Хочу и все!

Естественно, уснуть я так и не смог. Понять Растяпкина тоже, но он милосердно ушёл к себе, все ещё улыбаясь! Если мне и везло на пару минут отключиться, то видел я дядю, но ничего хорошего при том: в основном, он хотел даже не сожрать, а порвать на части… А утром, если это только вообще было утро, нечто с грохотом ебанулось так, как будто пыталось нанести удар прямо по сердцу и тут без всяких метафор — удар ощущался как настоящий! Когда я смог подняться и видеть, оказалось, что это всего лишь, блять, Муромец, въебавший дверью по стене, чудом не сломав ни то, ни то. — Вставай! Кто долго спит, тот не может противостоять Злату! Я бы спросил его, нахуя мне противостоять дяде, пока он не затеял очередную игру, но не смог прожевать слова, а Муромец и не пытался слушать. Практически так, как я рыжему и описывал, то есть, за шею, он выпихнул меня в коридор и заколотил по двери Растяпкина. Пока он шумел, едва разепленными глазами я разобрал на агентском браслете, что время-то уже целых, блять, четыре утра! Ебануться. — А что так поздно-то? — мысли не хотели ничего, кроме повторения слова «Ебануться» и последующего живого повторения «ебания головой Муромца по всем стенам академии», и заговорил я только чтобы узнать, вернулась ли ко мне речь, или каша все ещё на месте. Вернулась. — Ты зря, Орлов! Да, полагаю, то же самое я мог услышать, вылезая из… Вылезая в этот мир. — Зло никогда не спит, должен знать! — Значит, дядя, который зло номер один, никакое и не зло: спать он любит больше, чем выебываться… — ну, или одинаково. В четыре утра он точно не встанет, но вот лечь — может, это без проблем. — Вот поэтому он такой худой и бледный! Я моргнул. Рыжий выполз из комнаты как помятая тряпочка, и явно ничего не понял. Дядя, конечно, худой и конечно бледный. Но, блять, ничего болезненного в нем нет, это его естественное состояние. Больным он выглядит только тогда, когда впадает глубоко в эмоцию, особенно, гнев, и выдают его при том глаза, не бледность нихуя. — Кроме того, в шесть тридцать у всех, кто не на задании, зарядка, стадион будет занят, а вас нужно привести в порядок! — Стадион? — повторил я, на время избавившись от всех прочих мыслей. — Но я ведь не могу покидать Академию. — Стадион — это часть Академии! Окружён забором, и, к тому же, туда ты пойдешь в моем присутствии! Тут я готов был простить Муромцу все. Возможность выйти к солнцу, хотя оно ещё не встало, в ситуации ценнее некуда. Среди стен Академии может стать только хуже, а на воздухе, на воздухе ощущение жизни вернётся. — Марш в душ! Маршем это, конечно, не назвать. Тут даже я толком не мог очнуться, а рыжий подавно. Но ради выхода наружу я хотя бы мог быть быстрым. Голова при том так же быстро не загружалась и смутные обрывки мыслей о том, как дядя советовал злить Муромца, не складывались вместе. А скоро… Блять… Нет, я, конечно, помнил, что душ в Академии по этажам общий. Во время учёбы было не так уж и заметно, нас же было всего пятеро. А сейчас, как я думал, нас вообще двое — Одуванчик не дорос, а Женя наверняка посещает другой этаж. В любом случае, в четыре утра никого лишнего быть не может. Но Муромец считал немного иначе. Он вошёл с нами. — Не тормозить! Правда, я был слишком непроснушимся даже для страха. Да и действовал сам Муромец без тени угрозы, естественно, как само собой разумеется. В нем не было ни радости, ни агрессии (кроме «ну-ка быстрее, не спим!»), ни болезненного стыда. Ничего, присущего дорвавшемуся извращенцу. Но под душем в состоянии «могу смотреть в глаза только стене» я оказался уже с твердым знанием, что на нас напал вовсе не он. Это и так было понятно, но теперь я мог не сомневаться. Потому что Муромец разделся, чтобы без всякого стеснения занять одну из кабинок. И не без ахуя я подумал, что даже дяде с ним должно было быть тяжело… Оставалось донести эту светлую мысль до рыжего, и до Истребителя — но до Истребителя ещё нужно дожить. Утро оказалось свежим, и после душа, к тому же, в лёгкой футболке, даже не так уж радовало. Но в нем хотя бы был уличный воздух. Я мог бы… Мог бы даже подумать о том, какой погода будет дальше. Если бы времени хватало, а его не хватало нихуя. Я бы подумал, что Муромец хочет изощренно отомстить, хотя где он, а где изощренность, и выжать из меня все, что ещё осталось, но рыжему приходилось усердствовать не меньше, чем мне. Мы вовсе не потеряли форму. У нас не было на это шансов. Но Муромец машина на совсем другом уровне, питается энрджайзером, запивает дюраселом, разведенным в каком-нибудь особенно диком энергетике, видимо. Так что к моменту, когда оказалось, что нужно идти завтракать, я не чувствовал, что у меня вообще есть желудок, и что в нем есть хотя бы капля места. Растяпкин выглядел не лучше. И только на третьем стакане с водой ко мне вернулся дар речи. — Есть хорошая новость. Как оказалось, зря. На наш стол обрушился подносище необъятного размера. — Какая?! — Муромец не собирался нас избегать, как Калашников! Он рухнул рядом, ровно между нами. Я с трудом удержался от подпрыгивания, и поднял глаза на него, стараясь выдавать лишь лёгкое удивление и при том глубокую уверенность. Мне бы все равно пришлось зашифровать эти слова. Но поймёт ли рыжий? Он, кажется, даже не заметил, настолько у него в душе глаза не открывались! — Дядя Злат вовсе не настолько великий человек, как мне казалось. Интересно, что на это скажет сам дядя. Он-то шифр разгадает, но хуй его это остановит… Муромец шифра не понял. В его серьёзном лице не промелькнуло улыбки, да и гордости ни капли. — Долго до тебя это шло, Орлов! — Да, очень долго, — не стал отрицать я. — Обиднее некуда. — Если хочешь наверстать, старайся лучше. То, что я увидел утром, это абсолютно не годится, это позор, и агенту быть таким слабым нельзя! Агенты, конечно, твари кирпичные, но лёгкое оледенение тонко намекало, что большинство из них до планки Муромца не дотягивается и не собирается. — И в первую очередь, что это за птичий завтрак?! Идите и соберите больше, иначе так ничего и не сможете! Что ж. Что ж. Мне вдруг пришло в голову, что это неважно, что Муромец точно не виноват. Это абсолютно неважно. Дядя не будет гордиться мной, если находясь в Академии я буду только делать то, что велели, вместо того, чтобы ломать головы высшим и всем, кому не повезёт. Наконец, я вспомнил и то, что дядя говорил. Человек этот конечно непробиваемый, потому что в высшие попал явно не за ум. Зато есть две точки, или одна, но с двух сторон… Отчаянное желание доказать, что ему не слабо съесть солнце, и что после того ему даже не понадобится врач, даже по поводу дыры в животе и желудке, не говоря о психиатре. И я скорбно свёл брови. — Но вы, как я вижу, тоже стали есть меньше, чем во время моей учёбы. Заболели, наверное? — то, что доводит Калашникова до белого каления, Муромца способно довести как раз до нужного состояния. По крайней мере, дядя раззадорил его именно так. И добил словами о том, что Муромцу не хватит сил его удовлетворить… Хорошо, что я от него такого не слышал, а то и правда не успокоился бы никогда. — Что за чушь?! — Не чушь. Вы вот заметили, что дядя бледный, а он, между прочим, до нашей ссоры, сказал о вас то же самое… — я, конечно, уловил недоумение во взгляде рыжего, но… Потом поймёт. Конечно, дядя ничего такого не говорил. Муромец ему не нравится, потому что дяде с ним скучно. Совершенно скучно, даже для ненависти заряда не хватает. — Ерунда! Я никогда не болею! — Это ещё хуже, — ещё более скорбно протянул я, попутно стягивая пару пирогов с его подноса, делая их как будто не оттуда. Играть с ним куда проще… — Для таких, как твой дядя! — Нет. Хотя его и правда раздражают слабые враги… — Слабые?! — Но, раз я вернулся, — будто не слыша, продолжал я совершенно серьёзно, — я не хочу потерять никого из учителей. А говорят, люди, которые никогда не болеют, потом сваливаются бесповоротно, — ну, как сказать «говорят». Это горький личный опыт. Там даже при всем желании и всем возмущении дяди, я не мог даже вставать. Зато это было всего пару раз… А вот рыжий носом то и дело хлюпал, но надолго пропадал только если в отпуск. — Кто это говорит?! Злат?! Больше слушай! — Да нет, дяде чужое здоровье неинтересно, так говорят врачи… — А если ему неинтересно, чего это ему замечать бледный я или какой? Блять. Помедленнее на поворотах, а то можно въебаться головой в себя. Ладно. Я пожал плечами. — Ну это просто, вы ему не нравитесь, и он надеется, что после вас придёт кто-то интереснее. — Даже если бы я и болел, замен у высших не бывает! — А дядя надеется не на болезнь, — улыбнулся я. — Он ждет, что вы совсем сдохнете.