Каникулы в Италии

uno

      Восемь часов прошло с тех пор, как мистер Аластор Мур впервые захотел опорожнить желудок. С первой секунды полёта мало что изменилось. Он не любит самолёты и вещи, которые не может контролировать. Давая согласие на авантюру, в которую дочь умудрилась его втянуть — мужчина не учел фактор сюрприза, и это сыграло злую шутку. Лететь до Италии десять часов, а он уже готов разбить иллюминатор и спрыгнуть с двадцати тысяч метров без парашюта. Лицо сводит от нервной улыбки, застывшей на губах мужчины посмертной маской.       Чарли так старалась: этот отпуск она планировала почти месяц, потому Аластор сосредоточил весь свой мозг на сдерживании потока желчи, что так и норовила потечь изо рта. Мистер Мур очень надеется на то, что оно того стоит. Лучше бы этому отпуску уже начать его расслаблять.       — Пап, ты окей? — встревоженный голос девушки вырвал из потока мыслей, мягкая ладонь замерла на сухих длинных пальцах.       — О, вовсе нет, дорогуша, — с улыбкой выдает Мур. — И не буду до тех пор, пока мы не сядем, — произносит он и смотрит в беспокойное лицо дочки рядом.       — Сэр, вам, может, поесть? — Вагата выглянула из-за плеча Чарли и скептично смерила мужчину этим своим вечно недовольным взглядом. Что может быть лучше путешествия с дочерью и её девушкой чёрт пойми куда? Много чего. Прямо сейчас он может составить список на пятьдесят пунктов из того, что может быть лучше всего этого цирка, но это вроде как неправильно, особенно учитывая, сколько сил приложила Шарлотта к тому, чтобы всё случилось. Ха-ха, честно признаться, если бы не главред радио-станции с этой подставой: она заявила, что уволит Ала, если тот не сходит в отпуск. Если бы не это, то ничего бы вообще не произошло.       Аластор упирался до последнего, как только мог. Он не хотел сидеть без дела, даже при том, что в последние месяцы все шло из рук вон плохо. Суды отнимали слишком много сил и времени, хотя и от них есть прок: загруженный работой и общением со своими юристами, мистер Мур совершенно не имел времени на то, чтобы оставаться с собой наедине и размышлять, как за год его идеальная жизнь улетела в глубокую задницу.       — О, милая, если мы хотим, чтобы из меня фонтаном била рвота, почему бы и нет, — прорвалось таки. Извергая из себя колючий сарказм, мужчина не может взять тон поласковее. С пассией дочери у него с самого начала не заладилось. Что-то в ней отталкивало. Быть может, извечно постное кирпичное лицо и полное отсутствие чувства юмора. Ох, сколько раз Аластор пытался научить Чарли прописной истине: нельзя спать с человеком, который не может тебя насмешить — всё без толку.       Вегги стушевалась и вжалась в кресло спиной. Странный папаша Лотти всегда наводил на неё жути, но он очевидно слишком важен её возлюбленной, и нет иного выхода — смириться и продержаться до конца поездки. Чарли поджала губы, виновато глядя на мужчину, положила голову ему на плечо и вздохнула.       — Э-эй, сколько лет мы не ездили никуда вместе? Все будет здорово! Тебе необходимо сменить обстановку и развеяться, — мягко увещевает девушка и крепко сжимает кисть мужчины в своей ладони. — Ты ведь не сердишься на меня, правда? — чуть тише спрашивает она. Аластор раздражённо закатывает глаза, пропускает каштаново-медные кольца волос сквозь пальцы, приглаживает усы, бородку, чешет подбородок, словно выигрывает время на обдумывание, казалось бы, такого простого ответа.       — Ну как тебе сказать, золотце? — протянул он уклончиво. — Давай в следующий раз когда ты захочешь сделать мне сюрприз, мы детально обсудим все его аспекты? — спрашивает он, ухмыляясь уголком рта. — Ты ведь знаешь, как я ненавижу летать, — добавляет Ал снисходительно и качает головой, отворачиваясь к иллюминатору.       — Да брось, это же лазурное побережье! Пляжи, море, хорошее вино, куча разных развалин, на которые ты будешь засматриваться часами, — Чарли продолжает давить, легко хлопает ладонью по ладони мужчины. — У тебя же на экране ноутбука стоит пизанская башня! — фырчит девушка. Аластор не сдерживает истеричного смешка.       — Милая, а если бы там было звёздное небо, я так полагаю, сейчас мы летели бы на Марс с первой волной колонизаторов? — прыснул он, и девушка стушевалась. Аластор косит взгляд на дочь, видит растерянность и всё же выдыхает. — Ладно-ладно-ладно. Всё в порядке. Ты права, мне нужно сменить обстановку. Есть своя прелесть в этом дальнем путешествии, — мужчина слабо потрепал светлые волосы девушки и сложил на груди руки.       — Точно? — Чарли чуть выгибается, заглядывая в лицо мужчины. Она спотыкается об эту его нервную улыбочку и неловко поджимает губы.       — Да. А теперь давай сделаем вид, что не знаем друг друга до самой посадки, — предлагает он весело и легко щипает Чарли за кончик носа.       Двадцать лет. Звучит, как пожизненный срок. Звучит, как чьё-то совершеннолетие, почти четверть века. Чёрт, мистер Мур ощущает себя идиотом, вложившимся в долгосрочный пакет акций, который по итогу полностью его обанкротил. Хотя, вероятно, банкротство не было бы так жестоко. Аластор скользнул взглядом по своей ладони. На безымянном пальце слабо белеет отпечаток обручального кольца. Идеальная жизнь, ха? Да.       До этого страшного, омерзительного слова на букву «Р». Развод. Жалеет ли Аластор о чем-то? Разумеется, жалеет. Потраченные годы, пустота, обида, раздавленное доверие, израненное сердце, и квартира в неплохом районе — вот с чем оставило его это жестокое слово. Как же мистер Мур жалел, моментами, о том, что не был всепрощающим божьим ангелом, о своей злопамятной сучьей натуре, добившей висящий на волоске брак.       Люций, Люци, Люцифер — он не был плохим человеком. Им было по двадцать три, когда всё закрутилось: один с годовалой дочерью на руках, разбитый и поломанный после ухода подружки, второй без гроша за душой, но с неплохими амбициями. Как-то у них все слишком хорошо сложилось, очень удачно. И Ал, ненавидящий маленьких людей проникся к забавной белокурой Чарли. И Люций неловкий, но искренний и поддерживающий. Потихоньку-помаленьку появлялись перспективы, строилась карьера, копились деньги, росла малышка Шарлотта.       Аластор посмотрел на нее, воркующую с Вагатой и усмехнулся уголком губ. Единственное, что тешило непомерное эго — это белокурое очаровательное чудовище, так похожее на своего отца. Помнится, когда мистер Мур собрал вещи в пылу очередного скандала, хлопнул дверью и сел в машину, собираясь ехать в никуда, Чарли в одной лишь пижаме, с рюкзаком на плече забилась на пассажирское и молча дала понять, чью сторону принимает. Мерзкая злорадная горделивая тварь внутри получала невероятное удовольствие от того, что Чарли не разговаривает с ним с того самого вечера. Да что уж там, если бы не их общий ребенок, каковой Шарлотту считал мистер Мур, он бы весь год провалялся на диване, жалея себя и покрываясь плесенью. Но для Чарли — это первый год в колледже. Ему искренне жаль, что всё это время Шарлотта не могла проводить по-людски, как нормальные студенты: уехать в общежитие, спокойно учиться и наслаждаться всеми прелестями беззаботной студенческой жизни, которой у обоих её родителей не было. Судьба — злобная и непостоянная сука, не так ли?       Быть может на поездку Аластор согласился из чувства вины за просранный год малышки? Вот кому точно нужно отдохнуть. Да и быть может ему самому станет полегче.

duе

      Какие же они шумные. Невероятно. Отвратительно. Ал никогда не считал себя ярым патриотом, но инородная речь, звучащая всюду на запредельной громкости вводила в состояние коматозной ярости. В первые пару дней здесь мужчина даже почувствовал лёгкий приятный подъём. Италия, как и обещала Чарли, оказалась восхитительной в своей аутентичности. Потрясающая архитектура: фонтаны, европейские узкие улочки, тонко переплетающиеся стили высокого возрождения, неоклассицизма и барокко прямо перед глазами, воочию — выше всяких похвал. Нежная июньская Генуя с её мягким приятным климатом — великолепно. Уютная двухкомнатная миниатюрная квартирка в мансарде, снятая дочерью — потрясающе. Свежие морепродукты, прогулки по пляжам, чистое лазурное море, закаты — аж дух захватывает. Но. Всегда есть «но»: местные, не знающие английского, вечный гам, соседи, выясняющие отношения двадцать четыре часа в сутки, картонные стены и запредельные цены всего — вгоняет в тоску до тошноты. А вишенка на торте: Чарли и её подружка, которые, должно быть так и не осознали, какая отличная слышимость в крохотной мансарде и вечно находились на грани холодной войны.       Вагата довольно очевидно хотела провести первый отпуск со своей девушкой более приятным образом, нежели таскаться везде хвостом, пока Чарли присматривала за своим капризным стариком и пыталась его развлекать. Тошнота. Да. Самое подходящее слово.       На четвёртый день мужчина посадил девиц перед собой и заявил, что хочет побыть один хотя бы пару дней. Ей богу, он не понимал, с чего малышка вообще решила, что за ним нужен глаз да глаз. Пусть молодёжь веселится. А он отдохнёт от постоянной компании, которой становилось уже сверх меры. Как бы Аластор не любил свою непутёвую тревожную дочку, он нуждался в личном пространстве, в котором его не будут вечно дёргать.       И наконец, на пятый день, проснувшись в восемь, — от бессонницы разумеется, — когда в квартире еще было тихо, мистер Мур незатейливо собрался, и прихватив с собой книгу, телефон и бумажник, отправился на пляж в местный ресторанчик у моря. Аластор взял себе бутылку отличного красного вина и предусмотрительно сел за самым крайним столиком. Наконец уединение, шелест волн, крик чаек и никого постороннего. Целых три часа он смог провести в вакууме комфорта и иллюзорного спокойствия, спрятав куда поглубже свои беспокойства. Как жаль, ничто не вечно под луной. К полудню пляж оказался заполнен туристами и местными.       В какой-то момент Ал поймал себя на мысли, что беспрерывно читает одну и ту же строчку уже пятый раз, не понимая сути и захлопнул книгу. Он тяжело вздохнул, откинулся на спинку стула, наполнил очередной бокал вином. Сухое, горьковато-кислое, оно приятно вязало рот, не было слишком пьяным, но терпким, меланхолично-уместным. Понятно, почему европейцы такие расслабленные. Если бы мистер Мур мог пить такое вино ежедневно, тоже впал бы в это их европейское безумие. Мужчина упёрся взглядом в пляж, принялся рассматривать людей, потихоньку погружаясь в рой орущих в голове мыслей.       Счастливые, да? Счастливые, мрази? Аластор раздраженно осматривает всех их: беззаботных, веселящихся, плещущихся в нежных тёплых волнах. Ему вспомнился первый семейный отпуск. Шарлотте тогда минул четвертый год, они с супругом только-только начали поднимать какие-то значимые деньги, но уже выглядели так, будто вот-вот скончаются от кровопотери. Решение об отпуске оказалось внезапным и стремительным. И вот оно — несколько часов на машине, безлюдный песчаный пляж Литл Флорида, Чарли плещущаяся в воде, Люцифер, красный, как рак, пытающийся спрятаться от солнца в воде. Как они были молоды и счастливы тогда.       Аластор запнулся, стиснул челюсть, память вновь возвращает в тот вечер, в тот разговор, о которых он предпочел бы забыть, как о страшном сне. Мужчина резко потянул руку к бокалу, приблизил к лицу и вдруг замер, прижав теплое стекло к губам.       Его будто окатило холодной водой, взглядом мужчина наткнулся на маленькую группку студентов, примостившуюся на крупных валунах у кромки воды. Они чокаются бокалами, весело гудят и смеются, но Аластор, отринув прочих, взглядом впился в юношу: смуглая оливковая кожа, худой тонкий стан, светлые, цветом в пшеницу волосы. Обрезанная розовая футболка, короткие джинсовые шорты. Это смеющееся изящное выражение лица. Он так похож на того Моргинстара, которого Аластор любит, до сих пор любит. Если бы не оттенок кожи и огромный рост, Аластор бы не нашёл ни единого различия. Мужчина сделал глоток и теперь смотрел лишь на этого мальчика, заворожённый и восхищённый.       Он о чем-то рассказывает кому-то из человеческой массы, чуть-чуть манерничая, ярко жестикулирует, поминутно заправляет за уши светлые влажные волосы. Мистер Мур вновь проваливался в безнадёжно-нежные щемящие воспоминания той идеальной жизни, которую нынче всем своим естеством ненавидит день ото дня. О, скольким бы он пожертвовал, лишь бы хоть на день, на сутки вернуться в ту беззаботную юность, когда всё впереди, когда всё налаживается и будет лучше ближайшие двадцать лет. Аластор беззастенчиво любуется, отслеживает белокурый силуэт цепким взглядом карих глаз. Вот юноша зашел в море, плещет в кого-то водой, смеётся, неловко перебирает стопами по валунам. Вот, у кого всё впереди.       Аластор ощущает, как тяжело становится смотреть. Будто боль пробирается изнутри, проникает в мышцы, в кожу. Скулы вновь свело от напряжённой улыбки. Тихо скрипнули зубы. Всего лишь день, разве многого он просит?

tre

      Осталось сорок страниц. Солнце скрылось в объятиях горизонта, вспыхнули фонари. Аластор тянется к бутылке, чтобы вновь наполнить бокал. Пустая наконец. Отчего-то мужчине казалось, что она должна была закончиться гораздо раньше. В голове мистера Мура встал вопрос о продолжении вечера. Он не слишком пьян, да и… Когда мистер Мур оставлял дела незаконченными? Сорок страниц выглядят, как что-то ничтожно маленькое, стоит ли оставлять их на завтра? Подумав пару минут, он принял решение и поднялся с насиженного места, чтобы отправиться к бару и взять ещё. Только сейчас мужчина ощутил, что и в самом деле просидел под навесом много часов — невероятно затекла спина. Вот, что с человеком делают годы. Нещадно превращают в развалюху. Ведь когда тебе двадцать, ты можешь и двенадцать часов просидеть за работой, встать и почувствовать лишь неприятное покалывание в ягодицах. Сейчас, о-хо-хо, телу и после трех часов в одном положении нужно напоминать, как оно должно функционировать. Зажав страницы книги одной рукой, он сгребает ворох кудрей назад второй, входя в прохладное от сплита лоно ресторана, неторопливо движется к бару. Бармен встретил приветливой улыбкой и наконец, о боги, заговорил по-английски. Как же это приятно! Скорее бы домой. Осталось еще восемь нестерпимых дней, и всё это кончится.       Аластор замер в ожидании и бездумно скользнул взглядом по залу. Когда бармен принес его заказ, мужчина уже собирался вернуться назад, к своему столику, как вдруг среди немногочисленных посетителей, он заметил яркое пятно, с самого края барной стойки и остановился.       Там, на этом уголке на высоком стуле — мальчик. Тот самый белокурый мальчик с пляжа. Аластор не сумел отказать себе в удовольствии вновь на него засмотреться, но поднимаясь взглядом от щиколоток выше, мужчина вдруг подметил дрожащие плечи и красное зарёванное лицо. Медленно моргнул.       В голове вдруг бешено завертелась катушка из социальных сценариев. Мистер Мур почувствовал странный диссонанс. С одной стороны, почему ему должно быть до этого хоть какое-то дело? С другой… Что с другой? Ничерта.       — Вuona sera , — мужчина сам не понял, как оказался в паре шагов. — Speak English? — Аластор не имел ни малейшего понятия о том, что он делает. И тем более, почему не сумел пройти мимо. Хах, раньше он не замечал за собой хотя бы мало-мальски приемлемого уровня эмпатии в подобных ситуациях.       — Чего тебе, дядя? — голос юноши прозвучал совсем не так, как ожидал мистер Мур. Он почему-то решил, что тот будет хоть сколько-нибудь похож на голос бывшего супруга — нет. Надрыв, вызов, этот ужасный акцент. Аластора резко отпугнуло. Былое спокойствие и едкая вежливость сами собой вернулись к мужчине от одного лишь заносчивого вопроса.       — Вы очаровательны, когда плачете, — пропел Аластор, уперев локоть в стойку и оскалился. Юноша вдруг застыл и медленно поднял голову. Они столкнулись глазами. Аластор почувствовал, как по спине прокатилась волна мурашек от этого пронзительно-фисташкового острого взгляда. — А почему, собственно, плачете? — интересуется мистер Мур и вдруг — сам с себя удивился — садится на свободный стул рядом.       — Иди-ка ты отсюда, bastardo, — через пару минут, будто подобрав нужные слова, выплюнул засранец. Порывисто упёр локти в стол, подобрался и принялся утирать опухшее лицо.       — Как грубо, — Аластор цокает языком. — А ведь я всего лишь хотел проявить небезразличие, — ухмыльнулся мужчина и шире улыбнулся. Реакция европейца забавляет. И не уходит Аластор уже чисто из принципа. — Ох-хо-хо, слёзы вам правда очень к лицу, — продолжает Мур, постукивая пальцами по стойке. Ответом стала непереводимая итальянская речь и жиловки, ходящие в челюсти. Аластор опять поцокал языком и вынул из кармана льняных брюк платочек. Старая привычка, оставшаяся еще из того времени, когда Чарли была маленькой. Мужчина учтиво протянул платок молодому человеку, и тот вдруг резво его выхватил и принялся размашистыми движениями тереть щёки. Повисло молчание.       — Мой тупой парень, — вдруг слетело с темных губ. — Мы поругались. Испортил мне весь вечер. Может не только вечер, — молодой человек прижал платок к носу, прикрывая нижнюю часть лица, надсадно всхлипнул, тяжело медленно вдохнул.       — О-о-о, как я вас понимаю, — Аластор включился по щелчку. — Сначала он портит вечер, а потом, ха-ха, пускает под откос двадцать лет твоей жизни, — голос звучит шутливо, почти весело, мужчина следит за эмоциями на тонком лице юноши и склоняет голову набок, вновь сталкивается с ярким зеленым взглядом выразительных глаз.       — Porco cazzo. Pizzo di merda, — шипит юноша и резко сплёвывает в сторону на пол. — Нахуя они приходят ломать жизнь? Тупые, полные говна ублюдки, — воинственный тон подстёгивает внутреннюю сплетницу мистера Мура, и он согласно кивает головой, разводит руками.       — Ох, деточка, тут и добавить нечего, — посмеивается Ал, ставит бутылку вина меж ними. — Аластор Мур, — мужчина выкинул ладонь вперед.       — Энтони Леоне, — отозвался белокурый и подозрительно пожал подставленную руку.       Не стоило бармену заботливо ставить бокалы рядом с бутылкой. Правда, не стоило, ведь Аластор налил в них вино. А Энтони не отказался. Казалось бы, что общего может быть у двух случайных знакомцев в баре? На деле — много чего.       Чарли частенько предлагала мистеру Муру походить на психотерапию, но он, как человек старой закалки был убежден во мнении, что это всё блажь, сосущая кучу денег. Но как же оказалось приятно выговориться незнакомому человеку. Даже языковой барьер смущал не так сильно. Энтони, кажется, понимал всё, о чём говорил Аластор и сам изъяснялся на английском вполне неплохо, а когда проблемы таки возникали, они не гнушались прибегать к переводчику и тыкать друг другу в лицо белым экраном. Ничто так не сближает людей, как схожие проблемы. Мужчины разговаривали и пили. Пили и разговаривали. Как просто, когда осознаёшь, что вы оказались в одном месте, в одно время волею случая и, дай бог, больше никогда не встретитесь.

quattro

      Как же сильно у него болит голова. Разлепив глаза, Аластор не ощущал ничего, кроме нарастающей ноющей мигрени. Он не вполне понимает, где он, что он и как он. Лёжа на спине, мужчина тупо пялится в потолок. До него не сразу доходит, что он не видит привычного балочного свода, но когда осознание настигает, мистер Мур медленно поворачивает голову к источнику света и не наблюдает в окне очаровательных европейских домишек, которые разглядывал по утра в своей комнате. Более того, до него очень быстро дошло осознание того, что он вообще не в съёмной мансарде. А непонятно где. Аластор застопорился и очень аккуратно повернул голову в другую сторону. Взгляду его предстало распластанное рядом растрёпанное белобрысое нечто. Мистер Мур понял, что он ничего не понял.       Неужели, ему снился настолько плохой сон? Неужели весь этот год, тот вечер, страшное слово на букву «р» — ничего этого не было?       Аластор проморгался и понял — нет. Это не Люций, примостившийся в постели рядом. Тот мальчик из бара — Энтони. Мужчина вновь поднял голову к потолку, тяжело выдохнул и как-то неуверенно приподнял одеяло — они оба голые. Непонятно где. Непонятно, что было до этого.       — Кхм, — Аластор не может ждать больше. Ему нужны ответы. Мужчина выкинул руку вбок и слабо потрепал за плечо юношу рядом, услышал сжёванную инородную речь и прикрыл лицо рукой.       — Энтони, — зовёт Мур. — Вам лучше проснуться сейчас, — произносит он негромко и продолжает подпихивать в плечо случайного визави.       — Che cosa e, Valentino?! — раздражённый юный голос звучит тонко и хрипло. Секунд пять — и они столкнулись глазами. — Во-о-оу, — голос парня резко сделался почти испуганным.       — In English, please, — Аластор не сдержал истеричного смешка.       — Ты не Вал, — первый вывод утра оказался уморительным, Аластор закрыл лицо ладонью, засмеялся, но ощутил, как в голову сходу дало болью. — Ч-что… Что за хуйня?       Мужчины выстрадано сели в постели, натянув одеяло на себя повыше. Энтони выглядит поживее, чем мистер Мур. Молодой итальянец очень пристально осматривает постель, заглядывает под одеяло, медитирует над своим обнажённым телом с пол-минуты.       — Секса не было, но мы либо хотели, либо пытались, — делает внезапный вывод молодой человек, пока Аластор пытается восстановить в голове события вчерашнего вечера.       — Слушай-слушай, погоди, — юный голос сквозь смех звучит игриво и ласково. — Погоди. То есть мы, как два долбоеба, страдаем из-за тупых козлов, хотя можно просто охуенно жить? Так что ли?       — Получается так, дружочек, — Аластор разводит руками. Ресторан уже час, как закрылся, но двое мужчин, сидя на летнике за крайним столиком передавали друг другу полу-пустую бутылку из рук в руки, отпивали с горла. — Вопрос лишь в том, кто из нас четверых тупой, — прыснул Мур, хлопнув по столу ладонью.       — Бля-я-я, так получается, либо мы, либо жопа с двумя «п» пишется, — юноша резко подался корпусом вперед, перегнулся через стол, накрыл горячую шею Ала прохладной ладонью, сохраняя равновесие.       — О-хо-хо, душечка, а мы уже на том уровне знакомства, когда можно так сокращать дистанцию? А как же цветы, конфеты, ужин в конце-концов? — но Ал не против. Он клонится вперед, накрывает ладонь парня своей, гладит костяшки подушечками.       — Дядь, ты вроде как с мозгами. Как быть, когда хочется делать то, что не следует? — спрашивает итальянец криво, и Аластор щурится в улыбке.       — Пожалуй — делать. Нет непоправимых вещей, а вот если что-то упустить, потом можно и пожалеть, — отвечает он без задней мысли.       Поцелуй. Такой горячий, такой волнительный и пьяный. В тот момент Аластора будто резким движением откинуло на двадцать лет назад. Он ощутил себя молодым, взбалмошным, импульсивным. Это чувство пьянит сильнее вина. Мужчина привстал, упершись рукой в поверхность стола. Он жадно отвечает на поцелуй, кусает пухлые смуглые губы, чувствует, будто разлетается на атомы, будто в голове проносится череда ядерных взрывов.       Не разрывая поцелуя, Энтони поднимается тоже, закидывает колено на гладкую поверхность. Бутылка вина шатнулась, но не упала, Аластор мягко придержал ее ладонью. Цепкие руки окольцевали шею, пальцы — в волосах. Он стиснул теплое юное тело ладонями.       — Слушай-слушай-слушай, такая маза, — отстранившись, загнанно залепетал молодой итальянец. — Я знаю, что надо сделать.       Белый шум.       Такси. Дорога. Вокзал. Бесконечно долгая поездка в душной электричке. Жаркие поцелуи, легкий петтинг, смущавший редких попутчиков, заставлявший вошедших спешно покинуть вагон. Потом?       Прохлада ночи. Маленькая неказистая станция, короткая дорога от железнодорожных путей вниз по склону.       Мужчины неловко переглянулись, когда воспоминания о произошедшем скользнули в их головы.       — Серьезно? «Бросить всё, свалить на край земли»? — Аластор прижал ладонь ко лбу, но даже несмотря на плачевное состояние, ехидства не мог сдержать. — Извини, деточка, а ты всем встречным-поперечным такое предлагаешь? — интересуется мужчина снисходительно и откидывается на спинку кровати. Тело рядом завозилось, Аластор покосил взгляд вбок и слишком резко отвернул голову, когда пред глазами беззастенчиво сверкнули обнаженные ягодицы. Юноша выбрался из постели, нагота его вовсе не смущала.       — Если не хотел, не соглашался бы, — разоряется парень и, отыскав барсетку на полу, достаёт пачку сигарет и зажигалку. Распахивает окно, валится обратно на кровать, забиваясь под одеяло. — Силком тебя никто не тащил, папаша, а как ты меня мацал, а? — тянет смешливо юноша и закуривает, протягивает пачку мужчине рядом.       Аластор бросил лет десять назад, когда Люцифер озаботился видом его зубов и вечным запахом пепельницы во время поцелуев. Мужчина медлит. Он давно так не напивался. Ха-ха, год? Мистер Мур цокнул языком, вытащил сигарету из пачки, словно курок спустил. Энтони по-джентельменски прикурил ему, прикрыв ладонью от шального бриза, ворвавшегося в окно. Первая затяжка дала по мозгам, комната закрутилась, всё тело резко расслабилось, ощутилось ватным.       Они молчат, не глядя друг на друга.       — И вообще. Я молодой, импульсивный, полу-истеричный итальянский твинк. Я создан для того, чтобы меня послушать и сделать наоборот! — вдруг заявил юноша, Аластор, до этого сложивший губы в странной полу-улыбке, вдруг прыснул и захохотал, как сумасшедший, зажав рукой глаза. — Э, чё ты ржешь? Кто из нас должен быть голосом разума? Тебе вообще сколько? Шестьдесят? — Аластор не может остановиться, с каждым словом смеется всё громче и истеричнее.       Энтони улыбается, закатывает глаза и полу-боком поворачивается к мужчине.       — Какое же ты нелепое чудовище, господи, откуда ты такой вылупился, мальчик?! — на выдохе произносит мужчина и торопливо утирает слёзы в уголках глаз, давится дымом, кашляет и, оправившись от мини-истерики, смотрит на юношу, пускающего дым в потолок.       — Не поминай господа в суе, — хмыкает Энтони, поджав губы.       — А? — только-только оправившись от хохота, мужчина сардонически улыбается и суетливо размахивает руками. — Господи-господи-господи! Посмотри! Я в суе! — мужчина кривляется, подмечает смешанные эмоции на красивом фактурном лице: фисташки глаз хохочут, губы подрагивают, но брови нахмурены, будто парень натужно пытается выглядеть серьезным.       — А ты типа шутник, да? — тянет юноша и нервно щелкает пальцами, из его рта вновь вылетают непонятные слова, Аластор склоняет голову набок. — Слово? Как? — продолжает парень и подтянув к себе барсетку, достаёт телефон и пытается зайти в переводчик, но видит красноречивое «нет связи». — О, отлично, очередная авария, — раздражённо фыркает он. — Идиотский интернет сломал моё оскорбление!        Веки затрепетали, Аластор закатил глаза сдерживая очередной приступ смеха.       — Ох-хо-хо, кому-то нужно было лучше учить английский, а не жопой крутить, — мерзотненько произносит Аластор и в следующую секунду получает по лицу тяжёлой пуховой подушкой. Он насилу успел отстранить сигарету в сторону.       Они завозились. Молодой итальянец будто в самом деле хотел его придушить. Вся эта ситуация кажется мужчине нелепой до абсурда, что он не может воспринимать все происходящее всерьёз. Он слабо отбивается и пытается докурить сигарету. Минуты через три юноша угомонился, вновь повисла тишина.       — А знаешь что? — Аластор заговорил внезапно даже для себя. — Раз уж мы здесь и выяснили, что голос разума из меня неважнецкий, почему бы не остаться? Если у тебя нет планов, мы могли бы… — что? Что вы могли бы делать? Давай, начал так договаривай. Мозг поднял сиюсекундный бунт на импульс хозяина и отказался от подачи субтитров. Аластор надул щеки и медленно выдохнул.       — Хочешь потусить на краю света? — ухмыляется Энтони мерзотненько.       — У меня есть неделя, — мужчина безразлично пожал плечами. — И моя дочь очень хотела, чтобы я сменил обстановку, отдохнул и развеялся. Я был бы не против гида, — Аластор чувствует, как разум мечется. В последние дни он мечтал об одной лишь тишине и уединении, а сейчас сам лезет в очень сомнительную авантюру.       — Гида? Ха-ха, а ты тоже забавный, — итальянец приподнял бровь, медленно облизнул губы. — Хм… Ну, поводить тебя этой деревне я могу. Камольи — не сильно веселое место, туристов здесь очень мало. Можно поесть, послушать уличных музыкантов, побродить по местным магазинам, забраться в самую жопу… Секс мы рассматриваем?       — Хо-хо, так мне в пьяном бреду привиделось, что у тебя есть партнер? — Аластор вздернул бровь, склонил голову.       — Тс-с-с-с, — юноша вжал палец в его рот. — Я так предполагаю, что уже нет. А ты для деда выглядишь ну очень неплохо. И вообще, часов семь назад ты очевидно хотел меня трахать, что-то изменилось?       Какой же он борзый. Аластор поражён, почти восхищён этой настырностью, раскрепощённостью. Он скользнул взглядом от светлой макушки к кромке одеяла, вновь оскалился и подался вперед:       — Давай уточним, ты предлагаешь курортный роман на краю света?       — Ну типа. Насколько я понял, у нас обоих проблемы с двумя тупыми ублюдками. Если я всё правильно понял, конечно. Так чё б им не сходить нахуй? — парень ехидно ухмыляется и щелкает пальцами.       — У-у-у, звучит очень низко, подло и неправильно, — протянул Аластор. В голову змеем скользнул тот вечер. — Мне нравится. Да, подходит, — внезапно отвечает мужчина и слышит тихий смех юноши:       — С тобой приятно иметь дело, дедуля.       — Ох, деточка, к твоему сведению, я не так уж и стар, — фыркает Мур, хотя звучит это почти жалко.       — Ха-а-а-а, — задушенно прыснул Энтони. — Так бы и сказал дед. Блин, что там? Песок из твоей жопы сыплется или это так свет падает? — интересуется юноша медовым голосом и вновь мерзко хихикает.       Хрупкое эго протестующие отозвалось внутри. Аластор прищурился и превозмогая головную боль, пихнул мальчишку в плечо, завалил на мятое одеяло, заткнул громкий рот поцелуем. Энтони вцепился в плечи ладонями, повел к шее и зарылся пальцами в каштаново-медные кольца волос.

сhinque

      — К слову, где мы? — устроившись за маленьким деревянным столиком столь же маленькой невзрачной кухоньки Аластор наблюдал за тем, как юный итальянец неторопливо засыпал кофейное зерно в гейзерную кофеварку.       — Дом моей сестры. Я должен поливать ее цветы раз в неделю, — махнул рукой юноша. Мистер Мур понял, что сие место не принадлежит мальчишке по тому, что тот вполз в вещи, которые были на нём вчера. — Точнее, ей принадлежит часть дома, от бабули досталось, но до города отсюда надо пройтись километров пять, — он почёсывает подбородок, ставит кофе на маленькую плитку. — Если сюда приезжают туристы, у них есть междусобойное соревнование: кто в какую жопу заберется, — продолжает рассказывать юноша. Аластор слушает его в пол-уха и вместе с тем рассматривает.       Какие же бесконечно-длинные ноги. Они занимают как будто слишком большой процент от всего тела. Этот мальчик почти на голову выше Аластора, что уж говорить о скромных габаритах бывшего супруга. С самого начала Аластора так сильно зацепила их схожесть. Сейчас он понимает — от силы процентов тридцать. Люций покрепче, сильно ниже, белокожий, светловолосый, с этим его милым вздернутым носиком. Очаровательный в своей маленькости и дурном характере. Энтони в ближайшем рассмотрении похож на божество родом из Римской империи. Оливковая кожа, высокий рост, крупные ладони, фактурное, такое выразительное лицо: нос с лёгкой горбинкой, губы — юркие тропические рыбы, золотистые волны волос, красноречивые яркие глаза, выделяющиеся на общем фоне своей безбожной зеленью. Должно быть, с таких, как он когда-то писал своих мальчиков Караваджо. Очень красиво. Аластор любовался и пытался понять, что же общего он смог разглядеть? Быть может, он видел то, что хотел?       -…Ну вот и в общем, надо будет зайти, взять что-нибудь переодеться, а это всё засунуть в стирку, — Аластор понял, что потерял нить разговора. Энтони болтал, не затыкаясь, делал лишь короткие перерывы, когда нужно было подобрать слова. Мистер Мур постарался прийти в себя и проследил юношу до небольшого холодильника. — Э-э, ну, тут почти нихуя нет, — достал яйца, банку маслин и еще одну стеклянную зеленую баночку.       Кофе, скрембл со всем, что нашлось в тесной холодильной камере, сигареты — вот их завтрак. Аластор натужно старался вслушиваться в ломаный английский Энтони, чтобы понимать хотя бы половину из того, что воркует молодой итальянец.       А болтал мальчишка и впрямь неприлично много: пока скидывал посуду в раковину, громко, будто пожарная сирена, пока, скрывшись в крохотной ванной комнате, закрывая дверь, идя плечом к плечу по прохладному влажному коридору к выходу.       Улица встретила горячим солнцем, свежим морским воздухом и ленивым чириканьем птиц в ветвях деревьев. Здесь очень тихо и безлюдно. Аластор был приятно удивлён этому факту. Мужчина неторопливо вышел вперед, упер руки в бока, осматривая безлюдный пустырь, жадно впитывал взглядом пейзажи, представшие взору: всё такое зелёное, первозданно-дикое, словно они откатились лет на двести назад.       — Эй, дедуля, давай сюда, — зовёт Энтони к небольшой смешной машинке, что больше походила на игрушечку из коллекции каких-нибудь старых автомобилей, нежели на средство передвижения. — Или реально хочешь пять километров чапать пешком? — насмешливо спрашивает юноша, Аластор осмотрел их двоих: молодого человека с его огромным ростом и это маленькое нелепое бежевое нечто с облупившейся краской в уголках дверей и капота.       — Выглядит спорно, — с улыбкой произнёс Ал. — Оно вообще ездит? — он посмеивается, пока Энтони забирается внутрь.       — Если очень постараться, то да, — в тон ему ответил Энтони и впихнулся в салон авто, выкрутил стекло, опустив его до середины. — Ну?       Аластор недоверчиво обошел машину, влез в на пассажирское, колени упёрлись едва не в грудь, и он попытался устроиться хоть сколько-то удобно, краем глаза наблюдая за Энтони, который с его-то ростом чувствовал себя вполне неплохо, заводя старушку.       — Кстати, что со связью? В Европе даже интернет ленится? — вдруг интересуется мистер Мур, опирается локтем о дверь и приглаживает усы. Обычно в список утренних туалетов входил воск — подвить кончики, привести лицо в порядок, пусть даже выглядело уж как-то слишком по-пижонски. Сейчас с собой нет буквально ничего. Телефон — и тот бесполезен.       — Во-первых, иди в жопу. Мы не ленивые, мы умеем наслаждаться жизнью. Во-вторых, авария какая-то. Тут такое часто случается, — беззаботно отмахнулся юноша и проследил за американцем, который вынул телефон из кармана шорт, покрутил в руке и выключил.       — О-о, даже так? — Энтони мерзотненько улыбнулся и отзеркалил это действо, погасив собственный телефон. Мужчины переглянулись, обменялись едкими взглядами. Кажется, эта их странная затея обоим нравилась всё больше и больше. Ощущается, как что-то преступное, недозволительное, а оттого очень приятное.       Минуты через три машина забухтела, зашуршала и нервно дёрнулась с места. Аластор резко ухватился за рукоять сбоку от себя, когда его повело вперед.       — Давай, малышка, не выёбывайся, — недовольно пыхтит Энтони, и будто услышав его, уже скоро машинка запрыгала по ухабистому бездорожью, потихоньку вывозя двоих к цивилизации.

sei

      Камольи — сонное царство. Аластор, вопреки прежним желаниям, ощущал себя неуютно. Он так привык к шуму Америки, смирился с невероятно громкой Генуей, что оказавшись на маленьком средневековом островке спокойствия, не мог понять, что чувствует.       Они бросили машину на подъезде к городу и дальше отправились пешком: очаровательные цветные домики придавали деревушке пёстрости. Удивительно-высокие для итальянской ривьеры семиэтажные дома напоминали отчего-то жён, смотрящих в морскую гладь, ждущих своих рыбаков на берегу.       — Красиво, правда? — Аластор дернулся, когда Энтони вдруг взял его за руку. Мужчина никогда не был любителем показывать на публику подобные вещи и хотел было вспылить, но подумав немного, руки не отдёрнул. Почему нет? У них ведь здесь авантюра.       — Никогда не слышал об этой деревне, — задумчиво тянет Аластор.       — О, эт нормально, — кивает Энтони и слегка покачивает их руки на весу. — Когда в ходу были парусные корабли, это место было куда известнее, а потом о нём все забыли. Сейчас это считается рыбацким посёлком, — поясняет молодой итальянец.       — Хм? — Аластор косится на юношу чуть удивлённо и улыбается уголками губ. — Ха-ха, знаешь, неловко предлагать такое человеку, которого я уже видел в неглиже, но может познакомимся? Хочу знать, с кем я всё-таки сбежал на край света, — со смешком выдаёт мужчина и ловит короткий фисташковый взгляд вновь. Энтони прыснул.       — Ну тогда начинай. Откуда ты? Какими судьбами здесь? Чем по жизни занимаешься? — спрашивает парень, ведя их по мощёной камнем дороге.       — Что ж, хорошо. Америка, штат Луизиана, Новый Орлеан — знакомо? — он склонил голову.       — А это типа есть лягушек, гадать на таро и кутить? — задумчиво тянет итальянец.       — Ох, деточка, что за стереотипы? — снисходительно хмыкнул Аластор. — Но в целом, ты недалеко ушел. Я работаю продюсером на радио-станции, сейчас в разводе, сюда приехал по воле дочери и главреда. Что-то вроде отпуска.       — Ого, нифига ты, — Энтони притёрся плечом к его плечу. — Типа большой босс? — посмеивается он игриво.       — Что значит «типа»? Без меня они там все осатанеют. Надеюсь, что вернувшись, не обнаружу мою обитель в развалинах, — хмыкает он, на что Энтони вновь посмеивается и задумчиво хмыкает.       — Я студент, учусь на юриста. Ну как учусь… Пытаюсь? Отец сказал, либо так, либо уже начинать помогать ему с бизнесом, а я всё еще не решил, кем хочу стать, когда вырасту, так что, — он дернул плечами, откинул со лба светлые волосы. — В Геную приехал на летние каникулы.       Незамысловатая беседа льётся прохладным ручьём. За нею мужчины оказались около ряда маленьких магазинчиков и лавочек, меж которыми сонно дрейфовали местные. Энтони нетерпеливо потянул Аластора за собой к одной из лавок. Аластора будто откинуло лет на пятьдесят назад, когда на хлипких вешалках спутник принялся разглядывать одежду. Мистер Мур последовал его примеру. В лавке остро пахнет шалфеем и кофе, консультант, устроившись за прилавком неторопливо листал страницы книги, краем глаза поглядывая на своих гостей.       Из магазина они вышли двумя гордскими сумасшедшими: Аластор в едко-красных клёшах с крупной пряжкой на ремне и летящей атласной рубахе короткого рукава, а рядом с ним — Энтони в нелепых цветастых кюлотах и варёной футболке.       — Ручку, — требовательно произносит Энтони, сжимая-разжимая пальцы. Аластор закатил глаза и сжал подставленную ладонь. Они двинулись вдоль тесных улочек дальше.       Осмотреть деревушку за день оказалось очень простым занятием — эти великолепные виллы, побережье, маяк, Энтони насилу пытался изъясняться по-английски, чтобы дать мало-мальскую сводку. Для себя Ал подметил, что это звучит гораздо лучше, чем утром, пусть и всё еще плохо.       Отчего так легко? Они подкалывали друг друга по мере возможностей, любовались видами, ближе к вечеру забились в маленький домашний ресторан и ели очень вкусного морского окуня под белое вино. Так странно — Аластор ощущает себя живым. На протяжение всего пути — по-настоящему живым, молодым, будто мальчишка с ним рядом подобно цунами захлёстывал потоком бешеной энергии. Будто мистер Мур наконец может дышать полной грудью.

sette

      Смех огласил тёмный влажный коридор, громко гогоча, они пихались плечами, пробираясь по общей части дома к нужной. Энтони держится за локоть мужчины, сгинается в приступе смеха от какого-то идиотского дедовского анекдота. Вваливаются в маленькое пространство квартиры, Аластор захлопывает дверь, не успевает повернуть ключ в скважине — ощущает, как его вдавило спиной в стену. Энтони набросился внезапно, безжалостно. Поцеловал, окольцевал руками шею, вздрогнул, когда холёные сухие ладони Ала стиснули поясницу.       — Мне всегда казалось, что все мужики постарше — очень душные, — вдруг отстранившись, шепчет юноша. — А ты нихуя себе стендапер.       — О, деточка, я оскорблен. Всегда учил дочку: не спи с человеком, который не может тебя насмешить, — отвечает мужчина спешно и подаётся навстречу теплым губам, ощущает как по спине пошел холодок, как сердце бешено забилось в висках. Его хочется так, что даже слегка подташнивает. Мистер Мур теснит мальчишку спиной вдоль кухни к маленькой спаленке, где они проснулись. Роняет на кровать, накрывает своим телом, жадно приникает губами к влажной солёной коже шеи. Энтони пахнет морем, дымом грилля, белым вином и нестерпимой жаждой жизни.       Аластор закатывает глаза, впитывает его каждой клеточкой тела. Энтони закинул ему на бедро бесконечную ногу, неловко притиснул ближе, шаря ладонями по шее, по лицу, убирая в стороны непослушные от влажности рыжие кудри.       — Надо в душ и стирку поставить, — внезапно заявил юноша, погладил мужчину по плечу. — Иди первый в ванную, я загружу стиралку, — шелестит он и отталкивает Аластора в сторону, стреляет зелеными глазками-бритвами, ускользает в темноту кухни. Ал чувствует такое юное нарастающее нетерпение, вожделение, покалывающее в пальцах. Нервно фыркнул и шумно протопал в ванную комнату.       Он не стал ни вытираться, ни одеваться, по пути прихватил за талию желторотую пассию, украл у него быстрый жгучий поцелуй и завалился на постель, упёрся глазами в потолок. Что это? Кризис среднего возраста? Безумие? Месть? Мистер Мур был уверен в том, что за годы размеренной семейной жизни от его внезапных импульсов ничерта не осталось, но последние двое суток говорят об обратном: уехать к чёрту на куличики в погоне за кратковременной интрижкой, отключить телефон. Может это просто побег от проблем? Или что-то вроде?       — Эй, ты уснул? — тихий голос Энтони прервал беспрерывныый поток сознания. Мистер Мур приподнялся на локтях и застыл: юноша прижался плечом к дверному косяку, слабый свет включённого Муром ночника вылизывал безупречное обнажённое тело, переливался в каплях воды. Юноша облизнул губы приблизился и наклонился, прихватил губы Аластора своими. Мягко, но так чертовски горячо. Энтони целуется — словно душу вынимает, чтобы унести ее с собою в ад. Ал прихватил его за задницу, вмял во влажное одеяло, накрыл своим телом и жадно прижался губами к основанию шеи, щекотнул усами. Энтони слабо поежился и тихо хихикнул, провел руками по бокам к лопаткам, сжал кожу и разгладил. Такой свободный, зазывающий, бесстыжий — сирена. Мистер Мур прикусил кожу плеча, прижался к укусу горячими сухими губами, повел носом к ключице, вдыхая запах кожи и какого-то сладкого геля для душа. Широко лизнул шею, украл еще один поцелуй и отстранившись, засмотрелся на дивного мальчишку под собой.       — Ты красивый, — напряженно произносит мужчина и гладит по влажной щеке.       — Ты тоже, — отвечает с улыбкой, с этим режущим по живому лукавым прищуром. — Горячее солнце, — юноша зарылся рукой во влажные волосы. — И оленьи глаза, — Энтони надавил на затылок, поцеловал, выгнулся, прижавшись кожей к коже. Его слова мячиком от пинк-понга мечутся по черепной коробке.       — Ты похож на…       — Тш, — Энтони прижал палец к его губам. — Мы будем сегодня трахаться? Или разговоры разговаривать? — спрашивает, скалясь, роняет Аластора набок, закидывает на бедро ногу, прижимается всем телом. Аластора бросает в дрожь. Он прижимает юношу ближе, целует-целует-целует и медленно ведет рукой от рёбер вниз. К бедру, сжимает ягодицу и гладит ниже, к сгибу колена. Энтони замычал, запрокинул голову, свистяще выдохнул, чуть ближе подполз и ощутил, как крупная головка члена мазнула по животу, парень прикусил губу, мазнул по бедру ладонью, сжал член мужчины в кулаке, неторопливо повёл по нему.       — Хочешь отсосу? — торопливо спрашивает, скользнув глазами по мужчине, что неспеша обласкивал его тело изучающими касаниями.       — Не думаю, — надсадно выдыхает Аластор, чуть ниже сползает по кровати, целует под ключицей — ниже, влажно проходясь по груди, сжимает сосок губами, мажет по нему языком, ощущает, как пальцы Энтони стиснули плечи. Первый тихий стон — пронзительный, словно женский. Этот звук отдался тянущим чувством в животе. Аластор снова валит парня на спину: целует грудь, кусает теплую кожу на рёбрах, вылизывает живот. Мужчина вдыхает, слушает, осязает, смотрит на юношу, обдаёт его даже слишком неторопливыми мягкими ласками. Тот не противится. Слабо гладит по голове, по плечам, чуть скребёт по коже ногтями, почти задыхается в удушающей клетке рук. Мистер Мур не торопится, он упивается моментом, упивается красотой происходящего, красотой этого молодого и великолепного итальянца, его эмоциями, его реакциями.       Вскоре Энтони заёрзал, толкнулся бедрами вверх, потерся членом о живот мужчины и тихо заскулил. Аластор тяжело выдохнул, согнул руку, сгрёб член в ладонь, неторопливо двинул вверх-вниз, надавил большим пальцем на головку. Энтони крупно вздрогнул и впился в бок Ала, что-то жалобно промычал, стиснул мужчину бедрами, откинул назад голову. Они заведены до предела. Аластор медленно ведет пальцем по головке, массирует подушечкой, но скоро отстраняет ладонь. Скользит ниже, касается ягодиц и запинается:       — Смазка? — спрашивает на выдохе.       — Блять, в ванной, — шипит Энтони недовольно. Он уже готов — этого ради стоило задержаться. — Я растянулся, — с улыбкой воркует он. — Проверь, — слова засранца, как реющая тряпка для быка. Аластор заторможенно опустил руку вниз, мазнул пальцами по изнанке бедра к ягодицам, коснулся влажной дырки и на миг прикрыл глаза, удерживая себя на месте. Мужчина облизнул губы, впился взглядом в мутные глаза и толкнул сразу два пальца внутрь — скользнуло мягко и плавно. Мур тяжело сглотнул, ощутил, как Энтони нервно дернул колени друг к другу. Не отрывая глаз от лица, мужчина задвигал запястьем все также медленно и аккуратно, как до этого ласкал юное податливое тело. Энтони закатил глаза, задышал чуть чаще, закусил губу, подался бедрами вверх, натягиваясь на распирающие пальцы. Аластор добавил третий, оттягивая момент, всё еще продолжая наблюдать за любовником.       — Всё хорошо? — тихо спрашивает Мур, Энтони быстро закивал, зажмурился и застыл, ощутив, как пальцы выскользнули. Ал склонился для поцелуя вновь, жгучего и желанного. Он ощутил, как Энтони опустил руку вниз, ощупью прихватил член мужчины, вжал головку в растянутую щель и тяжело выдохнул мужчине в губы.       Толчок. Медленный, длинный. Скользнуло гладко и горячо, без лишнего сопротивления. Энтони вцепился в чужую спину, замычал, почти захныкал. Ал выпрямился, устроил бесконечно-длинные ноги в сгибах локтей, уперся в постель и плавно задвигался. Энтони царапается, как кошка в этой нестерпимой истоме.       — Господи, да… ха-а — высоко стонет он, и мистер Мур так хочет подколоть мальчишку его же словами, но ситуация, пожалуй, не располагает. Он входит в нежное, трепещущее, будто в ворота храма, стискивает зубы и стонет на выдохе. Это хорошо. Это…       — М-м-м… Охуенно, — Энтони ловит мысль в ее зачатке. И Аластор молча соглашается. Да. Охуенно.       Весь их секс ощущается, как долго треющие раскалённые углы — томно, плавно, интимно. Размеренный темп толчков доводит до нервно поджатых на ногах пальцев, поцелуи, скользящие по шее, по плечам и груди — словно ожоги застывают на раскаленной смуглой коже. Для Энтони — слишком. Он подгоняет мужчину, ругается, царапается, и от его напора Аластор срывается, как серфенгист в волну.       Два загнанных дыхания заполняют комнату. Пустой дом и чернеющие окна — вот свидетели их преступному сладострастию на чужой постели. Энтони не сдерживает голоса, режет стонами по ушам, шепчет что-то невнятное, итальянский язык в этот момент звучит мантрой, гипнотически и маняще. Аластор в постели довольно тих — красноречиво мычит, стискивает челюсть, целуется, кусается — до чего может дотянуться.       Разбитые от оргазма, они лежат на смятой простыни. Энтони слабо гладит мужчину по шее. Аластор слушает ритм сердца под рёбрами.       Охуенно. Да. Пожалуй, самое подходящее слово.

оtto

secondo giorno

      Он проспал до обеда. Впервые за много лет — так долго. Не одолевала бессонница, не подорвало в шесть утра. Проснувшись в полной тишине и одиночестве чужого дома, мистер Мур поймал себя на том, что невольно потянулся на пол со своей стороны, поднял полупустую пачку сигарет и закурил, поставив пепельницу на колено. Он глядел в окно, на пейзаж, простирающийся за ним, и всё же задался вопросом о том, где его белокурый спутник. Мужчина неохотно поднялся с кровати и отправился к холодильнику, чтобы приготовить что-то съедобное к завтраку.       Когда мужчина, борясь с идиотской старой сковородкой отскребал яичницу с потекшими желтками, дверь скрипнула, повеяло сыростью.       — Смотри, что есть! — громкий голос застал врасплох.       Энтони приволок арбуз. Огромный арбуз с одним лишь светлым бочком. Он победоносно поставил его на стол и пояснил, что выменял у ближайших соседей на коппу. Яичница полетела в мусор. Аластор со смехом наблюдал, как мальчишка кверху задницей вертел ягоду в ванной, остужая холодной водой.       Запах свежести, сока и нежной мякоти заполнил всё пространство, забился в каждую щель. Они изрезали больше половины и вышли через дверь в спальне на маленькую терраску к заросшему саду, устроились на крыльце. Аластор рассказывал рабочие байки, слушал заливистый смех.       Наевшись до отвалу, развалились на крыльце, как мёртвые шмели, подставив тела испепеляюще-горячим лучам.       Перестирали белье, вывесили во дворе.       Смотря за реющими тканями, Аластор слушал студенческие байки Энтони. Кажется, он почти привык к его ужасному акценту.

terzo giorno

      Проснулись поздно. Разбудило раскатами грома. Лежа в теплых объятиях под прохладным ветром, они слушали тихие звуки надвигающейся бури. Выиграв войну с сонливостью, Ал зашёл в ванную и не узнал своё отражение. Тяжело вздохнув, взял бритву, которой Энтони подчищал лицо каждый день и, превозмогая брезгливость — побрился. Совсем. Щетина, усы, борода — всё под чистую. Порезал щёку — черт бы побрал это сраное мыло. Вышел и услышал присвист:       — Ой, мальчик, тебе восемнадцать-то есть? — Энтони с интересом рассматривал лицо, которого мистер Мур не видел лет так десять, сросшись со своим образом.       Ливануло. Повеяло дождём и свежестью. На завтрак — кофе и остатки арбуза. Залили постель и тем и тем. Энтони отмахнулся — постираем потом. Позже было принято решение не выбираться из постели. Вновь разговаривали и лениво трахались до до вечера.       К ночи дождь перестал, мужчины осторожно выбрались на лёгкую прогулку, цепляя босыми ногами за мокрую траву, они брели на свет соседских окон и глядели в ясное звёздное небо.       — Это лебедь, — Аластор ткнул пальцем вверх, указывая на одно из ярких созвездий.       — Ничего не вижу, — Энтони мотнул головой, и ощутил, как мистер Мур прихватил его за шею сзади, задрал голову и повёл пальцем по небу.       — Вот тонкая шея, крылья, тело и хвост, — описав фигуру, произносит он. — Ты знаешь историю принцессы-лебедь?       Аластор умеет рассказывать истории. Годы работы на студии и жизни с маленьким ребенком сделали своё дело. Может, вернувшись домой сменить деятельность? Пойти читать детские сказки?       После этой, лежа в постели, Энтони выпросил рассказать еще, но посреди — намертво вырубился, прильнув к плечу мужчины.

quarto giorno

      Солнечно. Аластор подорвался рано — от кошмара. Пока Энтони спал, Мур молчаливо сидел на краю кровати и пялился в выключенный телефон. Чарли, должно быть, с ума сходит. Но ведь он сказал, что хочет побыть один, верно? С него взятки гладки.       Успокоив совесть, лег обратно, попытался уснуть — не вышло. Лёг набок и устремил взгляд на Энтони, рассматривая его спящего — безмятежный ангел. Не похож на него.       С Люцифером всё было иначе: золотая клетка спокойствия, стабильности, тихого счастья. Бывший сглаживал все самые ужасные качества мистера Мура. Он обточил Аластора, сделал гладкой галькой, каких на любом пляже миллионы. Разве мистер Мур был таким всегда? Ал вдруг понял, что почти не помнит себя до знакомства с бывшим супругом. Что до него было? Кажется, что-то нехорошее.       Будто за восемьдесят шесть часов вместе с Энтони, мистер Мур потихоньку начал вспоминать, как ощущалась свобода. Весь борзый юноша соткан из этого слова. Рядом с ним снова хочется куда-то двигаться, что-то делать. Так странно. Аластор не может отделаться от мысли, что ощущает себя молодым. Ничем никому необязанным, освобождённым от оков воспоминаний и своего прошлого.       Когда Энтони проснулся, они взяли корзину, ломоть подсохшей чиабатты, кусок ветчины и сыру, собрались и двинулись пешком, куда глаза глядят.       Вышли к морю — пообедали, любуясь великолепием пустынного пляжа и большой воды. Энтони позвал купаться, Аластор согласился. Они ныряли, встречались в замыленном пространстве воды у самого дна, пару раз даже пытались друг друга топить, резвились, как дети. На берегу Аластор поймал краба и кошмарил мальчишку, носясь за ним по пляжу.       Возвращаясь затемно, шли на свет маленького маяка, оставленного самим себе. Держались за руки и колко прожаривали друг друга, хохоча так, что должно быть, было слышно в деревне.

quinto giorno

      Энтони разбудил его часов в девять. Перекусив наскоро, вновь отправились на прогулку, на этот раз в другую сторону. Брели, обсуждая насущную тему — отношения. Аластор никогда не выносил сор из избы, но сейчас, будто бы можно. Слыша от Энтони грязные ругательства в сторону бывшего супруга, Аластор мерзотненько ухмылялся и не упускал возможности обосрать в ответ, когда слово брал юный итальянец.       Волею случая забрели к чужой неограждённой вилле. Энтони завидел апельсиновые деревья, чьи ветви прогибались под весом крупных плодов.       — Пс, давай спиздим, — с пылом предлагает парень, хлопает в ладоши, щурится.       — Мы дошли до той моргинальной стадии, что не можем просто купить, м? Ангел? — Аластор скептично покосился на мальчишку, сложил на груди руки.       — Я хочу краденые. Так вкуснее, — заявил он и без промедления двинулся вперед, к деревьям.       Ничего не оставалось, кроме как стать соучастником. Аластор подсадил парня себе на плечи, и тот придирчиво рвал самые спелые, напитанные солнцем фрукты, запихивая их себе под футболку.       Резкий оклик заставил встрепенуться. Энтони скатился с мужчины, послышался выстрел и собачий лай.       — Бля, валим-валим-валим! — схватив мужчину за предплечье, Энтони припустил прочь. В голове Аластора в этот момент играл какой-то огненный рок-н-ролльный трек, под который они петляли по дороге в сторону, из которой пришли.       На адреналине пробежав с пятьсот метров, оба выдохлись. Энтони растерял большую часть улова и с обидой материл хозяина сада. Аластор смеялся. Что за клоун, господи?..       В обратной дороге, ели добычу. Сочные, нежные, дольки таяли на языке. Краденые-то и впрямь вкуснее.       Энтони учит азам итальянского. Неясно зачем, но Аластор впитывает, как губка.       Buongiorno — доброе утро; buona sera — добрый вечер; grazie — спасибо; prego — пожалуйста.       Сome passare — как пройти; аiuto me per favore — помогите пожалуйста;       Bastardo — ублюдок; pizzo di merda — кусок дерьма; Dio porco — пиздец;       Sei il mio sole e le mie stelle — ты моё солнце и звёзды;       Ti amo — я тебя люблю;

nove

sesto giorno

      Утро началось с неторопливого секса. Сегодня нужно уезжать. Аластор подсчитал, что на успокоение дочери, на сборы и отдых от отдыха уйдут аккурат сутки.       Думая об этом, Аластор лежал головой на бедре обнажённого Энтони и чувствовал, как пальцы парня возятся в волосах. Мужчины изменились — нет лоска, нет былых масок. Только искренность и сущность.       Аластор жадно приник к бедру губами, впился в зелёные глаза своим взглядом и оскалился, укусил.       Боролись не на жизнь, а на смерть. Не хочется думать об отъезде. О том, что маленький рай вот-вот закончится.       Угомонившись, лежали на тёплом полу, смотрели в потолок, как вдруг Энтони подал голос:       — Знаю, куда мы пойдём, — произнёс он. — Поезд только в полночь. Мы успеем, — он подмигнул и приник к губам поцелуем.       Они провожали закатное солнце, сидя у невероятно-красивого, но одинокого маяка, вглядывались в его тёмный силуэт, в зарево, нависшее над морем. Аластор обнимал юного итальянского мальчика за талию, уронив голову ему на плечо, мял руку. Траурное молчание. Оба всё понимают. Им не отведено боле.       Вернувшись в дом по темноте, включили телефоны. Связь появилась. Оба гаджета, как заведенные вибрировали, изрыгая из себя гневную трель оповещений. Аластор, видя пропущенные и сообщения от всех, от кого было можно, раздражённо отложил телефон на подушку и отправился в душ.       Энтони остался лежать, открыл диалог со своим бойфрендом, пролистал кучу голосовых и сообщений, посмотрел, что написала сестра и отец — его семейство не сильно беспокоилось. Для них такие загулы сына не были новостью. Все знали: рано или поздно объявится. А вот Вал слишком очевидно его потерял и был в бешенстве. Пошёл нахуй. Энтони откинул телефон на одеяло и прикрыл глаза, как вдруг завибрировало рядом с подушкой. Он подскочил, повернул голову и увидел на экране фото: мужчина белокожий и белокурый. Юноша закатил глаза. Теперь ясно, с чего вдруг этот сухофрукт свалился ему на голову — напоминание о бывшем. Банально. Глядя на экран с входящим видеозвонком, Энтони цокнул языком и снял трубку, сев к ванной лицом.       — Старый ты кусок дерьма, какого хуя?! — Энтони зажал пальцем динамик, чтобы снизить громкость приветствия. — Где ты блять?! Что за нахрен происходит?! — мужчина на экране кричит, а Энтони с интересом его разглядывает.       — Ciao, — самым невинным тоном воркует он и перебирает пальцами в камеру. Мужчина на экране ошарашенно замолчал. — Ам… У него все отлично. Он сейчас в душе, скоро выйдет, перезвони минут через десять, оки? — хлопая глазами своему престарелому недо-отражению, Энтони едко улыбается.       Звонок завершён.       — Ангел, что случилось? — промакивая волосы полотенцем, вышел Мур.       — Твой бывший звонил, — Энтони резко оглянулся всё с той же улыбкой. Аластор застыл, пялясь на юношу нечитаемым взглядом.       — Что? Ты поднял трубку? Какого черта, Энтони? — голоса мужчина не повышает, но угроза читается вполне очевидно.       — Я сказал, ты в душе и скоро выйдешь, — хмыкает он. — Ха-ха, расслабься. Теперь «измен» у вас поровну, вот увидишь, он сейчас всё переосмыслит и неожиданно поймёт, как сильно ты ему нужен, — Аластор молчит, сжимает губы, злобно глядя на мелкого засранца.       Они не разговаривали с последнего суда.       — Он тебя видел? — щурясь, интересуется Ал.       — М-м, хочешь знать, видел ли он молодую лучшую копию себя? Да, — Энтони неторопливо встал, чмокнул мужчину в щеку. — Он приползёт к тебе, дедуля, я гарантирую. Так всегда бывает, когда старый куль с говном кому-то вдруг становится резко нужен. Вспоминаешь о том что, что бы ни произошло — это твой старый куль с говном, — Энтони скрылся в ванной. Почему-то было больно.       До станции добрались в странном каком-то молчании, неопределенности. Оказавшись в вагоне, сели по разные стороны сиденья, но дистанция быстро сократилась. Энтони придвинулся, положил голову мужчине на плечо. Сплели пальцы. Энтони выпросил у мужчины телефон — позвонить. Вбил какие-то цифры, набрал. Пошел гудок. Тихо завибрировало у него в барсетке.       — Вдруг еще будешь в наших краях, — пояснил юноша и умолк. И вновь — траурная тишина.       Перрон. Вокзал. Гомон. Оказавшись среди людей, Аластор почувствовал себя трепещущей на берегу задыхающейся рыбой. Они не разжимали рук, лавируя сквозь толпу. Вышли на улицу. Аластор осмотрелся, увидел желтые машины такси и потащил Энтони к ним. Юноша выспросил улицу и дом, торопливо на своём объяснился с водителем и выскользнул из окна салона.       Столкнулись нос к носу. Аластора свело нежностью и ужасом: всё?.. Смотрит в глаза-фисташки, чувствует, как под рёбрами всё стягивается в тугой комок. Не может выдавить ни звука.       Тонкая ладонь коснулась сухих пальцев. Стиснула крепко. Энтони потупил взгляд, поджал губы, вздохнул, улыбнулся — подался вперед и поцеловал. Аластор вжал его в себя, стиснул в руках. Целуются так, будто вот-вот Помпею накроет последним извержением Везувия.       — Земля круглая, да? — отстранившись, Энтони выдыхает ему в губы и быстро смаргивает слёзы. — Я… В общем, был рад знакомству. И… Спасибо тебе, — быстрый нервный поцелуй в колючую щеку.       — Нет — тебе, — выдыхает Мур и исчезает в салоне. Бросает последний взгляд на тонкую фигуру с полотен Караваджо. Она становится всё меньше и меньше, удаляется, пока совсем не исчезает в толпе. Курортный роман? Или стрелы, пронзившие тело Святого Себастьяна?

Dieci

      Стоит ли говорить, что рассчёты были верны? Аластор оказался невероятно прав. Кажется, он нанёс дочери невероятную травму своей маленькой шалостью. Как выяснилось, Чар-Чар поставила на уши полицию и посольство в попытках найти непутёвого папашу. Она рыдала, прилипла к нему с объятиями и не могла отойти. Пообещала, что до поездки в аэропорт он не сделает ни шагу за порог квартиры. Что было делать? Привычно спрятавшись за улыбкой, мистер Мур был мягок и снисходителен в попытках убедить великовозрастную деточку в том, что всё хорошо, и он просто очищал сознание и менял обстановку, как она того и хотела. Выходить за порог? Ха!       Оно и не нужно. Аластор методично собрал едва разобранный чемодан, проспал остаток ночи, приготовил завтрак. Вновь подорвался непростительно рано для отпуска — черт бы побрал бессонницу. В течение дня пытался отдохнуть, но дочь настырно заваливала вопросами. Кажется, бывший ничего не рассказал ей о том телефонном казусе. Что будет дальше? Был ли молодой итальянец прав, и у них еще что-то возможно срастётся?       В диалоге с экс-супругом дамокловым мечом посредь дня нависло короткое сообщение: «надо поговорить.»       С точкой! С мать ее, точкой! Он в жизни точек не ставил. Мозг мужчины, форсируя события, решил пойти в отказную, свести всё к внутренней клоунаде и запечатать тревожные мысли.       Навалилось всё. Аластор внезапно ощутил себя скованным по руками и ногам, ему стало тесно внутри останков своей идеальной жизни, и он, чёрт, он не знает, что с этим делать. Это странное, почти физическое ощущение, когда не можешь вдохнуть полностью, когда лёгкие, будто заело посреди процесса и всё — ни туда, ни сюда. Нестерпимо хотелось курить и свежего воздуха. Мужчина распахнул все окна в квартире в попытках надышаться, но не мог. Не получалось. Краем сознания он понимал, что своим странным состоянием пугает Чарли, она таскалась за ним по квартире хвостом и болтала, путала и без того воспалённое сознание. Спасибо Вагате — девушка всеми силами старалась угомонить тревожную малышку.       Аластор с титаническим трудом пережил эти сутки. И вот наконец выселение. Долгая дорога до аэропорта. Воздуха! Дайте воздуха! Невнятный итальянский бубнёж в громкоговоритель, суетливые толпы туристов. Аластор упёрся взглядом в билет. Скулы сводит напряжённой улыбкой. Номер рейса. Номер места. Его имя, фамилия. Мужчина вздрагивает, вскидывает голову, пялится в одну точку — за панорамными окнами догорает закат, поднимаются самолёты.       Завибрировал телефон. Аластор раздражённо дёрнулся, резко вытащил из кармана брюк и бездумно уставился в экран с входящим звонком с намерением немедленно сбросить.       Эти цифры?..       Знакомый незнакомый номер. Палец дрогнул над зелёным кружочком. Отпустило. Мистер Мур глубоко вдыхает полной грудью. Наконец-то.