И надолго любить

Спустя год появился Призрак, и тут уже никакой уверенности в хэппи-энде не было, но Петя не знал, почему. Он помнил тот день даже слишком хорошо, и мог воспроизвести в своей голове, наверное, поминутно, словно он был для него олицетворением всех счастливых дней, совокупностью всего счастья, всей радости, что у них была. Он часто прокручивал в голове все события — не так часто, как Игорь, наверное, но всё же — и повторял все диалоги слово в слово. Он помнил и своё отражение в зеркале, на редкость порадовавшее его тогда, и солнце, светившее для Питера непривычно ярко, и кучу пропущенных звонков и смсок, и чужой разбитый экран на новеньком телефоне, с предусмотрительно поставленной заранее совместной фоткой на обоях — день, когда она была сделана, был одним из его любимых, и часто проносился в голове одним ярким воспоминанием, записанным на подкорке памяти. Это было ещё одно хорошее, по-настоящему доброе утро, начавшееся с чужого хриплого голоса на ухо, пробирающего до мурашек по всему телу, и обоюдной дрочки в тёплой постели, впитавшей в себя их общий запах. Беспокоиться было не о чем, в участке была шумиха, как и по городу: отмечался год с победы над Чумным Доктором, Игоря вовсю пытались затаскивать на какие-то интервью наглые и пронырливые журналисты, рекламирующие идиотские комиксы, и тот отбивался от них, как мог, вопреки советам Пчёлкиной, не имея желания ни коммуницировать с кем-либо лишний раз, ни тем более становиться звездой соцсетей. Петя закатывал глаза на идиотские попытки Юли быть пиар-менеджером Игоря, в чём он абсолютно не нуждался, и это было понятно, кажется, всем, кроме неё. То ли она метила ему в секретарши, то ли действительно решила стать преемницей Дудя, Петю это всё мало интересовало, он просто знал, что Игорю эта пустая интернетная слава была не нужна. В остальном же его только забавляли игоревы потуги дать внятный комментарий в микрофон, а всё внимание к персоне Грома порой нравилось ему даже больше, чем самому Грому, которому, очевидно, было вообще плевать на культ его личности в культурной столице. Он продолжал делать свою работу, которой горел до сих пор, а Пете, наверное, совсем по-глупому, но откровенно льстило, что этот мужчина, чьё имя было теперь самым громким в Питере и в честь которого называли шаурмечные, был его — петиным, и ничьим больше. Они даже не обсуждали это никогда, но у Пети за всё это время никого, кроме Игоря, не было и даже не хотелось, и он не сомневался, что у Игоря было аналогично, даже при всей его популярности теперь. Он, конечно, раздумывал ревниво и даже высказывал как-то Грому, умело и привычно маскируя настоящие чувства под видом шутки, мол, ты-то теперь звезда, Игорян, зачем тебе такой лох, как я, выбирай, кого хочешь. Возможно, это была манипуляция, какая-то скрытая проверка, игра, сублимация, подсознательная неуверенность в себе, незакрытый гештальт или детская травма — Пете было абсолютно похуй, как о нём отозвались бы современные психологи. Ответ Игоря о том, что он хочет Петю, причём немедленно, его совершенно устроил. Игорь открыл Пете, привыкшему к грубому и безэмоциональному сексу, то, что о желаниях можно и нужно говорить прямо и открыто, и не только в сексуальном контексте, и что стыдиться было нечего. Капризно требовать, крича «выеби меня» Петя умел и до Игоря, но от него научился просить, и теперь часто умолял быть с ним нежным, скуля и подвывая на одной ноте. Игорь ему никогда и ни в чём не отказывал, всегда удовлетворяя его желания, выполняя любые просьбы без раздумий, и удивлялся собственной покорности и покладистости рядом с ним. Одновременно он удивлялся и тому, каким покорным и послушным становился в постели сам Петя: стоило только сказать ему пару слов и приласкать, как он растекался лужей, был согласен и готов на всё. Он был жадным и горячим, очень горячим, и Игорь его обожал. Они пробовали многое, узнавали новое, вели себя по-разному, подстраиваясь друг под друга, без слов понимая, кому как хочется, и это Петя тоже обожал. Даже в тот самый день, с трудом вытащив Игоря из лап доставучей прессы, Петя, как истинная жадина, не удержался и отвёл его подальше, куда-то в сторону, затаскивая за угол. Людей поблизости не было, так что Пете ничто не мешало зацеловать любимое лицо, приподнимаясь на носочках, и левой рукой сдвигая козырёк старомодной кепки, чтоб не мешал. Игорь отвечал на поцелуй, склонившись над ним, и сокращая разницу в росте, которая жутко нравилась им обоим: Петя заявлял, что у него развился сайз-кинк (из-за Игоря, само собой), и на их примере объяснял, что это такое. Гром притянул его к себе за талию, прижимая ближе некуда, а затем, не разрывая губ, вжал Петю спиной в ближайшую бетонную стенку, замедляя движение и придерживая приподнятой рукой, чтобы тот случайно не ударился головой. Игорь покрывал поцелуями шею, мокро вылизывая её языком и слегка кусая, на что Петя шипел, напоминая, что он, вообще-то, сегодня не в бадлоне, а значит его искусанную шею будет отлично видно всем (оба были совсем не против этого). Игорь улыбнулся — Петя чувствовал это кожей, как и чувствовал его каменный стояк своим бедром. — Хочу… как… вчера… — Петя едва шевелил зацелованными губами, чувствуя, как сгорает от обжигающих поцелуев вдоль челюсти. Глаза закатывались, дышать было тяжело, коленки дрожали, внутри всё пылало от желания. — Бля, Петь… — Может в мою… машину… Игорь оторвался от него и, заглядывая прямо в чернющие глаза, доверительно пробасил: — Меня ждёт Фёдор Иванович, но это ненадолго, — он замолчал, переводя дыхание и сглатывая слюну. Зрачки у него были такие, словно он позаимствовал у петиной старой версии зиплок, да и в целом, видок у Игоря был максимально обдолбанный и ебабельный. — Он что-то хотел обсудить, просил зайти, я быстро, Петь, потом сразу к тебе, хорошо? Вернусь, и можем в машину… Петя предвкушающе улыбнулся, не отрывая взгляда от лица напротив и мысленно повторяя «ебабельный», и кивнул, притягивая Игоря для жадного поцелуя. Они постояли ещё несколько минут, просто обнимаясь, а потом зазвонил телефон. Разрывать объятие и отпускать Игоря Пете совсем не хотелось, но пришлось. Игорь не вернулся тогда ни через час, ни через два. Петя про себя пожал плечами, подумав, что он опять зарылся в работе, ну или журналисты снова оккупировали здание, не давая прохода. Это потом уже он узнал и про дроны, и про грёбаного Хольта, о котором был наслышан давно, и никакого доверия этот недоделанный суперзлодей у него не вызывал. Тревога засела в нём, неприятно царапая внутренности, и вырвалась наружу, когда Игорь вернулся домой. Нет, ему не впервой было видеть его побитым, но когда тот отказался обсуждать происходящее, Петя отчётливо почувствовал горечь на языке, проглатывая всё, что хотелось сказать, и молча обрабатывая израненное лицо. Неужели Игорь ему не доверял? Они уже около двух лет были вместе и действительно прошли через много херни. Через какое-то время Петя, придя домой с работы, обнаружил вместо привычной обстановки разгромленную мебель и то, что от неё осталось после срыва Игоря. Когда он вернулся, то в очередной раз попросил не лезть, а Петя просто не выдержал, и они поругались. Нет, Игорь даже не просил, он будто приказывал ему, а Петя ненавидел это больше всего: тут же перед глазами возникал образ отца, годами парализовывавшего его волю. Он успокоил себя, как мог, не давая истерике разрастаться, и просто решил, что не будет ничего предпринимать, пока что-нибудь не прояснится. Он просто будет приглядывать за Игорем. Да, за Игорем он приглядывал, как получалось, а получалось это откровенно плохо, но Петя делал это до сих пор. А вот за другими… Он знал, что не мог предусмотреть и предотвратить произошедшее, так же, как и Игорь, и никто не смог бы. Но тот будто не хотел ничего слышать, обвиняя себя в смерти дяди Феди и притупляя страдания алкоголем. Пете тоже было больно от потери, но ещё больнее было за Игоря, ведь он снова потерял близкого человека, в котором видел родительскую фигуру, кто действительно заменял ему родителя на протяжении многих лет, и снова винил в этом себя. Петя говорил ему, плакал перед ним, кричал, объяснял на пальцах и повторял сотни раз, пытаясь внушить, что его вины в этом нет, но Игорь его будто даже не слушал. Или слушал, но не слышал. Он на самом деле не знал и не мог представить, что чувствовал Игорь, потеряв в детстве отца и потеряв Федора Ивановича теперь, уже в осознанном возрасте. Ужасен был не только факт смерти и мысль о утрате, а ещё и то, что всё, казалось бы, можно было предотвратить, и эти мысли сводили с ума больше всего. Всё можно было изменить, будь Игорь умнее, или быстрее, или… Может, если бы ему просто повезло чуть больше. Он не мог избавиться от этих мыслей, зацикливаясь на том, что могло быть иначе, и вспоминая, как отказался уйти с работы и оставить должность, ведь это был его город. Он продолжал себя ломать, вспоминая каждое слово, ведь забыть просто не мог. Игорь жил мыслью, что, поступи он по-другому, всё бы обошлось. Он говорил об этом и Пете, десятки раз дословно повторяя тот телефонный разговор, сводя с ума их обоих. Нервы Пети сдавали, и до этого державшиеся на честном слове, и он чувствовал, что вот-вот взорвётся. Они оба проваливались в безумие. Сил не хватало, их попросту не было, он чувствовал себя слабым, немощным, бесполезным и беззащитным перед ударами судьбы. И всё же он спокойно, насколько это было возможно с его пробитой психикой, пытался донести до Игоря, что всё это — бред, что ничего бы не обошлось, ведь таков был план двух психопатов с самого начала и они бы всё равно довели своё дело до конца. Игорь тогда его ударил, наверное, впервые с тех пор, как они окончательно сошлись. Петя знал, знал без каких-либо слов, что он не хотел этого делать, знал, что Игорь был пьян, как и в любой другой день за последние недели, но в глазах всё равно застыли слёзы, не от боли — ударил он совсем слегка, далеко не так, как они махались в былые времена, но от обиды. Петя тихо всхлипнул и моргнул, не желая показаться слабым или жалким, боясь вызвать отвращение — такое, как раньше, когда они были едва знакомы. Он не знал, куда себя деть, может ему, в самом деле, лучше было уйти и оставить Игоря одного, как тот и просил его из раза в раз, пока бился в истерике? Не потому, что Петя этого хотел, разумеется, нет. Сам он даже не подумал бы об этом никогда. Зато он думал, что, возможно, хотя бы так Игорю станет лучше — если он побудет в одиночестве. Он, вопреки раскалывающемуся напополам сердцу, и вправду готов был от него уйти, от единственного своего близкого человека, хоть на время и даже навсегда, если бы точно знал, что от этого Игорю будет хоть немного легче. В тот момент Петя не думал о ударе. Ему было искренне всё равно, они ведь всегда дрались, и дело было не в том, что на него подняли руку, к этому он тоже привык с детства. Более того, он не стал меньше Игоря любить, не стал его обвинять. Он просто испугался, что всё с этого момента станет ещё хуже. Во что они превратятся? Он стоял, застыв на месте, и думал о том, что действительно готов был отдать всё, что у него есть, лишь бы не видеть Игоря таким. То немногое, что было у него — но это было для него всем, и он отдал бы собственную жизнь за ту улыбку, которой улыбался Игорь раньше… не очень часто, но так, что холодной зимой, когда руки на соседней половине кровати уже не прижимали к себе в жарких объятиях, Петю грели именно воспоминания о той его мягкой улыбке. Он бы умер, и ещё раз, не раздумывая. Но тогда Петя просто опустился на колени перед сидящим на диване Игорем, безразлично смотрящим куда-то в пол, даже не моргая. Он неудобно уткнулся ему лицом в живот, чувствуя себя побитым щенком, и попытался приобнять. Это, конечно, было не такое объятие, какого ему бы хотелось, но и его было достаточно в тот момент — просто дотронуться, коснуться кожи, почувствовать. Петю пронзало острой болью где-то в районе ребёр, и он знал, что этой болью была его любовь к Игорю. Она была болезненной, поглощающей и такой огромной — намного больше, чем он сам. Он себе казался всего лишь маленьким, крохотным человечком, просто каким-то сосудом для этой безразмерной любви. Пете хотелось прижаться к его телу и слиться с ним в одно целое, но он даже не пытался посмотреть на него, думая, что Игорь не хотел бы его видеть. Они сидели в тишине несколько минут, пока Петя гладил его руки, вкладывая в свои прикосновения всю известную ему нежность. В какой-то момент он застыл. Прислушавшись, он понял, что Игорь плакал. — Прости меня. *** Петя лежал у Игоря на груди, отсчитывая ритм его сердцебиения и почему-то радуясь этому, совсем как ребёнок (мысль о том, что они оба были живы и более-менее здоровы, с некоторых пор приводила его в восторг). Он так и не дошёл до душа, сваленный Игорем в кровать, которую тот вообще не хотел изначально покупать, довольствуясь тесным диваном, но уступил Пете, как и всегда. Зато теперь отказывался с неё лишний раз вставать, проводя всё свободное время, лёжа в темноте и укутанный в одеяло до макушки. Раньше Игоря вовсе нельзя было заманить в постель до поздней ночи, разве что только сексом. Его невозможно было заставить присесть лишний раз, ведь он минимум двадцать часов в сутки был полон энергии и желания раскрывать новые дела, так что Петя знал, что всё это не было связано с тем, что Гром просто любил лежать или был лентяем — он был всем, кроме этого. Как и то, что иногда он просто забывал принять душ или переодеться, забывал поесть, если только Петя сам не напоминал ему об этом, а порой насильно кормил с ложки, чтобы тот хотя бы что-то в желудок закинул за весь день. Забывал, какой был день недели и число, да и вообще многое забывал. Его часто мучили ночные кошмары, от которых он тихо скулил и просыпался в холодном поту вместе с перепуганным Петей. У него испортилась память, бывали провалы и случались какие-то помутнения, он не всегда мог сконцентрироваться и терял фокус, а порой терялся и в пространстве, и во времени, путался в словах и воспоминаниях. В целом, Игорь Гром теперь уже был далеко не таким здоровым и выносливым, как раньше, супергероем, как дразнил его когда-то Петя. Возможно, упадок сил и ухудшение здоровья были связаны с пережитым стрессом. Возможно, он просто устал: годы непрерывной, неблагодарной работы, бесконечная беготня за преступными элементами не прошли бесследно и давали о себе знать, сказываясь на физическом состоянии, да и возраст… Нет, они, конечно, оба ещё были молоды, и, как Петя теперь любил думать, вся жизнь у них была ещё впереди. Игорь эту фразу всерьёз не воспринимал, но Петя в это искренне верил, и верил в то, что Игорь его однажды поймёт — банально, но всему своё время. Не то чтобы Петя резко надел на себя розовые очки и стал оптимистом, но после долгих месяцев, посвящённых безвозмездной, безответной заботе о человеке с видом живого трупа, он стал искать и находить и в себе, и в их жизни некоторые положительные стороны. Например, он искренне поражался судьбоносной непредсказуемости, даже тому факту, что Петя, можно сказать, падший человек, встретился с Игорем, и оказавшись вместе, он внезапно осознал себя счастливым человеком. Несколько лет назад такой исход показался бы ему бредом сумасшедшего, ведь никакой любви и никакого счастья он не заслужил, но за время, проведённое вместе, Игорь его в этом переубедил, да и вообще открыл простую истину, что счастье и любовь не нужно заслуживать. Он помог ему стать улучшенной версией себя и гораздо более счастливой. Теперь же Петя считал своим священным долгом переубедить Игоря и донести до него простую, но такую важную мысль, что несмотря на всё дерьмо, произошедшее с ними обоими, они ещё могут быть счастливы. Могут, и обязательно, блять, стопроценто будут. Петя свято верил в это. Более того, он за это готов был поручиться, и ручался перед самим собой, возлагая на себя любую ответственность, какую только мог придумать, начиная с заботы о ментальном здоровье Игоря и заканчивая его физическим состоянием, доводя всё чуть ли не до гиперопеки. Иногда он чувствовал себя то ли нянькой, то ли мамочкой, то ли приставучей учительницей, проверяющей домашку — «ты поел?», «ты выходил сегодня на улицу?», «ужин в холодильнике». Он видел, что Игорь не был от этого в восторге, привыкший решать свои проблемы сам, он не любил, когда с ним возились, как с маленьким, но ничего не говорил. Петя не понимал, нужна ли вообще эта забота Игорю, но, возможно, Игорь понимал, что это было нужно Пете. Петя был благодарен Игорю — за то, что любил его, за то, что он просто был и за то, что был с ним. За то, что был жив, и за годы любви и счастья, и ничего из того, что было между ними, он не хотел бы изменить — от взаимной ненависти до глубокого взаимопонимания, поддержки, помощи, преданности. Впервые забота о ком-то была ему приятна, он хотел сделать для Игоря хоть что-то, а собственное чувство нужности и полезности придавало сил, когда становилось невмоготу. Петя и впрямь никаким оптимистом не был, так что, вопреки собственным убеждениям о том, что «всё будет хорошо, я узнавал», он часто не мог сомкнуть глаз ночью, лёжа в постели со странным, неприятным чувством, граничащим между тошнотворным страхом и какой-то паранойей, и, прислушиваясь к чужому тихому дыханию, он с точностью мог определить, когда Игорь уже спал, а когда ещё нет. Бессонница стала верной спутницей обоих, но несмотря ни на что Петя исправно просыпался в 7:30 утра и стабильно уходил с работы не раньше шести вечера, как прилежный мальчик. Когда-то бывший идеальным режим Игоря был напрочь сбит и нарушен, и он позволял себе, игнорируя все будильники (все, как один, были петиными), валяться в кровати до последнего, пока Петя не начинал вытаскивать его насильно, издевательски стягивая одеяло и обязательно что-то напевая себе под нос. Это были будни, они были привычны и ничего страшного в них уже не было. Но были и другие дни, когда Петя всё-таки не выдерживал: мысли сбивались в кучу, доводя его до истерики, и он просто уходил в душ, давая волю слезам. Страхи его не отпускали, сменяя друг друга один за другим. Он пытался утешить себя уже привычными надеждами и слабой верой в лучшее, но тут же в голове звенело, ударяя по вискам: а что, если нет? Что, если ничего не изменится и ничего не будет хорошо? Что, если так будет теперь всегда? Игорь, равнодушный ко всему миру, ко всему живому, к нему — Пете, и он сам, не способный никак Игорю помочь, хотя ему так хотелось… В груди была ужасная тяжесть, словно он носил в себе целую груду камней. Он знал, что Игорь бы точно его успокоил, как делал это раньше, всегда умея найти нужные слова, а порой способный утешить молча, и вовсе без них, просто своим присутствием. Сейчас же он не мог помочь ни себе, ни тем более кому-то другому, даже если этот кто-то был Петей. Петя знал, что Игорь его любил. И любил его в ответ так, как вообще умел. Его не пугала перспектива того, что он, возможно, ещё долгие годы будет следить за Игорем, как за ребёнком: за его питанием, самочувствием, состоянием. Но он до ужаса боялся, что как раньше уже не будет — не будет совместных просмотров фильмов по вечерам, внезапных порывов в машине, в лифте, на улице, да где угодно, лишь бы приобнять и приласкать, и просто коснуться. Не будет долгих ночей, пронизанных тихими, но важными признаниями; ночей телом к телу, рукой к руке, лицом к лицу… Было до дрожи в пальцах страшно, что что-то между ними поменяется, что-то исчезнет, что тонкая ниточка, связывающая их, порвётся. Пете не с кем было поговорить и не у кого просить совета. Он опирался только на самого себя и на своё терпение. Он часто спрашивал у Игоря, как можно было ему помочь и что нужно было сделать, чтобы ему стало лучше, на что тот всегда молчал, погружённый в себя и свои размышления, и лишь один раз ответил ему, сказав, что его присутствия будет достаточно. От этих слов повеяло спокойствием, но оно продлилось недолго. Они возвращались к разрухе, Петя чувствовал себя истеричкой, и всё это было форменным безумием. Ему казалось, что он не справится, и что бы он ни сделал, этого будет мало и никогда не хватит. Он же не хотел для себя вообще ничего, и не хотел ничего лишнего, искренне не понимая, почему это было так сложно. Он просто хотел, чтобы всё было как раньше, чтобы они снова вернулись в свой идеальный мир и жили их идеальную жизнь, только их двоих. Он просто хотел, чтобы они были счастливы. Разве это было слишком много? — Что тебе опять, блять, нужно, а? Что ты хочешь от меня, Петя? — Я просто хочу, чтобы ты был в порядке. Петя не мог найти себе места изо дня в день, и даже ломка давалась ему легче. Однажды он даже подумал, что, возможно, если снова начнёт употреблять, то хоть так перетянет внимание Игоря на него и отвлечёт его от бесконечного самоуничтожения. Пускай это и значило бы уничтожить себя, ведь Петя понимал, что ни он сам, ни его организм, ни его менталка ещё раз этого не вынесет. Игорь, большую часть времени находившийся в себе, словно чувствовал петины настроения, и даже так будто пытался ему помочь, дать ему надежду. К ним чаще заходили Юля с Димой, пытаясь разбавлять атмосферу и отвлекать своими разговорами ни о чём. Оба знали, что помочь ничем не могли, но периодически напоминали о себе и о том, что они рядом. Петя это ценил, хоть и избегал взглядов, направленных в его сторону — сочувствующих, пропитанных жалостью, как когда видишь страдающее перед смертью животное, зная, что оно мучается и что точно умрёт. Петя страдал, но по большей части потому, что видел страдания Игоря и не имел возможности их у него забрать, хотя бы разделить, и всё же несчастным он себя не чувствовал. Хотя бы потому, что Игорь был с ним. И всё чаще он становился нормальным Игорем. Конечно, глаза его выдавали — новые морщинки и ещё более потяжелевший взгляд, то пронизывающий тебя насквозь, то застывший в одной точке. И всё же Петя за этот взгляд был готов и убить, и умереть. Он не опускал руки и часто вспоминал самого себя. Ведь у него, казалось бы, не было тогда ни единого шанса — ни на нормальную жизнь, ни на то, чтобы стать нормальным и счастливым человеком. Но вот он здесь, и Петя точно знал, что без Игоря никогда не справился бы. В очередной раз ломка добила бы его, сламывая волю и подчиняя себе, и он бы сорвался, вернулся бы к тому, с чего начал, к тому, откуда пришёл. Он ведь испробовал тогда всё, и самому не в радость было смотреть в зеркало и видеть такое отражение, но ничего не помогало. А Игорь… Игорь его спас, вытащил из всего этого. Не родные родители, не рехаб, не врачи, не таблетки с бесконечными инструкциями и противопоказаниям, не он сам, а Игорь. С его огромной, безразмерной любовью, молчаливой, тихой заботой, большими мягкими руками, обвивающими по ночам, нежным взглядом голубых глаз, Игорь, тёплый, ласковый, любимый… Именно это Пете хотелось сказать, лёжа на горячей груди. Люблю, люблю, люблю. А ещё ему хотелось лежать так вечность — такого спокойствия он не ощущал давно. Игорь под ним был привычным и родным Игорем, он гладил поясницу Пети левой рукой, медленно вдыхая свежий прохладный воздух, поддувающий из открытого окна. Петя чувствовал мурашки, разбежавшиеся по спине, но не от холода. Он зарылся пальцами в отросшие волосы Игоря, мысленно делая пометку его постричь, и приподнял голову, укладываясь подбородком ему на грудь и заглядывая в лицо. Игорь опустил взгляд вниз, на него, и они замерли, молча смотря друг другу в глаза. Будто бы что-то говоря без слов. Петя почувствовал расплывающееся внутри удовлетворение от того, как голубые глаза потеплели, и не сдержал довольной улыбки. Игорь улыбнулся ему в ответ — совсем слегка, только уголками губ, но Петя это заметил сразу, и ему этого хватало. Как ни странно, в последнее время он вообще стал больше обращать внимание на детали и стал ценить различные мелочи. Хотя улыбка Игоря к мелочам уж точно не относилась. Теперь она скорее была праздником. Они лежали, расслабленные и разнеженные после секса, долго обнимаясь, показывая без слов, что оба, на самом-то деле, скучали. И оба, вообще-то, давно уже должны были быть на работе. Петя имел в своём распоряжении всего несколько дней — внеплановых выходных, выделенных на его поездку в Москву, а Игорь и вовсе нагло отлынивал. Теперь его прикрывать там было некому, и в случае чего, он бы снова остался без работы. И всё же Петя решил дать им один спокойный день, думая о том, что скоро всё и впрямь станет, как прежде. Игорь не думал ни о чём. — А, да, — вдруг выпалил Петя, вспоминая что-то, — на следующей неделе пойдём в зал. — лицо Игоря не выражало никакого интереса к данной информации. Петя сам решал, куда и когда они пойдут и чем будут заниматься, потому что, если бы предлагал Игорь, то они бы безвылазно сидели дома, не вставая с кровати и занимаясь ничем. Игорь, конечно, предпочёл бы сходить в старую-добрую качалку к Игнату, чтобы абсолютно добровольно и с радостью дать возможность отпиздить себя первому же попавшемуся бугаю, ну или же отпиздить кого-то самому, что уже не впечатляло так, как раньше, и не дарило тех эмоций. Петя заранее предугадывал его мысли, так что никакого бокса в жизни Игоря больше не было, и максимум, что ему оставалось — какой-нибудь навороченный велотренажёр. Ну, чтоб форму совсем не растерял. — И завтра ты идёшь на работу, хочешь ты этого или нет. — после этих слов лицо Игоря помрачнело, а петино сердце сжалось от укола. Было больно знать и помнить человека, когда-то горевшего своей работой и искренне верившего в своё дело, и видеть того, кто ненавидел абсолютно всё, что было с этим связано. Но сидеть без работы было бы глупо и безрассудно, и не только потому, что деньги на жизнь всё равно были нужны, дело было вовсе не в этом — Петя, открывая в себе новые грани невиданного доселе альтруизма и, очевидно, какого-то сумасшествия, был бы готов работать в одиночку и выживать вдвоём на одну скромную зарплату. Просто оба понимали, что это было невозможно — сидеть взаперти, в четырёх стенах, и не свихнуться окончательно. Игорю и без того часто стало казаться, что он сходит с ума. Он боялся этого до ужаса и дорожил крупицами своего ясного разума. Поэтому, когда ему «выпала возможность» вернуться на работу, он не раздумывал долго и воспользовался ей. Петя этому был очень рад. Конечно, он был этому рад, ведь этой выпавшей возможностью он сам и был. Спустя месяц после всех событий, включая худшее — смерть дяди Феди, должен был состояться суд над Игорем. У Пети тогда просто разрывалось сердце, и от всего произошедшего, и от боли за любимого человека, и от осознания несправедливости. Игорь был с Петей не согласен: он заранее был готов к любому наказанию и посчитал бы его более, чем справедливым, а всё, что происходило с ним, искренне считал заслуженным. Петя и тут спорил с ним, как только мог. Днями и ночами он не спал, пытаясь составить Игорю текст, который тот должен был зачитать в суде. Сам он, естественно, ничего писать не собирался и даже не думал об этом, просто дожидаясь назначенного дня. Петя тоже ждал — ждал и до трясущихся коленок боялся. Время тянулось ужасно медленно, он каждую ночь, стоило только заснуть, просыпался в тревоге, боясь, что Игоря рядом нет, что его у него заберут или он уйдёт сам. Петя совсем извёл себя, мучаясь над формулировками, которые потом преследовали его в кошмарах, едва он прикрывал глаза. Он чуть ли не заново изучал русский язык, поражаясь его богатству и душности, и делая всё для того, чтобы подобрать правильные слова, которые убедили бы каждого присутствующего на суде человека и оправдали Игоря перед законом. Он советовался со знакомыми адвокатами, незнакомым — платил вдвое больше, если они соглашались помочь и представлять Игоря. Проблема была в том, что Игорь отказывался от всего. В один вечер он, в очередной раз выпив на пустой желудок несколько бутылок пива подряд, абсолютно трезво и чётко сказал, что ему не нужны ни адвокаты, ни советчики, а говорить он будет за себя сам. Петя не нашёл в себе сил на очередной спор, соглашаясь, но добавил, что текст он ему всё равно напишет — от своей руки, без чьей-либо помощи и указки. Игорь просто кивнул, и в день суда действительно взял с собой бумажку. Перед тем, как войти внутрь, он обернулся и внимательно посмотрел на Петю, стоящего рядом. Обняться или взяться за руки они там, конечно, не могли, поэтому просто стояли, застыв на месте, и не отрывая взглядов друг от друга. У Пети внутри всё переворачивалось — и от этого взгляда, и от ожидания, и от подступающей к горлу паники. Он даже не мог скрыть своё состояние, а вот Игорь, в рубашке с выпускного и в чёрном костюме, красивый, как и всегда, до безумия, выглядел абсолютно спокойным. — Не переживай. Всё будет нормально. Наверное, должно было быть наоборот и это Петя должен был Игоря поддерживать и успокаивать, но на деле он с трудом сдержался, чтобы позорно не всхлипнуть. Он тупо кивнул, повторяя шёпотом, как мантру — всё будет нормально, всё будет нормально, всё будет… Пытался убедить в этом самого себя, или загадывал это у вселенной, у бога, у судьбы. Они ещё немного постояли, просто смотря друг на друга, находясь одновременно так близко и далеко. Через минуту уже нужно было заходить внутрь, и Игорь подошёл к Пете, буквально на несколько секунд сжимая его руку в своей, незаметно для чужих глаз и ощутимо лишь для них двоих. Петя успел почувствовать, как длинные пальцы Игоря обхватывали заготовленный листок с огромным текстом на две с половиной страницы. — Спасибо, Петь. Естественно, Игорь ничего не зачитал, и говорил за себя сам, как и предупредил изначально. Он честно взял с собой бумажку и даже её открыл, пробегая быстрым взглядом по написанному, и ощущая прилив нежности к Пете, который, не жалея ни рук, ни глаз, строчил это всё по ночам, в едва освещённой комнате, думая, что Игорь спит и не включая даже лампу. Петя не был удивлён — он скорее удивился бы, если бы Игорь действительно это прочитал. Он замер, не способный ни двинуться, ни моргнуть, ни даже вдохнуть, и просто стоял, как вкопанный, на месте, слушая речь Игоря. Она была в разы короче той, что составил ему Петя, но, слушая её, Петя испытывал гордость, восхищение и боль одновременно, и понимал, это — Игорь. Игорь, которого он знал, которым дорожил, как никем в своей жизни, которым он восхищался, так же, как в тот самый момент. Игорь, которого теперь ненавидело полгорода, обвиняя во всём и сразу, и которого обожал Петя всем своим существом, так что пошли все остальные к чёрту. Игорь, признающий свою вину и ошибки, просящий наказать его по всей строгости. Петя чувствовал, как разбивалось его сердце — оно, казалось, было не готово к такой любви, и не могло вместить в себя все те чувства, что переполняли его обладателя. Они вышли тогда из зала суда рука об руку, приехали домой и в абсолютной тишине легли в кровать, впуская друг друга в объятия. Игоря уволили, лишили должности и всех званий — так ему отплатил его обожаемый, родной город, в котором он вырос и прожил всю жизнь, и горячо любимая служба, которой он посвятил годы, отдавая все силы, обнулив все былые заслуги и всё, что было сделано им ради порядка и справедливости. Петя готов был зарыдать от того, как это всё было неправильно, а Игорю, казалось, было всё равно. Он считал виновным себя и никого больше. Уже в следующем месяце его восстановили в должности, чему он удивился, но почти ничего не сказал. Петя не увидел на его лице особой радости или тени хоть какой-то эмоции — он вообще теперь редко наблюдал проявление чувств от Игоря, и если раньше считал его не особо эмоциональным, то теперь это был вообще какой-то зомби, изредка подающий признаки жизни. Петя понимал, что, когда-то бывшая любимой, работа навряд ли будет такой же радостью в жизни Игоря теперь, но не мог позволить себе смотреть на это состояние отупелого овоща, в котором тот застыл, и с момента, как закончился суд, пообещал себе во что бы то ни стало вернуть Игоря к профессии и повседневной жизни, к его рутине. Он готов был подключить все свои старые связи и знакомства, готов был заплатить любые деньги, готов был унизиться и просить, стоя на коленях, и даже пойти на поклон к родному, ещё живому тогда отцу, только бы тот помог и хотя бы здесь принёс пользу своим званием и авторитетом. Он каждый вечер набирал цифры его номера, но откладывал на следующий день, не в силах собраться с мыслями и подобрать слова. Он не боялся очередной ссоры и потока говна в свою сторону, но боялся получить отказ. Через неделю Петя узнал, что его отец умер от сердечного приступа. Больше всего его огорчило то, что он так и не успел поговорить с ним и попросить помочь, хоть и сомневался, что тот согласился бы или вообще стал Петю слушать. Скорее всего отец бы привычно наорал на него и послал нахуй, после заученной наизусть двухчасовой тирады о том, какой Петя урод и вообще ему не сын. Смерть отца, с которым он виделся в последний раз больше года назад (да и в тот раз поссорившись), когда уехал в командировку, а в Питере объявился Чумной Доктор, не волновала его так, как состояние Игоря, поэтому, несмотря на тяжёлый телефонный разговор с убитой горем мамой, Петя принял решение на похороны не ехать. Он и не горел желанием, пускай и нужно было проститься с родителем, но уезжать и оставлять Игоря совсем не хотелось, так что он ему о смерти отца даже не рассказал. Петя перекинул всё своё внимание на поиск решения, со смертью отца надежды в нём стало меньше, но она была. Тут-то прогнившая и продажная коррупционная система оказалась наконец полезна, чему Петя был рад, как никогда. Игорь об этом не знал, конечно, да и Петя не собирался его в это посвящать. Он просто радовался тому, что хотя бы это у него получилось, и тлеял надежду, что Игорь, втянувшись в работу, вернётся к привычной жизни. Теперь же, спустя год, Петя не мог дать точный ответ, вернулись ли они к той жизни. Бывали дни, когда ему казалось, что да, но затем наступали другие дни, и он понимал — ещё нет. Но они точно были где-то близко. Они лежали в тишине, плотно прижатые друг к другу, не желая разлепляться. И всё же Петя, оглядевшись вокруг в сотый раз, принял поистине волевое решение встать и убрать весь бардак, пока не стало совсем лень. Он отодвинулся, приподнимаясь и привставая, но в ответ его прижали сильнее. — Пусти, я приберусь тут, — выдохнул Петя Игорю в шею. Тот не сдвинулся, и Петя его слегка укусил, оставляя небольшой след, как один из тех, что он так любил рассматривать по всему телу. — Пусти, не могу в таком бардаке… — Полежи со мной, — раздалось сверху. Петя замер, больше не пытаясь вырваться и отодвинуться. Он ещё с самой дороги до Питера отчаянно хотел услышать заветное «я так скучал», но сейчас именно эти три слова казались ему самыми важными в жизни. — Потом встанем, и уберёмся вместе, и в душ пойдём вместе… но только потом… а пока… полежи… — Петя понял по затихающему голосу, что Игорь проваливался в сон. В ближайшие несколько часов он двигаться не планировал. Прошло, наверное, и впрямь несколько часов, а то и больше, когда Петя открыл глаза. Он и не заметил, как заснул, но это было логично, учитывая то, что последнюю ночь он провёл, не смыкая глаз. По-видимому, был уже вечер: в комнате было темно, но до телефона с циферблатом тянуться было лень. Он и не помнил, куда его кинул, как пришёл. Петя чувствовал себя уставшим, но выспавшимся, что бывало очень редко. Они всё ещё лежали в той же позе: Игорь на спине и Петя у него на груди. Мышцы затекли и забились, а конечностей он и вовсе не чувствовал — явно отлежал всё, что мог. Но двигаться по-прежнему не хотелось, даже для того, чтобы разогнуться. В животе заурчало, напоминая, что он не ел со вчерашнего дня, но Петя вернулся к мысли о том, чем же питался Игорь в его отсутствие. Он уже предвещал полупустой холодильник, заполненный разве что банками пива да испорченным яблоком. Он решил, что закажет продукты, как встанет с кровати, и завтра приготовит обед. — Игорь, — тихо позвал Петя, почти шёпотом. Он мягко, едва касаясь, проводил рукой по его телу, и осторожно прислушивался к чужому дыханию. — Ты спишь? — он знал, что нет, но позвал его, просто чтобы услышать голос. — Нет, — раздалось в ответ. Петя удовлетворённо хмыкнул. — Не сплю. Он подумал, что Игорь, проснувшийся раньше него и наверняка давно, долго лежал и совсем не двигался, чтобы не разбудить лежащего на нём Петю. Совсем как хозяин с котёнком. Он провёл рукой по горячей груди под собой и вздохнул. — На выходные к тёть Лене, помнишь? Игорь тихо угукнул в ответ. Ему было тяжело приезжать в дом, в котором он провёл столько лет, ещё будучи подростком и студентом, и куда постоянно приезжал уже во взрослом возрасте, обсуждая с дядей Федей подробности очередного дела. Тяжело, ведь его там больше не было, а смотреть в осунувшееся лицо тёть Лены было ещё хуже, но оба понимали, что нельзя о ней забывать и оставлять совсем одну. Петя внезапно подумал, что сопереживал ей больше, чем собственной матери — обе они преждевременно остались без мужей, хотя и потеряли их по-разному. Петя снова, как и днём, лёжа на Игоре, прислушался к его сердцебиению — бьётся. Живой. Он поцеловал его прямо туда, рядом с местом, где билось сердце, и слегка потёрся лицом о его кожу, вдыхая запах. Игорь приподнял его за подбородок, так, чтобы оба смотрели друг другу прямо в глаза. Он рассматривал любимые черты, заглядывая в чёрные, почти не заметные зрачки. Пете в тот момент показалось, что Игорю было хорошо — рядом с ним. На самом же деле, мысли никуда не исчезали, и он мучил себя непрерывно, что бы ни делал, где бы ни был, с кем бы ни находился рядом. И даже с Петей. Игорь видел все старания, потому не мог позволить ему думать, что они были напрасны, да и сам их таковыми не считал. Просто не знал, куда деться от этой разъедающей изнутри боли и горечи. Он прятался в Пете, как в пещере, зарывался в него, и ему помогало, но стоило вернуться обратно, выйдя наружу — в реальность, как всё начиналось снова. Он ненадолго отвлекался, и ему становилось легче на какое-то короткое время — в этом тоже была заслуга Пети, и Игорь был безгранично ему благодарен. Как и за всё, что он делал. Но облегчение, временное и оттого никакущее, неизменно отступало, оставляя только тяжесть и тоску, а ещё усталость и чувство собственного бессилия. Игорь чувствовал себя так, словно попал в какой-то безостановочный круговорот потерь, и, не найдя в себе сил бороться дальше, был готов с этим смириться. Но он знал, что делал больно Пете, и видел это слишком часто, читая по его глазам — вслух он никогда этого не говорил. Видел чужую боль, такую же сильную, как собственная, и не мог с этим примириться. Игорь не спал ночами: сон либо не шёл совсем, заставляя его беспокойно ворочаться в постели часами, либо, если всё же приходил, не давал ему абсолютно ничего, никак не восполняя усталость. Он обязательно просыпался среди ночи от очередного кошмара, или от воспоминания, которое мечтал забыть. Он путался, не понимая, где была правда, где реальность и то, что произошло тогда в самом деле, а где были насилующие его воспалённый мозг фантазии. Собственная психика будто игралась с ним, измываясь и наслаждаясь тем, как Игорь в ужасе смотрел на свои окровавленные руки, понимая, что на нём была кровь всех тех людей, что погибли тогда из-за него. Это было невыносимо, но это было не самым худшим. Потом он видел какие-то отрывки, не в силах отличить один от другого, видел дядю Федю, и не мог это терпеть, а потом обязательно видел Петю, и он погибал у него на глазах, у него на руках. Тогда он понимал, что лучше не будет спать совсем, хоть и сойдёт с ума окончательно. Игорю не было покоя ни во сне, ни в реальности, везде его преследовали ужасы тех дней. Липкий страх не покидал: теперь, когда он знал, что может проиграть, он слишком боялся испытать всё это снова. Он боялся, что так же, как и остальные, пострадает из-за него Петя, и с этим он бы точно не смог жить. Поэтому он часто думал, что Пете было лучше его оставить. Хотел, чтобы он хоть раз психанул и ушёл хотя бы на время. Игорь ведь знал, какой Петя нервный. Он не считал его слабым, но знал, что он неустойчивый, знал, как подкошена его психика и без того, что делал с ней Игорь, и боялся того дня, когда Петя, не выдержав накала, взорвётся, или просто уйдёт, глубоко обиженный и в расстроенных чувствах. Он был уверен, что этот момент обязательно настанет. Петя, конечно, очень поменялся с их первой встречи, далеко не в манерах и привычках, а глубоко внутри, поражая своими метаморфозами даже Игоря. И всё же, каким бы он ни был терпеливым и сколько бы ни пытался быть стойким, Игорь был уверен, что он просто не сможет. И думал о том, что придёт день и они расстанутся навсегда. Нет, конечно, он не хотел быть один. Никогда не хотел. Именно дядя Федя и его слова помогли Игорю это осознать, ещё тогда, сидя у них с тёть Леной дома. Дядя Федя, которого больше не было, и Игорь просто не мог представить себе, как он должен был простить себя за это. Ему хотелось прервать этот нескончаемый цикл страданий, но он не мог покинуть собственный ад, застряв в бесконечном круге вины. Кругом твердили, что жизнь продолжается, но Игорь знал это и сам. Он просто не знал, где найти силы, чтобы продолжать жить её, как прежде, а не просто существовать, как безвольная кукла, заставляя Петю крутиться и носиться вокруг себя. Игорю казалось, что Петя застывает из-за него, пропускает свою жизнь, упускает что-то важное, происходящее в мире и ждущее его. Ему самому это было не нужно, но он не хотел, чтобы Петя тратил впустую своё время на него. Забавным было то, что Пете, как он понял много позже, точно так же ничего из внешнего мира нужно не было, если это было без него. Нет, он не делал Игоря центром и смыслом своей жизни, но все слова о том, что с одним человеком всё хотелось делить поровну, неожиданно оказались правдивыми. Игорь вспомнил день, пару месяцев назад, когда он, после случайной встречи с Юлей после работы, вернулся домой и наткнулся на Петю, стоящего на кухне, настолько занятого, что он даже не обратил внимание на Игоря, когда тот вошёл в комнату. Петя готовил суп, понял тогда Игорь. И всё же ему пришлось его отвлечь. — Твой отец умер, Петь, ты знал? Петя ошарашенно посмотрел на него, застывая с ложкой в руке. — Знал, — коротко ответил он, отмерев. Он нахмурился, явно о чём-то раздумывая. — А ты откуда… — Юля сказала, — Петя закатил глаза. Журналисты ему никогда ему не нравились, в особенности потому, что вечно лезли туда, куда не надо было. — Случайно увидела где-то интернете. Она думала, что я знаю, и удивилась, когда поняла, что нет. Я даже подумал в какой-то момент, что, может я… ну, опять просто забыл. Вдруг я правда совсем уже свихнулся и забыл, что у тебя умер отец. — Петя не мог понять, был ли Игорь зол или огорчён, его лицо всё так же, как обычно, не выдавало никаких эмоций. Может, ему было всё равно, но тогда к чему был весь этот диалог? — Нет, Игорь, не забыл. Ты об этом не знал. По-крайней мере, от меня. — Когда это произошло? Почему ты не… — Он умер за несколько недель до суда. Сердечный приступ. На кухне воцарилась тишина. Игорь хотел было сказать «а, понятно», но ничего ему понятно не было. — Почему ты мне не сказал? — А зачем? Я даже не поехал на похороны, — Петя звучал, как ни в чём не бывало, будто они не его усопшего отца обсуждали, а какого-то очередного знакомого или какую-то будничную тему. Он стоял спиной, продолжая возиться с готовкой. Игорь запоздало подумал, что пахло очень даже вкусно. — Петя, почему? — Игорь бросил вопрос прямо в петину спину, разглядывая под футболкой острые углы выпирающих лопаток. Опять похудел. — Игорь, — Петя резко развернулся, впиваясь взглядом в фигуру Игоря, опирающуюся на стол, словно ему было тяжело стоять самостоятельно. А может, так оно и было. Он уже не доверял своему телу. — Что ты хочешь от меня услышать? Мне было не до него. Я скорбел не по нему. Петя прозвучал жёстко, и Игорь подумал, что давно не слышал от него такого тона, разве что на работе — там он всегда был колкий и острый, только в присутствии Дубина иногда смягчаясь и позволяя себе быть обычным Петей. Обычным Петей его знал Игорь и ещё пару человек, для которых он был не ядовитой гадюкой, а вполне себе приятным человеком, и очень даже любимым. Игорь не понимал, что чувствовал от услышанного. Но, рассматривая лицо Пети при слабом кухонном освещении, он будто выпал куда-то, и внезапно поймал себя на мысли, которая уже приходила ему в голову — он точно помнил. Это было давно, когда у них всё только начиналось, или даже ещё не было ничего, но Игорь удивился тому, как отчётливо помнил всё: и петино лицо во мраке комнаты в его квартире, и собственные мысли, повторяющиеся теперь, словно крича — вот же он, вот он, Петя. Если бы он так часто не морщился и не хмурился, то выглядел бы, как школьник. За последний год его лицо осунулось, он, как и Игорь, сильно похудел, ведь большую часть времени кусок в горло просто не лез. Под глазами были глубокие тёмные синяки — следы вечного недосыпа. Но Игорь думал о том, каким, блять, образом они с Петей были почти одного возраста? Говорить это вслух в тот момент было не к месту, но Игорь, разглядывая такого домашнего и уютного, ну абсолютно точного подростка Петеньку, просто не смог промолчать. — Бля, Петь, ты вообще веришь в то, что мы ровесники? Петя глупо моргнул, подумав, что ослышался. Они же о другом вообще говорили… — Чего? Игорь подошёл к нему ближе и обхватил руками лицо, нежно поглаживая большим пальцем скулы. — Ты бы видел себя сейчас, — Петя подумал, что Игорь выглядел слегка безумным, но очень влюблённым, и, похоже, решил его добить, улыбнувшись своей редкой, особенной улыбкой. — Ты же на семнадцатилетку едва тянешь… — Ну, так ты меня старше, дедуля. Петя засмеялся, больше радуясь тому, что вызвал у Игоря какую-то эмоцию, даже не стараясь для этого, и отошёл, возвращая своё внимание кастрюле с кипящей водой. Суп был очень вкусным. Игорь, так же, как и тогда, так же, как и сотни, или тысячи раз до этого, вглядывался в лицо Пети, вырываясь из воспоминаний и возвращаясь к нему, рассматривал, словно пытаясь найти в нём что-то новое. Он часто выглядел по разному, в зависимости от причёски, от цвета его бадлона, от настроения, от того, выспался он или нет, и нравился Игорю внешне абсолютно всегда. Он совсем нескромно позволял себе думать и верил абсолютно искренне, что в его руках, именно его, было настоящее произведение искусства, с острыми, как лезвие, скулами, и тонкой шеей, такой, что обхватить рукой страшно было — вдруг сломается. Таким, как в этот момент, Игорь его любил, наверное, больше всего: Петя был домашним, сонным, уютным, лёгким и светлым, таким простым и понятным, знакомым, таким до боли родным. Таким нужным ему. Ему подумалось, что Петя освещал его жизнь. Жизнь, погружённую во мрак, полную грусти и тоски, Петя наполнял каким-то смыслом, и даже до конца не осознавал, как на Игоря влиял. Какую власть он над ним имел на самом деле. Ведь если бы не Петя, он бы давно уже сдался — просто не выдержал бы. Игорь заставил себя отмахнуться от дурных мыслей в этот раз, возвращая внимание к любимому, абсолютно совершенному лицу. Петя прикрыл глаза, словно плавясь от его касаний, и Игорю показалось, что он сейчас замурчит, ну или, как минимум, простонет — это был его самый любимый звук. Но он резко дёрнулся, распахивая взгляд, и, хлопая длиннющими ресницами, такими, что девчонки обзавидуются, посмотрел прямо Игорю в глаза, замечая, как они потемнели, и были теперь цвета грозового неба. Игорь придвинулся к нему и мягко поцеловал в лоб. Внутри неожиданно забурлил океан эмоций, так долго хранившихся в нём, что он уже почти забыл, каково это — чувствовать столько всего. Но он чувствовал теперь, смотря на Петю, всё сразу — и благодарность, и надежду, и доверие, и вечную преданность, и все самые светлые чувства его жизни, совмещённые в одну большую, тёплую близость, согревающую, но не сжигающую, и не имеющую ни начала, ни конца. Это был обволакивающий обоих кокон, чувство защищённости мягко окутало своим ласковым теплом, это была глубочайшая привязанность. В голове было лишь спокойствие и тишина, но чувства кипели, переполняя изнутри. Он понял, что ему это было нужно — спустя столько времени. Было нужно давно, и им обоим. Петя тоже всё это время мучился, и мучился не меньше его. Они оба ужасно настрадались. Петя положил свою ладонь ему на щёку, мягко поглаживая, проходясь ей по всему лицу и поднимая вверх. Он проводил пальцами по его бровям и по складке между ними, словно пытаясь разгладить морщинки, а затем прислонился своим лбом ко лбу Игоря и застыл, закрыв глаза. Он думал — я позабочусь о тебе, я всё сделаю для тебя, всё. Игорь сцепил их пальцы в замок, ощущая, как в безмятежных петиных руках ему стало легче дышать, медленно, но верно наступал покой, и даже боль забывалась. Всё, кроме них двоих, ушло на второй план, оставаясь где-то на периферии. Петя глубоко выдохнул, почему-то внезапно чувствуя, как намокли ресницы. Он склонил перед ним голову, не в силах выдержать это всё, и вжался лицом в шею, тут же припадая к ней нежным, почти целомудренным поцелуем, не разрывая при этом сцепки переплетённых рук. — Петь, ты не уезжай больше, ладно? — Петя замер, не издавая ни звука, но его прорывало от переизбытка чувств. У него, как и у Игоря, накопилось слишком много эмоций и слишком много невысказанных слов, смиренно и терпеливо ждущих своего момента. Может, этот момент настал, а может, другого уже не будет. — Пожалуйста. Они обнялись крепко-крепко, чувствуя себя в объятиях друг друга, как дома — тепло и безопасно. Так, будто наступило лето. Мира за окном будто не существовало вовсе, и бояться было нечего. Не было никаких врагов и никаких, никаких трагедий. По щекам Пети покатились слёзы, скатываясь дальше вниз и падая Игорю на ключицы. Он задрожал, зная, что слёзы эти были не от обиды и не от боли, а от чего-то большего, такого огромного, что ему было тяжело дышать. Они слышали сердцебиения друг друга, учащённые чуть ли не до тахикардии, и оба думали о том, что, вот, сейчас, наверное, в этот самый момент сердце просто не выдержит и разорвётся на куски — ну нельзя это было вынести. Невозможно. Разве может сердце, этот маленький дурацкий орган, вместить в себя все эти чувства? Глупость какая. Петя знал, что это было неправдой: его сердце, маленькое и слабое, не могло в одиночку хранить в себе столько всего. Он сам весь стал этой любовью — она текла по его венам, он чувствовал её кожей и под кожей, чувствовал горячими слезами и ресницами, прикрывая глаза, и под веками, чувствовал всем своим нутром, чувствовал кончиками пальцев, касаясь чужой руки и соединяя узоры на ладонях так, чтобы их нить никогда не разорвалась. И он знал — не разорвётся. Знал, заглядывая в глаза напротив и видя в них то же самое, читая те же мысли. — Не уеду.