Летнее солнце

      — Лëш, мы же всегда вместе будем? — они сидят бок о бок на берегу Дона, наблюдают за размеренным течением реки, слушая её успокаивающий шум. Дует лёгкий ветер, из-за чего русые волосы сдувает Дарену прямо на глаза, и он забавно морщится, рукой тут же поправляя их.       Донской на это смеётся, приобнимает Кубанова одной рукой за плечо, да прижимает к себе поближе, широко улыбаясь и самостоятельно убирая мешающие тому пряди волос.       — Конечно, Дарь, всегда, как иначе, — и Дарен улыбается мягкой улыбкой, хоть и понимает, что Лëша в своих словах иной, отличный от его собственных, смысл несёт. Ну и пусть, что тот к нему только братские чувства питает. Дарен свою небратскую любовь и сам вынесет, без взаимности. Лишь бы Лëшенька рядом был. Вот так, всегда сидел под боком и улыбался также широко и радостно.       И пусть Лëшино сердце не ему отдано, а Нарине. Ему и братской любви хватит от него. Потому что Лëша слишком прекрасен, и любое время, проведëнное с ним, счастливое.       — Обещаешь? — Дарен улыбается и хихикает, а после жмурит глаза, когда Донской оставляет на его макушке поцелуй.       — Клянусь, Дарь, жизнью своей, — он улыбается в ответ и треплет Кубанова по светлым волосам. А Дарен на это лишь фырчит, но всё ещё улыбается.       Солнце приятно греет, освещая их лица, будто даруя свой небесный поцелуй. А природа вокруг будто даже и замирает ради этого момента, их времени наедине.

***

      И ведь клятву свою и вправду держал уже чуть более века.       И тогда, в лучшие времена, когда всё хорошо у них и спокойно было, когда единственной проблемой Дарена были лишь чувства тайные и невзаимные. И тогда, когда Нарине умерла, а Лëша всё прятал в себе и пытался избавиться от грусти после её потери, только рядом с Дареном позволяя себе истинную скорбь свою показать. И даже сейчас.       Хотя, Дарен предпочёл бы, чтобы Лëша сейчас забыл про обещание данное им. Чтобы уехал, бросил его на время. Потому что сам Дарен слабак, он не может.       Дарен может только ждать в страхе и беспокойстве Лëшу домой каждый вечер. Дарен может только умолять его перестать разбрасываться человеческими жизнями, а в ответ получать вечное: «Ты ничего не понимаешь». Дарен может только после этого всё равно нежно и аккуратно обрабатывать все раны Лëшины. Дарен может только трястись крупной дрожью, когда Лëша пьяный и весь в крови чужой возвращается домой, а потом орёт на него, иногда позволяя себе руку поднять. Дарен может только всё равно по итогу прощать, поддаваясь непрекращающимся мольбам о прощении, поддаваясь на мимолётную нежность и лживые обещания закончить всё это. Потому что Дарен настоящий слабак, в котором до сих пор живёт светлое чувство под названием «любовь», но которое так сейчас не нужно, которое просто хочется искоренить из себя навсегда. Лучше вырвать себе сердце, не чувствовать никогда больше, чем продолжать страдать от своей же любви.       — Дарен, Дарь, Дарюша, — Кубанов сидит на потрëпанном диване, а у его ног на коленях сидит Донской.       Лëша держит его за руку, весь дрожит, перебирает нежные светлые и такие тёплые пальцы своими огрубевшими и холодными, судорожно целует каждую костяшку чужой руки обветренными и не менее холодными, чем руки, губами. Шепчет очередные мольбы о прощении, с каждым своим словом дрожа всё сильнее. Будто он весь до костей продрог, замёрз, да вот только не от холода так трясёт его.       — Дарен, Дарь, — продолжает в некой молитве шептать чужое имя, а у самого Дарена сердце обливается кровью каждый раз, когда обращение к нему срывается с губ родных. — Прости меня, я идиот, так больше не будет, Дарен, это не повторится, я обещаю, Дарен.       Донской выглядит так, будто готов в обморок свалиться в любой момент. Весь побледнел настолько, что даже кажется, будто скоро оттенок его кожи станет как у Дарена.       — Дарь, Дарюш, я обещаю, всё хорошо будет. Я же поклялся, я тебя никогда не оставлю, я всё налажу, всё снова будет как тогда, — дрожащими руками хватается за уже другую Даренову руку, начиная выцеловать костяшки теперь на ней. А сам Дарен лишь губы болезненно поджимает, понимает ведь: как раньше больше никогда не будет, что бы не произошло.       — Верю, Лëшенька, верю, — и плевать, что на самом деле он ни черта не верит. Сейчас главное Лëшу успокоить, а своё истинное мнение он как-нибудь потом выскажет. Может, когда всё уже закончится.       Дарен тяжело вздыхает, свободной рукой зарываясь в тёмные кудри, перебирая их и массируя кожу головы Донского, пытаясь расслабить его. И, кажется, получается, поскольку тот перестаёт судорожно и уже неразборчиво шептать, молча прижимаясь холодными губами к тёплой ладони. Потом и вовсе наконец выпускает чужую руку из своих, тоже вздыхая, и упирается лбом в колено Кубанова, прикрывая глаза. Дышит уже размеренно, рукой лишь мягко поглаживая Дареново бедро.       Да, лучше бы Лëша не давал ему тогда эту клятву. Только больнее ею делает и себе, и ему. Тогда Дарен не понимал её серьёзность для Лëши, но был рад. Теперь он понимает, но уже совершенно не рад.

***

      Сейчас, спустя двадцать с лишним лет, Дарен неожиданно резко для самого себя вспоминает тот день. Хмыкает про себя и убирает с лица теперь уже чёрные, как смоль, волосы.       Покачивает бокал с вином в своей руке, наблюдая за тем, как алая жидкость переливается от одной стенки к другой. Делает маленький глоток, по итогу всё же отставляя бокал — пить уже совсем не хочется. Виновата ли тут выпитая наполовину бутылка — не ясно.       Дарен ещё раз вздыхает, откидываясь на спинку и прикрывая глаза.       Ведь Лëша клятву свою всю жизнь держал и держит. Как бы после всего случившегося в девяностых Дарен не отталкивал его, не гнал прочь, всё равно тот каждый раз возвращался, тянулся к нему, пытаясь вновь быть постоянно рядом, извиняясь бесчисленное множество раз.       А сейчас Лëша голый спит в его комнате.       Дарен сам не знал, зачем пустил его сегодня. Не хотел ведь прощать. Не хотел снова к себе подпускать. После того-то, как он так сильно обжëгся.       Официально простить то он не простил, но в постель свою пустил, близость себе позволил, поддался сладкому искушению. И ведь даже на алкоголь не скинуть всё: выпил столько он уже потом.       Открывает глаза, вновь тянется к бокалу, в руку берёт, но глотка не делает. Кожу, прикрытую одним халатом, обдувает вдруг подувший из окна ветер.       Дарен вновь начинает покачивать бокалом, наблюдая за движением вина в нём. А мысленно себе волнующий вопрос задаёт: «Почему?».       И также мысленно сам себе отвечает.       «Потому что это Лëша. С ним всегда так».