И надолго любить

как много лет искать слова, но так и не сказать — Игорь. Игорь, просыпайся, бля. Петя навис над спящим телом Игоря и пытался его растолкать, но тот не поддавался ни на какие манипуляции. Не выдержав, он подошёл к окну и открыл его, потому что дышать в квартире было просто нечем, а про её состояние Петя вообще хотел бы забыть: разбросанные повсюду вещи, пыльные коробки, наполненные детскими фотографиями и вырезками из старых журналов, среди которых была куча всего из Диснейлэнда, раскиданные тут и там шахматные фигуры, неубранные бутылки пива в устрашающем количестве, и даже окурки от сигарет нашлись недалеко от постели, в которой мирно посапывал организатор всей этой вакханалии. Единственным более или менее уцелевшим предметом во всём этом безобразии была стоящая возле кровати фотография в обычной белой рамке, купленной, как помнилось Пете, в фикс прайсе где-то полтора года назад. Он застыл, рассматривая снимок, с которого на него смотрел он сам, улыбающийся и прижавшийся спиной к Игорю, очень вовремя закатившему глаза. Он был сделан во время очередной прогулки, когда они, на свою беду, в редкий солнечный день решили поехать в центр города и прогуляться там, уже спустя полчаса понимая, насколько это была ужасная идея: кругом были толпы туристов, снимающих каждый свой шаг, и среди них было просто не продохнуть. Несмотря ни на что, день они провели хорошо — это Петя понимал уже теперь. Тогда он не сильно обращал внимание на такие обыденности, как вечерняя прогулка, лишь со временем научившись ценить даже крупицы радостных моментов. Петя всматривался в их лица, понимая, что уже даже забыл, что когда-то они были такими беззаботными и беспечными. В груди неприятно заныло, и он отвернулся, не желая в очередной раз терзать себя воспоминаниями. Петя устало провёл рукой по лицу и тяжело вздохнул, понимая, что убирать это всё предстоит именно ему, но тут же обернулся, услышав шевеление за спиной. Вспыхнувшее было раздражение быстро сошло на нет, стоило ему столкнуться с усталым взглядом открывшихся игоревых глаз, задержавшихся на Пете, к его разочарованию, всего на пару секунд. — Игорь, у тебя работа, вообще-то, — вместо приветствия начал Петя, показывая на часы. В ответ послышалось целое ничего. — Ты совсем долбанулся? Стоило мне уехать на пару дней, и ты решил снова забухать? Так и знал, что нельзя было тебя оставлять. Последняя фраза звучала даже как-то смешно и абсурдно, будто была адресована не взрослому мужчине, а безалаберному ребёнку, которого нельзя ни на минуту оставить без присмотра, но, по мнению Пети, была абсолютно уместна в данной ситуации. По целому ряду причин. Поэтому, осмотрев ещё раз весь хаос, устроенный Игорем в его недолгое отсутствие, Петя почувствовал дурацкий укол вины. Не надо было уезжать. Да, его и правда не было совсем недолго, и примчался он первым же рейсом, как смог. Готов был пожертвовать сном, чтобы к утру быть в Питере и успеть застать Игоря до того, как тот уйдёт на работу. Уже по дороге домой он разнервничался, стоя в пробке и понимая, что не успеет: было уже восемь утра. В его старом представлении Игорь, ранняя пташка, наверняка уже упорхал с утра пораньше на свою обожаемую работу, чтобы творить свои геройские дела, как он делал всегда: вставал ни свет ни заря, выходил на пробежку, иногда даже баловал себя и Петю, который просыпался гораздо позже, каким-нибудь завтраком — самым простым, без мишленовских изысков, но от того не менее вкусным. Так было раньше, во всяком случае. Уже поворачивая ключ и заходя в квартиру, Петя на долю секунды ощутил разочарование и прилив ненависти к утреннему трафику, но всё это быстро его отпустило, стоило ему увидеть обувь Игоря на её обычном месте. Да, подумалось в тот момент Пете, Игорёк, видимо, как чувствовал, что Петя приедет, и решил на работу сегодня опоздать. Точнее, вовсе не идти, как понял он уже потом. И с Петей и его приездом это было никак не связано. Увидев Игоря, во всей красе развалившегося в постели и вовсе не собирающегося вставать, Петя на минуту опешил. Он застыл, жадно впившись взглядом в тёмный затылок и сдерживая порыв уткнуться в него лицом. Хазин не знал, что чувствовать — то ли радость от долгожданной встречи, хоть его никто и не встречал, то ли разочарование от понимания, что это всё значило. Его и вправду не было всего пару дней, да и не уезжал бы он вовсе никуда, если бы не мама, так просившая его приехать. С ней он не виделся уже очень давно, так что даже совесть периодически напоминала о своём существовании. После смерти мужа она совсем поплохела, здоровье уже было не то, так что выглядела теперь даже старше своих лет, и Петя удивился при виде её, но, разумеется, не показал. Он будто впервые посмотрел на неё прямо: годы стресса, усталости и, само собой, недавняя утрата исказили её всегда красивое, аристократичное лицо, теперь покрытое мелкими морщинками, выдающими возраст, а ещё и то, что, несмотря на зажиточный образ жизни, она была далеко не такой лёгкой, как думалось окружающим. Как думалось, порой, даже самому Пете, особенно в детстве и подростковые годы, когда он, ещё не испорченный деньгами и разными видами наслаждений, искренне не понимал, отчего и для чего его мать терпит отца с его мерзким характером и жестоким сердцем — если оно у него вообще было, в чём Петя сомневался до сих пор. С возрастом эти размышления сменились другими, причинно-следственная связь в отношениях с родителями его уже мало интересовала, как и в целом отношения с ними, оставив за собой лишь глухую ненависть к родному отцу и жалость к матери. Когда его не стало, Пете не было грустно или больно, он не скорбел и даже не приехал на похороны. Но тут уже причина была даже не в их обоюдном отвращении друг к другу. Просто в тот момент Пете было не до этого, что звучало даже дико — не до смерти и похорон собственного отца? Но так оно и было. На мёртвого, абсолютно чужого ему отца, которого было уже не вернуть, Пете оказалось плевать, а вот живому, если Игоря в тот момент можно таким назвать, человеку рядом с ним он, как ему самому казалось и хотелось в это верить, был гораздо нужнее. И теперь, смотря на Игоря, лежащего без какого-либо движения в их постели, Петя не мог не думать о том, что ошибся. Ошибся, уехав и оставив Игоря одного впервые за целый год, и, очевидно, ошибся, подумав, что тот по какой-то счастливой случайности именно в это утро опоздал бы на работу и случайно столкнулся бы с ним в дверях. Как он уже понял, Игорь в принципе не собирался идти на работу, положив на неё свой большой и толстый, и ощущая на себе все прелести похмелья. Петя отвёл глаза, не в силах больше смотреть на измученное кошмарами, уставшее, но такое красивое и до боли в рёбрах любимое лицо, и решил поискать какое-никакое обезболивающее, чтобы хоть так облегчить Игорю пробуждение. Зная, что у Игоря после пьянства всегда нещадно трещит голова, кое-как он нарыл Миг, покопавшись в их несчастной аптечке, состоящей в основном из бинтов и пластырей. Год назад она была переполнена сверху донизу всеми видами лекарств, начиная от лёгких обезболов и заканчивая антидепрессантами. Куда всё это подевалось Петя вспомнить не мог. Возможно, он сам всё и выкинул, оставив лишь лёгкие препараты, боясь… Да он сам тогда уже не знал, чего именно ему бояться. Потому боялся абсолютно всего, добивая себя безрадостными и не дающими никакой надежды мыслями по ночам и развивающейся бессонницей. А на следующий день всё равно с утра вставал, и с готовностью делал всё, что только мог, за двоих. Порой ему казалось, что он даже жить уже стал за двоих, а Игорь рядом был какой-то мебелью или предметом, спустя время потерявшим все свои полезные свойства, в силу чрезмерно активного использования или просто по сроку годности, и уже абсолютно ненужный в быту, настолько, что пора бы его выкинуть, но рука не поднималась по неизвестным причинам. Или известным. Каким бы Игорь не был и как бы себя не вёл, к груде хлама в своей жизни Петя причислить его не смог бы даже при сильном желании. Как и не смог бы его оставить. Петя в полной тишине передал ему таблетку и стакан воды, ненадолго заглядывая в лицо, и отчётливо ощущая, что сердце его ушло в пятки и осталось там. Да, не нужно было уезжать. Но голос мамы, стабильно раз в неделю слышимый на другом конце провода, пропитанный болью женщины, оставшейся одной, слишком часто звучал в петиной голове, как и её голосовые сообщения в вотсапе, эмейлы, и все те тексты во всех мессенджерах, что она так часто ему строчила ещё с давних времён. И всё же он не мог не злиться на себя теперь, упрямо думая, что, наверное, смог бы что-то придумать… объяснить, почему не сможет приехать, просто сказать ей правду. Мама бы, наверное, поняла. Огорчилась бы, конечно. Ведь они так давно не виделись, и она осталась совсем одна, и ей было так плохо… Петя тогда всё-таки понадеялся, что за каких-то пару дней — мама упрашивала остаться на неделю, но тут он наотрез отказался — ничего с Игорем не произойдёт, да и вообще, ему уже лучше. Пете так казалось. Глупо было надеяться на это, непозволительно глупо, понимал он теперь, точно зная, что нашёл — или создал сам — ещё один пункт в воображаемом списке всех событий в его жизни, в которых он винит себя, за которые ему стыдно и которые он хотел бы исправить. Список, о котором точно будет думать перед сном, в очередной раз лишая себя возможности выспаться. "ошибка №94: уехать и оставить Игоря одного" — как-то так это в его голове и выглядело. — Ты все эти дни, что меня не было, не ходил на работу, я правильно понимаю? — голос Пети показался ему самому таким далёким, Игорь же его будто и вовсе не слышал. Ноль реакции. Молча принял таблетку и запил водой, даже не посмотрел на него, скотина. Будто Петя тут сам с собой разговаривает и по приколу воздух сотрясает. Будто Пети тут вообще нет. Теперь стало понятнее: дверь была закрыта на ключ, потому что Петя закрыл её своим дубликатом, ещё когда уезжал, зная, что Игорь не станет вставать и закрывать её за ним, а оставлять незакрытой Пете казалось верхом идиотизма. Похоже, с того самого дня эту дверь никто и не открывал. Гости теперь заглядывали крайне редко, а Игорь, по-видимому, вообще не выходил из дома с петиного отъезда. И чем только питался, тут же пронеслось у Пети в голове, стоило сложить два плюс два. Он не хотел входить в роль мамочки для Игоря, но удушающее ощущение беспокойства не отпускало, и ничего поделать с этим он не мог. Сам себя до сих пор не узнавал: когда-то ведь был искренне уверен, что не способен ни на эмпатию, ни на какие-либо переживания о ближнем, и, видя в этом сплошные плюсы, гордо называл себя эгоистом. Многие согласились бы с этим, ведь Петя и вправду был таким почти для всех: самовлюблённым, чёрствым, неспособным на сочувствие. Последние, как казалось Пете, отголоски совести были уничтожены его же отцом много лет назад, когда тот, после очередного отвратительного разговора, в приказном тоне сказал Пете забыть о Горюнове и обо всём, что было связано с ним. Теперь же было жутко странно находить в себе эти вроде как умершие и далеко не эгоистичные чувства волнения о другом человеке, тревоги за кого-то, сострадания кому-то. — Алё, дядь, я с кем разговариваю? Петя на секунду подумал, что не стоило начинать с этого, наверное. Он не любил, когда ему капали на мозги и не любил капать на мозги другим. Ненавидел нотации и нравоучения, но как ему надо было отреагировать? Молодец, Игорёк, что в очередной раз напился как свинья и устроил дома погром, это ведь единственный способ справиться с эмоциями! Но других способов Игорь и правда не знал, это Петя тоже понимал. Долгие разговоры по душам, общение с психологом, лечение у врачей, пичкание таблетками — всё это он не признавал, и из месяца в месяц происходило одно и то же. За весь прошедший год у них было всего несколько откровенных разговоров (в остальных случаях это были петины монологи и тишина в ответ), и только один раз Игорь при нём заплакал. Тогда он понял, что дело не в алкоголе: алкоголь просто выплеснул все сдерживаемые чувства наружу. Петя знал, что был хуёвой поддержкой, он не понимал, что сказать и как утешить, и просто охуевал от того, что в самом деле испытывал всё это на себе, слушая Игоря и смотря на него, видя его состояние и чувствуя, что у него самого буквально разрывается сердце от боли — не за себя. Он ощущал абсолютно чистое и искреннее желание помочь человеку, разделить и забрать его боль, облегчить его ношу. Бескорыстно, безвозмездно, даже слишком альтруистично для такой натуры, как у него. Забрать слова назад и начать разговор иначе он уже не мог, да и знал, что от этого ничего бы не изменилось — Игорю, кажется, в любом случае было без разницы. Петя, только что вернувшийся из Москвы, не ждал, что Игорь с порога кинется на него с объятиями, как он точно сделал бы раньше, но и не ожидал увидеть то, чего он так сильно боялся. М-да, тёплый приём, однако. Петя, впрочем, не сильно расстроился: на что-то большее он и не рассчитывал. Он, конечно, подумал, что стоило бы сказать Игорю заранее о своём возвращении. Он бы сделал именно так, наверное, в какой-то другой вселенной, ведь это было именно то, чего ему хотелось в глубине души. Но в этой вселенной Игорь даже не спрашивал, когда он приедет обратно. Словно ему было вообще всё равно, вернётся Петя из своей Москвы или нет. При мысли об этом в сердце больно кольнуло, но за весь этот год Петя ни разу не упрекнул Игоря ни за невнимательность, ни за ледяное безразличие, и не собирался делать этого теперь. Да, в другой вселенной Петя предупредил Игоря, написал заранее или позвонил, отправил свой билет, или даже попросил приехать за ним. Игорь обязательно его встретил и забрал. В этой же у Игоря теперь стабильно был выключен телефон — петин подарок, сделанный незадолго до всех прошлогодних событий. Он всегда орал на Игоря за то, какой тот ужасный дед и это вообще ненормально в их время: ни тебе дикпиков и секса по телефону на расстоянии, ни телеги с кружочками, ни инсты с огонёчками в ответ на сторис — нормально связаться невозможно, короче. Хазин решил всё взять в свои руки, Игорь подарок не хотел принимать и заготовил кучу аргументов против этой яблочной игрушки дьявола, а-ля каждый второй будет знать, что он делает, с кем спит и где находится. Но Петя твёрдо стоял на своём и отказался даже дослушивать его пламенную речь до конца, заявляя, что уже заготовил целую папочку с нюдсами, ждущую его и своего часа, и, хитро улыбаясь, заверил Игоря, что тот будет в восторге и точно не пожалеет. Игорь тогда улыбнулся и согласился, понятия не имея, что за нюдсы Петя ему собирался присылать и почему их у него целая папка, но поверил ему на слово. Вскоре он узнал значение этого слова, получив в качестве доказательств кучу хазинских фотокарточек во всей красе, и впридачу ознакомился с секстингом, опять-таки по инициативе Пети, разумеется. Петя не обманул: Гром, хоть и испытывал первое время трудности в использовании, был очень доволен и не пожалел ни разу, а навороченная штука и впрямь оказалась полезной во многих ситуациях… Теперь же было не то что не до этого всего — Игорь просто не заряжал телефон, чудом не разбившийся тогда и сохранивший лишь несколько царапин на экране, как напоминание о падении с окна, а Петя и не настаивал, зная, что в их переписке вряд ли появится что-то, помимо редких «где ты» — «скоро буду». Конечно, ещё пару лет назад, когда они только познакомились, а впоследствии сошлись, Петя бы устроил скандал за любую мелочь, за малейшую невнимательность к его драгоценной персоне. Он их и устраивал раньше — часто, громко, с разбитой посудой и разбитыми лицами у обоих, но Игорь стойко терпел его дурацкие выходки и выносил всё, что выпадало на его долю. Теперь же Петя думал, что вынесет всё сам. Наверное, думал Петя, пришла его очередь. Да, он и правда не рассчитывал на тёплый приём. И к холоду этому он тоже был готов, уже привык. Но смотреть в лицо Игоря, не отражающее абсолютно ни одной эмоции, было непривычно до сих пор. И до сих пор было пиздецки больно. Петя продолжал стоять рядом с лежащим Игорем, осушившим стакан с водой, и понимал, что просто не знает, что сказать. Что сделать. Спросить, почему он так себя ведёт? Почему не ходит на работу и спивается, стоит только Пете отлучиться? А может, предложить взять перерыв и сказать, что больше не вывозит, или предложить расстаться, потому что порой ему кажется, что его усилий никогда не будет достаточно, или вообще послать его к чертям? В носу защипело, и Петя сглотнул ком в горле. Нет, ему, несмотря ни на что, вовсе не хотелось никакого перерыва, не хотелось расставаться с Игорем и ни разу не хотелось его послать. Даже в этот самый момент. Так странно, но даже сейчас, когда его присутствие и слова тупо игнорировали, всем, чего ему хотелось, было просто объятие. Такое, как раньше — долгое и тёплое. Такое, что, казалось, не разорвётся никогда. Прошло несколько долгих секунд, а может и минут, Петя не понимал. У него уже подкашивались ноги, и он просто решил, что пойдёт в душ — не то чтобы отмыться от дороги, но хотя бы попытаться снять с себя эту усталость, насколько это было возможно для него. Он протянул руку, чтобы забрать у Игоря стакан, зная, что тот в ближайшие часы может вовсе не сдвинуться с места, и так и будет лежать с ним, замерев в одной позе, как статуя. Петя ловил пару раз его в таком положении, а после долго приводил в себя, словно выводя из транса и возвращая в реальность. Это случалось редко, но в такие моменты он пугался, как ребёнок, абсолютно не зная, что делать. Игорь повернул голову в его сторону, демонстрируя, что он всё-таки жив, не спит, не в коме и не в трансе, а вполне в себе и в реальности. Он поднял свой взгляд и, вместо стакана, протянул другую руку, свободную, касаясь ей руки Пети. Он чуть не дёрнулся от неожиданности, отвыкший за пару дней от соприкосновения с чужой горячей кожей, и изголодавшийся по чужому теплу. Внутри тут же что-то вспыхнуло и растеклось. Петя встретился с ним взглядом, сжал руку Игоря сильнее и, не удержавшись, сцепил их пальцы в замок, чувствуя, что ноги уже не подкашиваются от усталости (физической и не только), а дрожат. — Привет, Петь. *** Петя находил забавным то, что люди часто рассказывали о каких-то сложных периодах у пар, ведь в их отношениях с Игорем легче было назвать периоды, когда не было никаких сложностей ни у одного, ни у другого, просто потому что за столько лет таких периодов у них было от силы два-три и длились они не больше нескольких месяцев. Проще говоря, их отношения были одной сплошной сложностью, постоянной борьбой — сперва с собой, потом друг с другом, теперь с обстоятельствами. Что было хуже всего из этого Петя не знал, но несмотря на липкий страх, преследующий его на постоянной основе, почему-то глубоко внутри теплилась уверенность, что и этот «период» они хоть как, но переживут. Ну, должны, вроде бы. С петиной наркоманией и ломками они справились ещё в самом начале их связи, и это было пиздец как тяжело для обоих. Пете было трудно примириться с тем, что его старая жизнь закончилась, и вместе с ней закончились все недешёвые развлечения, а на их место пришли только бесконечные, как ему казалось, страдания в рехабе, и ничуть не меньшие страдания после него. Игорю было в принципе сложно примириться с тем, что он испытывал чувства к Пете Хазину. К наркоману, к барыге, к конченой мрази. Осознание этого пришло к нему не сразу, даже когда Петя уже стал что-то понимать, Игорь всё ещё пытался использовать излюбленную тактику «шаг вперёд — два назад». Когда Петя, в своём привычном образе оборзевшего ублюдка (ничуть не растерявшего пыл ни после недо-убийства Горюновым, ни после рехаба), перевёлся в их питерский отдел, Игорь ни разу не удивился. За долгие годы работы он много раз сталкивался с такими, да и похуже встречал. Вокруг петиной персоны сразу собралась куча слухов, коллеги сами на пустом месте разводили ажиотаж и интригу, но Игорю было абсолютно всё равно на нового сотрудника. Кто он такой, чтобы его заинтересовать? Таких, как он, было полно, они были везде, окружали Игоря чуть ли не с самого детства. Так что на все обсуждения новой фигуры в отделе Игорь только закатывал глаза и пожимал плечами, демонстрируя показное равнодушие. Сам, конечно, той же ночью малодушно полез в чужое грязное бельё и нарыл на Петю всё, что только смог, а это было гораздо больше того, что о нём знали в отделе. Информацию он собирал не с целью посплетничать и разболтать всем, само собой, а так, для себя — профдеформация, видимо. Грому было противно от того, что такой человек, как Петя Хазин, работал в органах. Да, он понимал, что тут таких много, тем более в наркоконтроле, где каждый третий сам долбится. Но справиться с неприязнью он не мог, да и не старался её скрывать, к тому же, у них это с первой встречи было взаимно. А Петя ещё и поводы накидывал своими наглыми и хамскими выходками, умудряясь смотреть на Игоря сверху вниз даже будучи ниже его на голову. Ни в первую неделю его работы, ни во вторую и ни в третью потепления между ними не произошло. Напротив, вскоре они уже надирали друг другу задницы сперва в драке, позже, неожиданно — в постели. Игорь сам не понял, как это произошло, и как так вообще вышло, что привычное состояние повышенного адреналина и удовольствие от набивания искривлённого злобой лица вылилось в… это. Он часто испытывал возбуждение, избивая преступников, но не в обычном понимании, не физическое и далеко не сексуальное — скорее внутреннее моральное удовлетворение, за которым он и гнался всегда, хоть и не признавал себе. Но с Хазиным это оказалось… по-другому. Было что-то новое, чего ранее Игорь не ощущал, как бы ни лупил очередного наркомана, с каким бы упоением ни дрался в качалке у Игната. Каким-то образом Петя прочитал это в нём сразу, и так и говорил ему — да ты адреналиновый наркоман, Игорёк! То ли он просто хорошо разбирался в зависимостях, будучи таким же, то ли просто видел Игоря насквозь. Эта мысль Игорю не нравилась, он вообще с наркоманами дел не имел, да и лично с Петей ничего общего иметь не хотел. Но каждый раз так и получалось: драка за дракой, и вот они уже снимают одежду где-то в толчке, или в машине, или даже, стыдно признать, в архиве отдела. Каждый раз Игорь уверял, что это — последний, и больше этого не повторится, напоминая себе, кто такой этот Хазин. Тот лишь бешено блестел глазами, словно в угаре, и выдавал свою фирменную акулью улыбочку, будто говоря — прибежишь ещё, Игорёк. Последний раз никак не наступал, напротив: это безумие происходило всё чаще и чаще, и с каждым разом Игорь всё больше в нём тонул. В безумии или в Пете, думать он не хотел. Петя приспосабливался к новой жизни и к новому месту, как мог, и всё же ничего нового для себя он не находил. Первое время он вообще не видел различий, словно и не переезжал никуда, разве что уже приевшиеся парадные вместо подъездов делали какую-то разницу. Одинаковые города, одинаковые люди, и ненавидел он всех абсолютно точно одинаково. Каждый второй на месте работы вызывал лишь отвращение, и Петя плевался ядом во всех, до кого только мог дотянуться, а делал он это абсолютно профессионально. Как-то раз он вычитал в интернете новомодное понятие «энергетический вампир» и с удовольствием подумал про себя, что он — абсолютно точный вампир. Видеть на чужих лицах отвращение и ненависть к собственной персоне отчего-то казалось ему приятным, а выводить на эмоции было самым весёлым занятием. Если б только за это платили… Веселее всего было, конечно, докапываться до Грома. Утро для Хазина не было добрым, если он, придя в участок, не видел недовольного выражения лица этой злобной псины. «Осторожно, злая собака» тут было недостаточно, думал Петя, Гром тянул на «не подходи — убьёт». Дружочек его, Дубина, и весь их сквад реагировал на хазинские бравады не так бурно, так что с ними быстро становилось скучно. До них Петя доёбывался если Грома не было поблизости и становилось совсем уж тоскливо. Тогда Петя шёл на поиски своей главной цели в архив или в курилку, заглядывал в туалет — ну точно как сталкер какой. Самому дико нравился и результат, никогда не разочаровывающий, и не менее кайфовый процесс: довести, разозлить, вывести на эмоции, насладиться чужим гневом, чужим желанием — о, его Петя чуял за вёрсту. Было забавно наблюдать за Громом, который выглядел, как оплот гетеросексуальности, охуевающим от предательства собственного тела, но стояло у него из в раза в раз, да ещё и как стояло… Пете это даже льстило, и со временем он поймал себя на том, что выводит Грома и только его, забив на всех остальных, целенаправленно пытаясь добиться от него знакомой реакции, а тот эту самую реакцию ему давал с завидным постоянством. Игорь и вправду каждый раз охуевал, как в первый, и даже не от того, что у него вставал на мужика, а скорее больше от того, что вставал у него на Хазина, блять, Петю. Вскоре он случайно узнал, что Петя, перед тем, как перевестись в Питер, был в рехабе и с тех пор больше не употреблял. Потом ему «посчастливилось», в очередной раз придя к нему домой без приглашения с вполне понятной целью, неожиданно застать петину ломку, и понять, что просто уйти и оставить его не сможет. Не то чтобы в нём проснулось какое-то человеколюбие или светлые чувства к этому наркоше, хоть и бывшему, но… Что сделать в такой ситуации он не знал, но почему-то не отпускала уверенность в том, что одного его присутствия будет достаточно. Как ни странно, так и оказалось: Петя довольно быстро успокоился и уснул, а Игорь, сам не ведая зачем, остался с ним. Ну, как-то не прельщала его перспектива ехать поздней ночью уставшим домой, хоть и жили они не так далеко друг от друга. Да и этого бросать, вдруг ещё во сне задохнётся… Игорь мог придумать ещё как минимум пять причин, почему ему абсолютно точно нужно было остаться, но на деле он замер, стоя над спящим Петей и внезапно замечая, что тот выглядел совсем юным, будучи таким расслабленным. Лицо его, впервые застывшее без какого-либо выражения, без излюбленного ехидного оскала и кусачего взгляда, неожиданно приобрело мягкие черты. Петя был необычно красивым и выглядел абсолютно спокойным во сне, и Игорь почему-то подумал, что ему так очень шло — намного больше, чем привычная ядовитость и агрессия. Он понял, что ни разу не видел петиной настоящей улыбки и даже попытался представить её у себя в голове: Петя теперь рисовался ему в фантазии тёплым, открытым и светлым, совсем молодым, чуть ли не подростком, ещё не прожжённым жизнью, и улыбка ему очень подошла. Игорь, наверное, даже хотел бы её увидеть в реальности. Так они впервые провели ночь вместе, просто заснув в одной постели. Наутро каждый, естественно, делал вид, что ничего не произошло. Игорь притворился, что не видел, как Петю ломало и трясло, выворачивая на постели, а Петя притворился, что не чувствовал чужие руки, гладившие его по волосам почти всю ночь. После того случая Игорь ещё несколько раз становился невольным свидетелем ломок Пети, всегда оставаясь с ним, и с каждым разом почему-то всё больше убеждался в том, что должен ему помочь, возлагая на себя какую-то ответственность за Петю и за то, чтобы тот не сорвался. Откуда это взялось он не знал, и зачем всё это было, тоже. Они не любили друг друга, не уважали, не были парой, не были друзьями, не были вообще никем. Игорь убеждал себя в том, что это было исключительно на благо общества. Нет, он не был идиотом, наивно полагающим, что перевоспитает Петю и сделает из него нового человека, но почему-то был уверен, что поступает правильно. Он был человеком фактов и логики, а не интуиции, но к внутреннему чутью всё же прислушивался, и оно его не подводило никогда. Или почти никогда. Они продолжали пиздиться до кровавых соплей по поводу и без, но, занимаясь после очередной драки сексом, Игорь всё чаще стал задерживать взгляд на худощавой спине с трогательно выпирающими лопатками, — он чё, вообще не ест, что ли — и на тонких пальцах, слишком красивых для мужчины с его профессией, впившихся в простынь. Прислушивался к чужому прерывистому дыханию и мягко касался губами задней стороны шеи, лишь слегка — медленно и аккуратно, так, чтобы не заметили. Петя, конечно же, замечал. Спустя пару месяцев Петю, во избежание соблазна окончательно ушедшего из наркоконтроля, поставили Игорю в напарники. Никто этому рад не был, но со временем стало привычно оставаться только вдвоём и делиться новой информацией смсками — с яблока на громовскую нокию, ставшую, как и сам Игорь, жертвой насмешек, буллинга и абьюза в тонких, но умелых руках Пети Хазина. Что такое «абьюз, и не боулинг, а буллинг, Громила», Игорь, как и следовало ожидать, узнал от Пети. Шло время, драки, ссоры и грубый секс остались, а любви между ними всё ещё не было, но на её предполагаемом месте появилась какая-то зависимость. Нет, у них не было с первого взгляда и навсегда, но было что-то своё, в каком-то смысле правильное и честное. Такое, как повисшее молчание, внезапно оказавшееся комфортным и приятным для обоих, и осознание, что даже так, без слов, можно друг с другом говорить. Возможно, каждый убегал от своих демонов — Петя всё ещё боролся с ломками и тягой к запретному, а Игорь, с недавних пор, с неконтролируемой агрессией, и с давних — с чувством вины. Про детство, да и в целом, про себя и свою жизнь они не разговаривали, довольствуясь сухими общеизвестными фактами из биографии. Не разговаривали — до какого-то момента. Потом что-то произошло, и внезапно изменилось всё. Может, в очередной драке кто-то слишком сильно кого-то ударил по голове, и там всё сдвинулось, или мозги встали на место. Они стали реже изводить друг друга и меньше драться, чаще просто сидели в обществе друг друга, что-то обсуждая и понемногу открываясь с разных сторон, узнавая что-то новое. Нет, для Игоря кардинальных изменений не произошло: Петя для него всё ещё был наркоманом, не только торговавшим и употреблявшим, но и незаслуженно отправившим на зону человека, от чьих рук впоследствии чуть не умер. Об этом Игорь не знал — видимо, тщательно замели следы. Но Петя рассказал ему сам, и про подкинутый зиплок, и про пророческие «семь лет впаяют тебе, уёбок», не побоявшись от себя оттолкнуть. Нет, он-то, конечно, боялся глубоко внутри, но давно смирился и своё прошлое принял, как и все сделанные ошибки. Он теперь просто считал, что терять ему было нечего. К их общему удивлению, Игоря он этим не оттолкнул. Были факты из жизни, были слова и поступки, было понимание, что он далеко не хороший человек, но Игорь и себя таковым не считал. После одного такого разговора, а потом и ещё одного, и ещё, Игорь внезапно понял: нет, он не поменял своё мнение о Пете. Мир не перевернулся с ног на голову. Это всё ещё был Пётр Хазин, чаще всего называемый за глаза Сукой, а порой, какими-то редкими смельчаками, в лицо. Гром и сам считал, что ему это слово вполне подходит — на то были причины, и вполне объективные. Считал, но уже не было ни неприязни, ни отвращения, ни даже ненависти. И это тоже оказалось взаимно. Игорь много Петю слушал. Слушал и думал, пытался провести параллели между ними, сравнить и найти что-то общее. Едва ли их можно было назвать похожими людьми, но что-то их связывало точно — и это точно был не только секс. Представляя себе маленького Петю, ему хотелось взять его на руки и утешить. Своего отца Игорь долгие годы идеализировал, как героя, и по сей день стремился ему подражать, но теперь, с высоты прожитых лет, понимал: идеальным отцом он точно не был. И всё же любил своего сына, как и он его. Работа была для него на первом месте, и детство Игоря, росшего без матери, было трудным, но и счастливых моментов ему хватало. В голове складывались кусочки, как пазл, и чужая жизнь предстала перед глазами: тяжёлая рука отца и безвольная мать, запреты и приказы, отсутствие свободы выбора, свободы слова, вообще какой-либо свободы. Адвокатура? Нет, только наркоконтроль, продолжение династии, новые погоны, генеральская дочка, авторитет, богатство, распущенность и вседозволенность, наркотики, машины, женщины, передозы, торговля, скандалы, ребёнок, Горюнов, люк… больница, рехаб, переезд. И до сих пор отголоски прошлого, не желающего отпускать: ломки, дрожащие пальцы, слабое обоняние, дёрганность, лекарства и побочки, панические атаки, нервные срывы, воспоминания о собственной практически смерти, кошмары по ночам. Ещё раз воспоминания, и сожаления, что не умер тогда в том грёбаном люке. Петя погряз во всём этом и, по его же словам, никак не мог выбраться. Игорь с этим был не согласен. У Пети всё ещё был ужасный характер, он не умел общаться с людьми (впрочем, Игорь этот навык тоже долгое время не мог освоить), был эгоистом, циником и просто… таким себе человеком. Но за всем этим было что-то ещё. Были и крохи совести, и осознание собственных ошибок. Значит, и шанс какой-то был. Принимать возникшие чувства не хотелось никому. Было и странно, и страшно, да и вообще… что за бред? Встречаться они, что ли, будут? Игорь отчаянно не хотел впускать никого в свою жизнь, так же как и менять что-то в своей квартире. Ему было хорошо и так, в собственном панцире. У него была зона комфорта, из которой он выходил крайне, крайне редко, пару раз тоже рассказывая о себе. Не то чтобы он чувствовал себя обязанным после петиных откровений исповедаться в ответ, скорее, это не доставляло ему какого-то дискомфорта. Петя молча, внимательно слушал, лишь иногда что-то вставляя, и кивал головой, как знак продолжать дальше. Как будто говоря «всё нормально». Между ними установилось какое-то взаимопонимание, что изначально казалось невозможным, учитывая то, насколько они разные люди и какое у них разное прошлое. Но оказалось, чтобы понять человека, вовсе необязательно испытать всё то же самое на себе. Между ними появились и шутки, и улыбки, и вечера на крыше с шавермой, и имена. Хазин неожиданно стал Петей, а Гром — Игорем. Драк и споров внезапно стало намного меньше, остались только петины вылазки по работе, где он и получал обычно, и в такие моменты Игорю непременно хотелось его защитить. Сам-то столько раз избивал до крови это лицо, а теперь обрабатывал на нём все маленькие ранки, позволяя себе только мысленно отметить слишком красивые черты, и слегка дул, чтоб не щипало. А потом осторожно, чтоб ненароком не сделать больно, совсем мягко припадал к губам, тут же чувствуя, как они раскрываются навстречу. Проходили месяцы. Они теперь и спали вместе, и просыпались. Нет, никто не переезжал и не съезжался, просто так получалось само собой. Иногда Игорь оставался на ночь у Пети, но чаще всего было наоборот, и Петя приезжал к нему, в разваливающуюся квартиру с потрясающим окном и видом из него, покорившим его сердце, и сыпящимся потолком. Ту самую квартиру, которую высмеивал несколько месяцев назад, как и весь старческий образ Грома. Теперь же Петя знал, почему квартира выглядела так, как выглядела, окутанная старыми воспоминаниями, и именно в ней ему было комфортнее всего, так что со временем он просто вообще перестал из неё уезжать. Он уже знал про отца Игоря, про последний патрон и про не отпустившее до сих пор чувство вины. Знал и про дядю Федю с тётей Леной, вырастивших и поднявших на ноги неуёмного подростка, и про бесконечную благодарность им, которую невозможно было выразить словами, но легко можно было прочитать в потеплевшем взгляде голубых глаз. Спали не только вместе, но и обязательно лицом к лицу: Петя во время секса хотел целоваться безостановочно, становясь до неузнаваемости нежным и ласковым, отзывчивым и мягким, таким, что у Игоря всё внутри замирало. Грубый секс после драки, конечно, был хорош и нравился обоим, но теперь оказалось, что можно по-другому, и даже лучше. Игорь растягивал его каждую ночь глубоко и медленно, неизменно доводя Петю до слёз — слишком хорошо это было — и сцеловывая их позже. Пете казалось, что он в раю, он был на седьмом небе от счастья и не понимал, чем это заслужил. Эйфория не отпускала. В глубине души боялся, что у него это отнимут и что скоро всё закончится. Но тогда Игорь крепко сжимал его в своих медвежьих объятиях, накрывая петино тело своим, и все тревоги рассеивались сами собой, оставляя только лёгкость и чувство счастья — такого, как когда улыбаешься просто потому что не можешь перестать. Каждую ночь Петя сжимал руку Игоря в своей и переплетал их пальцы — так он любил делать больше всего. Оба понимали, к чему всё идет. Оба боялись, каждый по-своему. Петя до безумия хотел в Игоря впиться, вцепиться, вплавиться, растечься по нему, но боялся, что мрачное прошлое его обязательно настигнет, как уже было один раз, и он поплатится за всё, что когда-либо делал. И даже был готов к этому, но когда он думал об Игоре… Страх, что Игорь опомнится и бросит его, жалкого наркомана, не отпускал, поэтому он всякий раз уходил сам. Просто сбегал ни с того ни с сего, либо находил глупую причину для ссоры. Он знал, кем был раньше и примирился с этим, стараясь строить новую жизнь — не идеальную и не безгрешную, но явно получше прежней. Игорь же выбивал его из колеи, заполняя все мысли собой. Петя не был романтиком, не искал никакой любви или смысла в жизни, просто жил, как мог, как умел, и откровенно бесился с того, что кто-то другой, помимо него самого, теперь обладал какой-то властью над ним и его чувствами. Его это злило и он пытался это отвергать, скидывая звонки Игоря и просто игнорируя, но тем самым он наказывал себя сам, испытывая отвращение к собственному отражению в зеркале, стоило только в него заглянуть. Он проводил вечера в компании пачки крепкого мальборо и стакана обжигающего горло виски, а ночи — стабильно в обнимку с холодной подушкой, невольно задумываясь о том, что кровать слишком большая для него одного, а вторая её половина, как назло, пустовала, хотя могла бы и не. Временных интрижек он не заводил, даже никого себе не искал и не присматривал — просто не хотелось. Он тупо лежал в одиночестве, чувствуя слабость, преисполненный разочарованием в себе. Так проходили недели, и он, не выдерживая больше двух, возвращался в знакомую квартиру сам, приползал глубокой ночью в слезах и в поту, в панике от того, что не может контролировать ничего в своей жизни — ни тело, сдающееся всякий раз проклятой ломке, ни мысли, сдающиеся Грому. Петя кричал, царапался, раздирал себе кожу на пальцах и сгрызал ногти, искусывал в кровь губы, сносил мебель и разбрасывал всё, что видел поблизости. Он вспоминал прошлое, выкрикивая сквозь рыдания, что лучше бы это его отец сдох, потом извинялся, ползая чуть ли не на коленях. Игорь его утешал, баюкал, как ребёнка, не отходил ни на шаг, боясь оставить одного, сжимал в своей руке трясущиеся пальцы и вытирал со лба холодный пот, шептал успокаивающие слова, пока у него самого обливалось кровью сердце, а на следующий день кормил с ложки супом, который сделал для Пети сам. И думал про себя — я позабочусь о тебе. Игорь глубоко внутри боялся не меньше петиного, и тоже — что отнимут. Но не так, как Петя, который убедил себя, что Грому просто надоест противный характер и возня с его приступами. Потеря близкого была худшим, что случалось с Игорем в жизни, и теперь… Ему было ещё страшнее, зная, что Петю уже однажды пытались убить, убивали и почти убили — чудом выжил. Зная, что он и сам убивал себя годами — наркотиками и всеми их последствиями, образом жизни, собственными мыслями, сжирающими по ночам. Да и как минимум, при их работе смерть вообще была обычным делом — как и было у его отца. Но на рефлексию времени оказалось меньше, чем казалось обоим, и долго раздумывать не было возможности. Петю тогда, к счастью Игоря, отправили в командировку в Москву — то был последний раз, когда он туда ездил, и последний раз, когда виделся с отцом, разругавшись, как и всегда, в пух и прах. Вниманием Игоря в тот момент овладел Чумной Доктор и он погрузился в его поиски. Уже потом, когда Петя вернулся, ещё более злой, чем обычно, он рассказал ему о ссоре с отцом, а Игорь в ответ поведал ему всё, что тот пропустил. Пропустил Петя многое. Узнав из новостей, что Игоря задержали, как подозреваемого в деле Чумного Доктора, он сразу же рванул обратно в Питер. Более того, он лично сделал всё, чтобы Игорь вышел, притворившись его адвокатом. Сам потом шутил, что мечтал же им стать, хоть так побыл. Игорю смешно не было: он знатно охерел, но, выйдя из камеры и только оказавшись наедине, сразу же накричал за то, что тот вообще вернулся. Петя ощетинился тут же, решив, что Гром ему был не рад, и пришёл к тому, что в недолгое петино отсутствие он что-то себе надумал и решил с ним порвать. Игорь пытался отправить его обратно в ненавистную Московию, уговаривал на какое-то время засесть хотя бы дома или где-нибудь в безопасном месте, никуда не высовываясь, и тогда до Пети дошло: Игорь не был зол из-за его возвращения. Петя помнил его вид, когда он зашёл в допросную под видом адвоката — Игорь был удивлён, но вовсе не зол, и он явно был рад его видеть, один только взгляд его чего стоил. Петя понял, что Игорь боялся за него, и имел на это право. Очевидно, что он мог пострадать, ведь его справедливо можно было отнести в ту же категорию людей, что и Гречкина, и оба это понимали, но Петю это совсем не волновало. Он тогда просто радовался своему мысленному открытию и, прерывая чужой поток сверхважных аргументов в пользу того, чтобы Петя исчез из города, велел Игорю заткнуться, а потом заткнул его сам, впиваясь в губы поцелуем. Какая-то странная уверенность в том, что всё кончится хорошо, не отпускала. Так оно и вышло. Потом всё было ещё лучше: Петя выполнял свою работу, впервые в жизни зарабатывая честные, пускай и копеечные деньги, и впервые чувствуя какое-то удовлетворение от этого. Он чувствовал себя свободным, как никогда: жить стало проще, тяга к прошлому и ломки мучали всё реже, и ни одну из них Петя не провёл в одиночестве, каждый раз укрываемый телом Игоря и согреваемый жаром его тела. Игорь держал его в хватке своих сильных рук крепко, но не больно, даря ощущение защищённости и безопасности, и убеждал, что Петя сильный, он обязательно справится, и всё будет хорошо. Петя ему абсолютно искренне верил. По выходным он ездил с Игорем к Прокопенко лепить пельмени и обсуждать всё подряд, Фёдор Иванович для него стал просто дядей Федей, его жена — тёть Леной, и даже Дубин, которого с первой встречи Петя мысленно (да и вслух неоднократно) прозвал щенком лабрадора, был для него уже Димой, Димасиком, Диманом. Петя не понимал, почему тот, несмотря на петин отталкивающий образ, относился к нему так добродушно, но предполагал, что дело было просто в Игоре — для Димы он был настоящим примером, чуть ли не старшим товарищем. Юля, с которой Петя познакомился, когда они искали Чумного Доктора, такой же доброжелательностью, как у Дубина, похвастаться не могла, но Пете это и не нужно было. С самого начала между ними был некий напряг: Пчёлкина прожигала его взглядом, и Петя был уверен, что она знала о нём достаточно (разумеется, через свои каналы, а не от Игоря) и вполне могла сделать его героем своего следующего ролика. Он даже пошутил так, добавив, что готов устроить за некоторую плату слив на себя с дополнительными грязными подробностями, и лайков у неё наберётся дохуя. Пчёлкина посмеялась, но по ней было видно: она не могла взять в толк, что такой человек, как её друг, делал рядом с Петей, и что Петя забыл возле Игоря. Наверное, многие бы с ней согласились, если бы знали природу их связи. Пете же было плевать на окружающих и он мысленно посылал всех нахуй, ревниво желая завистникам обломиться. В открытую никто формат их отношений не обсуждал, а близким было итак понятно без слов. Так что Петя наслаждался своим, возможно, не очень заслуженным, но долгожданным ощущением счастья, проводя вечера в обнимку, долго тискаясь с Игорем на тесном диване и обучаясь у него игре в шахматы.