Будет серый рассвет...

Полностью опустошённый, он вышел на улицу. Поднял к небу чёрные очи, взглянул ввысь – так и ахнул... По горизонту расползалась кроваво-алая нить, цепляя слабым светом макушки деревьев. Сияли травы и крыши, покрытые росой, в которых, будто в зеркалах, отражалось ещё тёмное небо. Это гиблое место укрылось туманом, как саваном. Непрогретая после ночи земля ещё ёжилась от холодного колкого ветра, еле-еле дрожала последними рокотами грома. Где-то вдалеке, разрезая мрак, сверкала молния, но она уже была совсем далече и не вызывала прошлого трепетания. Забрезжил рассвет. Юноша наблюдал за торжеством восходящего дня, дивясь, а в голове кружилось лишь одно: «Ужель я... дошёл..?». Ну, вот... Вот и всё. Пришёл долгожданный серый рассвет, а рядом – никого... Этот величавый рассвет и был бесценной расплатой за муки, что он пережил, за то, что за роковую ночь сохранил себя, свою душу и свои искренние чувства к тому, кто причинил ему неизлечимую боль, но по-прежнему хранит в своём сердце память о нём не как об убийце, а как о любимом друге. Хоть он и последний выживший, но ему было отрадно. Он уже не боялся маньяка – видел в нём товарища, уже не скрывался, а только ждал, когда его найдут. Парень ходил по местам, казавшимся в ночи злыми и пугающими, а теперь они оказались простыми свидетелями трагических жестоких происшествий. Не жалея и так промокших насквозь ботинков, он шёл по лужам и сырой траве, выходя из сухой душной ночи в прохладное свежее утро. Будто после суровой зимы расцвела весна. Он обошёл всех павших, скорбным взглядом провожая их на тот свет. Быть может, его друг тоже где-то бродит, оглядывая свои злодеяния? Может, они гонятся друг за другом? Так или иначе, но Нугзар заприметил маячащий силуэт и, обрадовавшись, побежал к нему. Каких-то полчаса ранее он убегал от маньяка, а теперь сам идёт к нему навстречу. Будто птица летит к солнцу. Поднимаясь всё выше, выше, под самые облака. И упадёт, опалённая жаром. Но – счастливая. Она лежит, умирает, и горько ей: от чего её мечта, её любовь, безжалостно губит её? Так и он. Летел к своему солнцу – показалась луна. Едва взлетел к ней – та скрылась за тучей безумства. Но летит, летит сквозь облако – сверкает молния, и копьём своим – в самое сердце. Выйдет ясное солнце, станет маньяк прежним. Какое великодушное доверие. Он радостно подбежал к Эдуарду, искренне улыбаясь, а в душе – неистовое счастье. Но даже намёка на него не было в душе маньяка. Он схватил друга за ворот, смотрел долго и пристально на эту ребяческую радость без следа улыбки, и даже ярость ещё была в глазах, но он уже становился прежним. Взор несколько смягчился, Эдуард отпустил его. Но проклятье требовало иного. Оно вновь переполнило душу маньяка и заставило оттолкнуть друга к стене, после подлетел к нему и приставил к горлу нож. – Ужель не узнал?!.. – воскликнул Нугзар, и радость улетучилась с неимоверной скоростью. А и всё-таки не смел шелохнуться. Тихо стоял, поникнув головой и потупив взгляд. Маньяк немного ослабил пыл, стал вглядываться в побледневшее лицо друга, а знакомый, но всё такой же чужой голос всколыхнул совесть и память. Он аккуратно, с несвойственной нежностью для убийцы, дотронулся до его лица. Взяв за подбородок, он поднял голову юноши, впиваясь алыми зрачками в его лицо, силясь возродить в памяти знакомый когда-то облик. Он смотрел в его глаза, блестящие от слёз, помутневшие от бессонной ночи; и в нём вели войну любовь и злоба. А Нугзар стоял, будто на суде обвиняемый. Трепетание всё росло, и он изо всех пытался подавить безумную дрожь, с головой выдававшую страх и нетерпение. Эдуард погладил друга по щеке, спускаясь на шею, легко и аккуратно касаясь отметины, будто боялся причинить боль. – Ты мёртв! – прошипел он по-змеиному. Эдуард вглядывался в измученное белое лицо юноши, в горящие бездонные глаза. «Призрак!» – скользнула мысль. Иль, верно, это сон. Это – видение, душа умершего, спустившаяся с небес, ангел. И Нугзар уже сам начал подумывать про несуществование своего бытия. Он мёртв, а это – лишь предсмертные сладкие судороги, воспоминания, которых никогда не было. – Почему ты жив? – тихо, почти шёпотом молвил прошлый убийца. – Ты жив в моём сердце, но мёртв в этом мире. Нет, нет, ты не должен быть живым! Зачем ты жив, и зачем ты пришёл?! – Потому, что приходит рассвет, – также тихо ответствовал юноша. – И всё станет как прежде. Маньяк сильнее притиснул его к стене. – Ни тебя, ни меня здесь больше прежнего нет! – злостно оскалился он. А глаза Эдуарда стали будто темней, и лицо будто становилось привычного оттенка. Радость снова озарила душу. Тихий огонёк счастья теплился и в груди маньяка, раздуваемый светлой памятью, что, по приходе рассвета, прояснялась больше и больше, но проклятье ещё жило внутри, и он не в силах был совладать с собою... Стон слетел с уст юноши. Заглушенный, кроткий, пересекающий дыхание стон. Ширился и ширился ужас, но и страсть не уступала. Он смотрел на друга с широко распахнутыми глазами, полными изумления, обиды и боли, а вздохнуть казалось невозможным. Белые, как мел, щёки, в миг покраснели, как маков цвет, но после в мгновение опять побелели. В груди всё запылало, вскипело, распространяясь по всему телу жгучей дрожью, жаром, который сразу же сменил озноб. Увы, в его сердце ещё была искренняя любовь, а в груди – свирепая сталь...