Сиротское лето

      Каникулы не радовали, а обжигали ветрами холодного лета. Пасмурно и прохладно было снаружи и внутри.       Олег скучал по своей собаке. Еще больше, разумеется, тосковал по родителям. Он не замечал вокруг себя ничего: не слышал и не видел. События кружили вокруг него, кричали и визжали, проносились перед глазами яркой пёстрой лентой, а ему было все равно.       Со дня трагедии мальчик не разговаривал, толком не ел и не спал. А его лицо застыло в выражении полной безнадеги. Весь мир казался серым, беззвучным и безликим. Сиротский приют его ничуть не пугал, Олегу уже было все равно куда идти. Ему некуда было вернуться. К былой жизни его не вернет даже добрая фея, в которую он и так отказывался верить. Занавеса детства рухнула неожиданно, обрушилась и осыпалась на него тяжелыми камнями, острыми зубами металла зажала его, а он все не мог смириться с тем, что остался жив. Глаза неспешно осматривали коридоры, штукатурные стены которых были искусаны и расцарапаны, пол которых был залит квадратами солнечного света. Он толком не смотрел на мальчишек, оставивших свои игры и с крайним любопытством разглядывающих новенького. Они щурились, обсуждали его между собой и смеялись.       За руку Олега вела молодая воспитательница, что пришла сюда совсем недавно. В этом они с Олегом были очень похожи. Чужие для приюта они еще не знали станут ли здесь своими. К ним все принюхивались с особой жадностью, вынюхивая тот самый запах людской любви, запах наружней жизни и еле слышимый аромат наивности, который вот-вот выветрится. Приют воспитывал новичков по-своему. С особой строгостью он обращался с теми, кто был слаб и невинен, кто еще пах мамкиным молоком, на ком еще остались тёплые следы прикосновений. С этим всем приходилось расставаться, если хотелось стать своим. Приют не давал выбора и этим он был так жесток. — Проходи, вот твоя комната, — сказала воспитательница, пропуская Олега вперёд.       В комнате на полу сидел лишь рыжий мальчишка, рисовавший украденными из класса цветными мелками на листе белой бумаги. Неожиданный визит воспитателя застиг его врасплох и он судорожно засунул часть мелков в карман штанов, остальные прикрыл стопкой бумаги. Но поняв, что вместо старой здешней ведьмы, в комнату зашла молодая женщина, расслабился и даже улыбнулся. Куда делись остальные жильцы комнаты Олег не знал, его не слишком волновал этот вопрос. — Сережа, — обратилась воспитательница к мальчику, — твой новый сосед… Олег. Постарайтесь подружиться.       Сережа кивнул, засунул в карман оставшиеся мелки и встал с пола. Он подошёл к Олегу и осторожно присел на его кровать. — Садись, — похлопал он рядом с собой, приглашая нового друга присесть. Олег послушно сел. Кровать чуть качнулась, матрас неприятно прогнулся, зашипели старые ржавые пружины. Разговор не шёл, Олег молча смотрел в стену, толком не рассматривая комнату. Здесь не было ничего интересного: деревянные окна, щели у которых были настолько широкими, что их на зиму приходилось забивать тряпками, прыгучие кровати, похожие одна на другую, застеленные цветочными наволочками, чуть разорванными по краям. Еще были, конечно, тумбы, жмущиеся к решетчатым спинкам застеленных кроватей. Большой шкаф стоял к стене как приклеенный, его дверца чуть поскрипывала, а на самом верху пылились чьи-то забытые вещи. На подоконнике для уюта не хватало цветов, потому он смотрелся бедно и пусто, хотелось бы закрыть это пространство, да вот только на глаза не попадалось ничего такого, что хорошо смотрелось бы на нем. И этот странный мальчик, подходящий к комнате как нельзя кстати: измотанный и пустой, с черным пятном внутри. Глаза выдавали его, они говорили о нем лучше, чем он сам. И они рассказывали всем о его слабости, подводили и частенько подставляли. Приют воспитывал его, но он не поддавался. Сережа сам находил утешение. Возле его кровати черным деревом ползли приклеенные на жевательную резинку рисунки. На белых листах скомканными облаками кривых карандашных линий изображен был Он. Он улыбался, заключенный в черные доспехи из маленьких перьев, рыжей колючей линией прорисованы были его волосы, а сзади торчали крылья, занимавшие большую часть листа. Остальные рисунки Сережа прятал под матрасом, на всякий случай закрепляя стопки резинкой. Олег все молчал. — Неразговорчивый значит, — понял Серёжа, играя с пальцами от легкого стеснения. Подружиться ему хотелось, но давалось это сложно, особенно с таким угрюмым и несколько печальным соседом.       Настало время обеда. На столе, накрытым белой скатертью, стояли тарелки с белым и чёрным хлебом, большая кастрюля с супом, на боку которой красовалось вымазанное красной краской «клеймо», первые и вторые блюда. В стаканах горячий кисель покрывался сверху пленкой. Со всех сторон стол окружен был голодными сиротами. Олег сидел за столом неподвижно, спрятав руки под стол. Он смотрел на свое странное неестественное отражение в борще, на летающих туда сюда кружки жира и плавающие галочки укропа. — Хэй, — прошептал рядом сидевший Серёжа. — Котлету будешь?       Олег помотал головой. Мальчик огляделся и стоило только старой ведьме-надзирательнице отойти от их стола, как он тут же потянулся за четырьмя кусками черного хлеба. Заключив котлету между двумя кусочками, а после повторив точно такое же действие с другой котлетой, он быстро распределил два бутерброда по карманам. А после, будто ничего и не было, принялся шустро доедать все остальное, чтобы уж точно не заподозрили неладное. Обед закончился и наступило то долгожданное для Сергея время, когда можно тихо уйти с территории детского дома. На его штанах уже успели образоваться два жирных пятна: защита из хлеба всегда подводила. И он спешил поскорее уйти, пока не стало только хуже, но вдруг остановился. Нового соседа стало жалко и решено было взять его с собой. — Хочешь погулять? — спросил Серёжа сидевшего на кровати Олега. Тот, на удивление, поднял голову и кивнул. Лето только началось, солнце еще не грело так сильно, как того хотелось. На зеленом поле с железными синими воротами без сетки играли в футбол воспитанники приюта, все внимание воспитателей было устремлено на них. — Ближе к стене, — шепнул Серёжа и быстро прокрался за угол дома, Олег только повторял действия нового товарища. Нырнув в дырку в заборе, Серёжа почувствовал необычайный прилив свободы. Думать, что это чувство закончится не хотелось и мальчик дышал полной грудью, жадно наслаждаясь каждым мгновением. — Пошли. — Махнул рукой Серёжа, скатываясь с небольшого, но крутого склона. Олег послушно шел за ним, не останавливаясь.       Наконец они пришли к берегу, на котором кто-то бросил лодку. Сережа оглядывался в поисках чего-то, изредка он посматривал вниз, чтобы не запутаться в обмотанной тиной сетью. Вдруг по песку, разбрасывая его в разные стороны, прибежала собака. Виляя хвостом, шерсть на котором застыла редким рядом сосулек, она подошла к Сережа и послушно села. Сережа упал на колени, обнимая большую пятнистую собаку. — Привет, — поздоровался он с ней. — Сегодня тебе повезло!       Сережа достал из карманов два бутерброда, который вмиг исчезли с его рук. Собака жадно жевала подаренную ей еду и вовсе не отличала котлеты от хлеба. Она была счастлива. Ради ежедневного собачьего счастья она была готова жить дальше. Олег тоже упал на песок, осторожно стал поглаживать облизывающаяся от удовольствия собаку. — Знаешь, — наконец-то заговорил Олег, — собаки любят добрых людей. — Значит… Мы очень хорошие люди! — улыбнулся Серёжа, смотря на ожившего мальчика рядом с собой. — Кажется, ты ей очень нравишься. — Ага, — сказал Олег. — Завтра тоже пойдешь ее кормить? — Конечно, у нее кроме меня никого нет. — Тогда я пойду с тобой. Кроме тебя у нее теперь еще буду я.