и закатил глаза. Он не мог так навязчиво хлопотать, как Райто, не мог валяться на коленях, как Канато. Поэтому он взял пример с Рейджи, схватил ступни старшего и начал их мять. По большей части принося боль, но Шу лишь жмурился от удовольствия, иногда дергая пальцами. Субару взял бледную ладонь старшего брата, разглядывая длинные пальцы. Он иногда поглядывал на других, но никак не комментировал ничего.       Юи, наблюдая за этой картиной, не могла сдержать тихого, счастливого хихиканья. Она прикрывала рот рукой, видя, как могучие, капризные и опасные вампиры вертятся вокруг Шу, как вокруг солнца, пытаясь угодить ему каждый по-своему. Она шептала что-то на ухо Элианне, показывая взглядом на самых ревностных «ухажеров» и что-то рассказывая.       Элианна наблюдала за этим с холодным, аналитическим интересом, но в ее серебряных глазах читалось глубочайшее изумление и… легкий ужас. Такая связь, такая откровенная, почти животная потребность в одобрении и внимании одного существа со стороны столь могущественных созданий была для нее чем-то совершенно неестественным, нарушающим все законы аристократического этикета и личной гордости. Она смотрела на то, как Шу позволяет им все это. Как он управляет ими легким движением руки или взгляда, и в ее душе боролись презрение и какое-то смутное, тревожное восхищение. Так еще и кровная связь… Об этом она вообще старалась не думать, ради своего спокойствия. Юи их принимает, значит все хорошо.       Никто прямо не взаимодействовал с аристократкой, но пока Шу был в центре этого странного, суетливого гарема, Элианна получила свою передышку. Шу, полулежа с закрытыми глазами, иногда украдкой наблюдал за ней и за сияющей Юи. Уголок его губ дрогнул в почти незаметной улыбке. Просьба была выполнена.