Будет серый рассвет...

Небо прояснилось и налилось кровью. Средь деревьев и домов просочились редкие лучи холодного солнца, крыльями цепляя крыши и верхушки елей. Взмыли ввысь птицы – они наперебой транжирили беду. И их песня звучала неправильно, с каким-то изъяном. Всё в этом месте было некрасиво. Птицы этой безумной песнею разносили вести о смерти, эхом скорбящим окликая убийцу, пробуждая его от проклятья. Едва появившиеся лучики сразу скрылись за низкими облаками, не желая освещать и являть миру павших. Птицы умолкли, улетели – они тоже не желали оставаться в этом гиблом месте. Нависла звенящая скорбная тишина, да такая, что можно было слышать последние хриплые стоны умирающего. Мир просыпался, и это оживило маньяка, светлеющее небо его отрезвило, трагичное пение возродило в нём мысль, а глубокие тяжкие вздохи теперешнего друга начали вызывать жалость. Прежний облик воротился. Эдуард взглянул в светлое небо, и алые глаза его стали прежнего цвета. А в них – когда-то безжалостных и жестоких – заиграл добрый огонь. Он всё помнил, но это было иным, не настоящим: будто ужасный сон, в котором ты подвластен страшному сюжету, где ты не в силах себя остановить, либо же не в силах сдвинуться с места. Убийца остановился как вкопанный, оцепенел от своих злодеяний, лютую ненависть и злость испытал к себе. Он не мог осознать реальность происходящего, не хотел сознавать... Он выронил нож и посмотрел на дрожащие руки – на них темнела кровь. Нет! Он не мог этого сделать, не мог! Всё это обычный проклятый спектакль, хорошо прорисованный сон, галлюцинации, пьяное безрассудство, горячка, и вот, когда он протрезвел, всё это оказалось неправдой. Так ведь..? Но в ясность его привёл друг, что лежал, задыхаясь, прижимая руки к груди, к смертельной ране, которую нанёс ему друг. Эдуард подлетел к нему, упал на колени, с горечью смотрел в его побледневшее лицо. Какой пустяк: одно роковое мгновение могло бы сохранить жизнь... – Вот и спало проклятие, – вымолвил Нугзар омертвевшими губами, и на белом, без кровинки, лице промелькнула тень улыбки. – Кто-то ещё жив? – нервно спросил Эдуард, не теряя надежд. Тот не ответил. И только его глаза, налившиеся слезами, говорили ответ. – Но ведь ты жив! – и солёные слёзы заблестели на ресницах, еле сдерживаемые, – вот-вот стекут по щекам. Эдуард положил умирающего друга к себе на колени, зажмурил глаза и покачал головою. – Я убивал, но смерти я не видел! – тихо промолвил он. Он увидел только лишь теперь, когда смотрел на друга, вглядывался в бледное измученное лицо. Нугзар с каждым мгновением всё изнемогал и изнемогал, и вскоре друг мог еле-еле различить неровные скованные движения груди, что безуспешно силилась сотворить вздохи. Тогда Эдуард, безмолвно извиняясь, с обидою и горечью сознавая неизбежное, горячо прижал друга к груди. – Я тебя нисколько не кляну... – прошептал Нугзар слабеющим голосом, тихо-тихо, но его было отчётливо слышно. Юноша бессильно откинул голову и оцепенел. Лицо его побледнело пуще прежнего, став абсолютно белым, с синим фосфоритовым отливом. Эдуард вглядывался в его лицо. Из всех тех мертвецов он резко отличался. Отличался тем, что вместо ужаса на лице написано безмятежное сладостное спокойствие, и нет ни тени страха. Глаза не распахнуты в ужасе – они прикрыты, они выражали глубокую немую важность. На губах заледенела улыбка, ласковая и лукавая, но такая по-детски наивная и нежная, такая ребячески покорная, что становилось больно. Улыбка столь блаженная, будто юноша пред смертью узнал какую-то сладостную тайну, и теперь он спокоен. Ему больше не будет больно. А Эдуард не желал этому верить, отчаянно тряс оцепенелое тело, без конца произнося его имя, прося только одного: жить. Он второпях, впопыхах, говорил ему всё, всё, о чём думал, о чём мечтал. А толку? Мёртвый глух. Незыблем был друг, сердце которого бьётся ровно. Но он всё говорил ему о чём-то, задыхаясь от слов, как утопающий в море. Он всё тряс мертвеца и хотел от него услышать хоть словечко, полсловечка, иль хотя бы тихий безмолвный стон. А в голове всё маялись и мелькали слова: «Я тебя нисколько не кляну». Он всё повторял бессильное слово: «Прости!», как будто юноша его мог бы услышать. Он всё смотрел на него. А этот юноша и теперь сохранил свою прежнюю дерзость. Что же он, лукавый, смеётся над ним?! Ещё минутою ране его голос отвечал. Так слабо, кротко... И нет на свете большей сладости, чем этот голос слышать. Но это такая непозволительная роскошь! Как он был жесток и как наказан!.. Он поцеловал его детски наивную улыбку. Так горячо и страстно, что, кажется, так и мог бы разжечь огонь жизни в заледеневшей душе. Ему показалось, что он поцеловал статую. Холодную и безжизненную. Это – последние его чувства, как страсть, как нежная, жестокая любовь, что была горько-солоно-кислой, да только в последнее мгновение – сладкой! Всё повторял: «Прости, прости!» – но какое до него дело мертвецу? Какая разница?! – он себя уж никогда простить не сможет. А юноша его простил. И ему показалось, что его обнял ветер...