Стоило виверны

      — Что-что они сделали? — переспрашивает Геральт.       — Они... вашего барда — они сказали, что это традиция, — горько говорит служанка из таверны.       — По традиции нужна девственница, да и всё равно это не работает, — рычит Геральт, роняя мешок с разнообразными ингредиентами для зелий и резко поворачиваясь. — Чёрт... где?       Служанка указывает на запад.       — За городом есть холм.       — Благодарю, — не забывает сказать Геральт — Лютик им бы гордился — а потом распахивает дверь таверны и бежит на запад через городок, шипя проклятия сквозь зубы по пути. Бард пережил крайне неразумные разговоры с суккубами, целую ночь на дереве, под которым был вервольф, который пытался его достать, и три года собственной ворчливости Геральта — он не может умереть сейчас. Нет.       На вершине холма стоит столб, ясно видный на фоне неба, а к нему привязана фигурка в яркой красочной одежде. А в небе над ним, с любопытством нарезающий круги, силуэт виверны, который ни с чем не спутать.       Скоро она приземлится, знает Геральт. Она приземлится и обнаружит готовую добычу, а потом…       Нет.       Он где-то находит запас скорости, он не уверен, где именно, и взлетает вверх по склону холма так быстро, что позавидовала бы скаковая лошадь. Но он всё ещё только на середине пути наверх, когда виверна решает, что то, что привязано к столбу и пытается выпутаться, может быть ужином, и ныряет вниз.       Геральт складывает пальцы в знак Аард, самый сильный, что у него когда-либо получалось создавать, подобный небольшому урагану, а вслед за ним бросает Игни, который вполне мог бы выйти из рук Эскеля. Виверна верещит от неожиданности и боли, хлопая крыльями уворачивается, а Геральт тяжело взбегает на холм с рёвом неконтролируемого гнева, резко тормозит перед Лютиком и выдёргивает серебряный меч из ножен.       — Геральт, — ахает Лютик.       У Геральта нет времени ответить; виверна выравнивается в воздухе и стрелой летит к нему, сделав правильный вывод, что ей придётся пройти через Геральта, чтобы добраться до яркой вкусняшки, которая её ожидает. Геральт оскаливается и упирается ногами твёрже. Хрена с два эта тварь доберётся до его барда. Только через его труп — а его пока что никому не удавалось убить.       У него не было возможности покрыть лезвие орнитозавровым маслом, но серебра и мощи его ярости достаточно. Ему доводилось убивать виверн раньше; он знает все движения, которые ему нужно проделать, даже не задумываясь, что хорошо, потому что он сейчас не думает, поглощённый яростью и чем-то, что неприятно похоже на страх, — не за себя самого, а за его барда, его друга, его Лютика.       Замахнуться и увернуться, ударить и пригнуться, Аард и Квен — это можно было бы назвать танцем, если бы в танце один партнёр очень настойчиво пытался превратить другого в свой ужин. Геральт подбивает виверну ударом, который измочаливает одно из её крыльев, уворачивается от укуса и наполовину отрубает твари голову настолько неэлегантным взмахом меча, что Весемир бы пришёл в отчаяние.       Ему, наверное, стоило бы вырезать про запас ядовитые железы, но ещё никогда в жизни ему не было настолько наплевать на них. Он бросает меч на грязную траву и быстро поворачивается к Лютику, который смотрит на него, широко распахнув небесно-синие глаза.       — Геральт, — шепчет Лютик. — Ты за мной пришёл.       Геральт с силой сглатывает и делает шаг вперёд, легонько обводит пальцами небольшую опухоль под одним таким синим глазом.       — Тебя кто-то ударил, — хрипло говорит он.       — Ну, да, очевидно, староста сильно обиделся, когда я назвал его трусливым недоумком, — отвечает Лютик с тенью своей обычной дерзкой улыбки.       — Лютик, — вздыхает Геральт, вынимает кинжал и разрезает верёвку, обмотанную вокруг груди Лютика. Тот валится вперёд, не совсем ещё в состоянии удерживать равновесие на всё ещё связанных ногах, и Геральт осторожно подхватывает его и помогает сесть на землю.       Верёвка на ногах Лютика затянута безжалостно туго; Геральт срезает её так аккуратно, как только может, отводя грубые волокна в сторону и морщась при виде капель крови и отёка на одной лодыжке. А потом руки Лютика — верёвка на его запястьях затянута так туго, что его пальцы почти побелели. Геральт срезает её как можно быстрее, стараясь не порезать Лютика, и осторожно растирает каждый палец по очереди, а Лютик шипит и пытается не дёргаться.       — Идти можешь? — спрашивает Геральт спустя пару минут, когда Лютик уже может шевелить пальцами и легонько их сжимать.       — Не уверен, — отвечает Лютик. — Кажется, я что-то растянул.       Геральт кивает.       — Погоди минутку, — он подбирает свой серебряный меч, быстро его чистит и убирает в ножны, потом возвращается к Лютику и берёт барда на руки, прижимая его к груди. Лютик издаёт удивлённый звук и на миг замирает, потом расслабляется и опускает голову на плечо Геральта.       — Так что теперь? — спрашивает он.       — Теперь мы заберём Плотву и уберёмся отсюда, — отвечает Геральт.       Горожане избегают его разъярённого взгляда, пока он топает обратно к таверне. Служанка боязливо ждёт снаружи, рядом с ней небольшая кучка свёртков... и лютня Лютика.       — Староста говорит, вы не можете здесь оставаться, — говорит она, бросая поистине брезгливый взгляд на таверну позади.       — И у него даже не хватило смелости самому сказать нам это в лицо, — замечает Лютик с отчётливым презрением в голосе. — Вот трус. Я напишу про него весьма неприятную песню, надеюсь, вы это понимаете.       Служанка переводит взгляд с Лютика на Геральта и обратно, потом пожимает плечами:       — Я бы такую спела.       Геральт серьёзно кивает ей:       — Спасибо.       — Я особо ничего не сделала, милсдарь.       — Ты сделала больше, чем все остальные, — напоминает Геральт. Служанка чуть заметно морщится, а потом из таверны доносится рёв, зовущий её обратно. Она закатывает глаза, делает быстрый книксен и убегает прочь.       Геральт ненадолго опускает Лютика на тюк сена в небольшой ветхой конюшне, чтобы оседлать Плотву и навьючить на неё их мешки. В процессе он обнаруживает, что служанка добавила к их вещам не только мешок с травами Геральта, но ещё и небольшой пакет с чем-то, что пахнет как пироги с мясом, благослови её все боги. Потом он снова берёт барда на руки и ведёт Плотву из города. Он мог бы, наверное, посадить Лютика на Плотву, но — нет… Сейчас он не в силах быть от барда даже на расстоянии вытянутой руки. Даже спина лошади слишком далеко.       Он разбивает лагерь в добром часе быстрой ходьбы от ужасного небольшого городка, сажает Лютика на бревно и категорически запрещает ему двигаться. Когда костер уже горит, а Плотва довольно жуёт травку, он достаёт из своих мешков те немногие лекарства, которые безопасны для обычных людей, и опускается рядом с Лютиком на колени.       — Позволь мне, — негромко говорит он и кладёт повреждённую ногу Лютика себе на колени. Лютик, явно удивлённый, смотрит на него сверху вниз, пока Геральт аккуратно стягивает его ботинок, осторожно ощупывает припухлость и решает, что это действительно всего лишь растяжение, а потом смазывает мазью царапины, оставшиеся от верёвки, и туго бинтует лодыжку.       — Я… мог бы и сам это сделать? — замечает Лютик, когда Геральт опускает его ногу наземь и берётся за другую. — Я всё ещё могу, в смысле, если ты просто дашь мне мазь…       — Нет, — отвечает Геральт. Он не может найти подходящих слов, чтобы объяснить, что он... ему необходимо это сделать. Ему необходимо знать, что Лютик в безопасности, что о нём позаботились. Ему необходимо, чтобы именно его руки залечили те раны, что эти недоумки нанесли его барду.       — Ну ладно, — Лютик явно ничего не понимает, но позволяет Геральту смазать и забинтовать и его менее пострадавшую ногу без дальнейших возражений. Геральт снова опускает её наземь, когда все царапины, по его мнению, достаточно обработаны, и тянется к рукам Лютика.       Царапины на запястьях Лютика даже хуже, чем те, что на его лодыжках, в основном потому, как догадывается Геральт, что Лютик не переставал сопротивляться. Его бард продолжил бы пытаться вырваться вплоть до того момента, как до него добралась бы виверна, подозревает Геральт, и вдобавок пнул бы её добрых несколько раз по пути в пасть чудовища.       Его неукротимый бард.       Геральт аккуратно завязывает бинт, а потом, повинуясь импульсу, который он не в силах ни назвать, ни объяснить, наклоняет голову и прижимается губами к чистой ткани. Над ним Лютик резко втягивает воздух.       — Геральт, — шепчет он.       — Лютик, — Геральт поднимает голову и видит, как широко распахнулись и потемнели глаза Лютика, а его рот слегка приоткрылся.       — Я, — начинает Лютик, но потом громко шмыгает носом и забирает руку, чтобы вытереть себе щёки. — Чёрт, Геральт, сперва ты появляешься и спасаешь мою несчастную задницу, а теперь ведёшь себя так внимательно... если ты не хочешь, чтобы я окончательно в тебя влюбился, лучше скажи что-нибудь сейчас же.       Геральт бережно ловит руку Лютика, которая ещё не забинтована, берёт её в обе свои и начинает осторожно смазывать царапины. Он ничего не говорит.       Он считал — ну, он считал, что Лютик устанет от его общества, его угрюмой натуры и отсутствия светских манер. Решит, что у него уже достаточно материала для песен и вернётся в Оксенфурт, а может даже и в Леттенхов, чтобы занять своё место как следующий лорд. Когда-нибудь покинет его, как покидают все остальные.       Но — окончательно в тебя влюбился. Это не звучит так, словно Лютик хочет покинуть его, даже после того как его чуть не съела виверна. Это звучит так, словно Лютик, возможно, хочет остаться.       Словно Геральт может оставить его себе.       Он завязывает бинт и поднимает глаза на Лютика, который смотрит на него, в нехарактерном для него молчании. Очень медленно Геральт поднимает руку Лютика к своим губам и прижимается поцелуем, но не к бинтам, а к изгибу костяшек Лютика.       — Мой бард, — шепчет он. Он никогда не осмеливался так называть Лютика раньше — никогда не осмеливался называть его своим.       Лютик резко втягивает воздух и облизывает губы.       — Твой бард, — соглашается он, и его голос дрожит заметно больше, чем обычно, но потом у него получается криво улыбнуться. — Ты же правда спас меня от дракона, в конце концов.       Геральт фыркает:       — Виверны — это не драконы.       — А я не принцесса-девственница, но песня получится намного лучше с некоторыми изменениями.       Геральт вздыхает и качает головой:       — Неисправимый.       — Точно, — соглашается Лютик. — Никаких исправимостей не видать.       — Нет такого… — начинает Геральт было, но замечает чёртиков, пляшущих в глазах Лютика. — Мой бард — просто сущее наказание.       — Каюсь, виноват, — весело отвечает Лютик, а потом, двигаясь очень медленно, словно боится спугнуть Геральта резким жестом, поднимает руку и прижимает ладонь к щеке Геральта. — А что же ведьмак сделает со своим бардом теперь, когда он спас его от орнитозавра?       Геральт облизывает губы и прижимается щекой к ладони Лютика:       — Это зависит от того, что его бард позволит ему сделать.       Он хочет... он хочет много чего, но даже больше, чем оставить следы от поцелуев на шее Лютика или смешать свой запах с запахом Лютика так тщательно, что никто не сможет определить, где заканчивается один и начинается другой, больше, чем он хочет ощутить вкус наслаждения Лютика или услышать, как его голос звучит в стонах вместо песни, больше всего этого он хочет сохранить Лютика, а это значит не делать ничего, что могло бы заставить его захотеть уйти.       Когда он считал, что компания Лютика — это временно, он почти специально пытался заставить барда уйти, надеясь, что будет не так больно, если он будет знать, что у Лютика нет причин оставаться. Но теперь, когда Лютик его, Геральт пойдёт почти на что угодно, чтобы его сохранить.       — …Что угодно, — шепчет Лютик, неотрывно глядя Геральту в глаза. — Его бард позволит ему всё, что он захочет.       — Это опасное предложение, — хрипло говорит Геральт.       — Потому-то я бы и не сделал его никому, кроме тебя, — тихо отвечает Лютик.       — Да ну на хер, — выдыхает Геральт, а потом поднимается на колени, берёт лицо Лютика в ладони и сливается с ним в жарком, отчаянном поцелуе.       — И это тоже, обязательно, да, — Лютик смеётся, не отрываясь от его губ, а Геральт издаёт глухой голодный стон и берёт барда на руки, поднимается с земли, только чтобы донести Лютика до их дорожных одеял и осторожно опустить на них. Лютик разваливается на одеялах так вальяжно, словно земля — это плотно набитая перина, улыбаясь Геральту снизу вверх с такой искренней радостью, что у Геральта перехватывает дух.       — Последний шанс, — шепчет Геральт, опускаясь на колени рядом со своим бардом. — Если ты будешь моим, Юлек, я тебя не отдам.       Лютик перестаёт дышать, и на мгновение Геральту кажется, что он передумает — осознает, насколько глупо отдавать себя не кому-то, а ведьмаку — но потом Лютик стонет, негромко, но так жадно, что Геральт пошатывается, как от удара.       — Не отдавай меня, — шепчет Лютик, — о, Геральт, не отдавай меня никому, пожалуйста.       Геральт недостаточно бескорыстен, чтобы отказать в такой просьбе.       Он избавляет Лютика от одежды, разворачивает, как бесценный дар, коим он и является, снимает красочный шёлк и истончившийся от носки лён, обнажая на удивление крепкое тело своего барда. Модная одежда отлично скрывает тот факт, что Лютик вовсе не заморыш; он, вообще-то, почти такой же широкий в плечах, как сам Геральт. Его одежда куда менее хорошо скрывает изобилие волос на груди Лютика, но это потому, что Лютик — кокетка без единой косточки приличия во всём теле, и отказывается застёгивать камзолы, если это только не абсолютно необходимо.       Геральт старательно отводил глаза вот уже почти три года, но сейчас — о, сейчас он может наглядеться вдоволь. Мерцающий свет от костра заставляет Лютика казаться почти нереальным, когда тот бесстыдно открывается глазам Геральта. Ведьмак нежно проводит пальцами вниз по груди Лютика, наслаждаясь тем, как волосы легонько щекочутся, какая у Лютика нежная кожа. Лютик чуть вздрагивает, скорее не от прохладного вечернего воздуха, а от предвкушения, насколько видит Геральт.       Ведьмак очень осторожно обхватывает пальцами руки барда, оставляя добрые несколько дюймов между своими ладонями и бинтами на запястье Лютика, и поднимает Лютику руки над головой, так что тот растягивается под ним, как одна бледная длинная линия прекрасного барда.       — Держи их так, Юлек, — шепчет он.       Лютик переплетает пальцы вместе и кивает. Его глаза широко раскрыты и почти черны в свете огня.       Геральт набрасывается на него.       Губы Лютика такие мягкие, такие розовые, такие соблазнительные, и Геральту больше не нужно сопротивляться этому соблазну. Он может просто поддаваться, снова и снова, пока Лютик не начинает задыхаться и негромко стонать под ним, тяжело дышащий, раскрасневшийся и такой красивый, чёрт побери.       — А я-то думал, это дракон меня сожрёт целиком, — дразнится Лютик в перерывах между поцелуями, а Геральт фыркает и отводит подбородок Лютика вверх, чтобы укусить его открытую шею, но не настолько сильно, чтобы прокусить кожу. Лютик издаёт восхитительный ахающий звук и яростно содрогается.       Геральт довольно урчит и облизывает нежную кожу, которую только что кусал.       — Мой бард, — шепчет он. — Спой для меня.       — Я себя чувствую, как солистка-девственница в одной такой очень странной пьесе, — начинает было Лютик, но потом срывается на писк, когда Геральт наклоняется и лижет его сосок. Геральт посмеивается и делает это ещё раз.       Он слышал, какие звуки издаёт Лютик, с достаточным количеством других партнёров, чтобы догадываться о немалом количестве того, что барду нравится в постели. Зачастую, с какой-нибудь служанкой или поклонником его музыки, Лютик демонстрировал выдающуюся способность говорить непристойности, вслух проводя партнёров через множество самых похабных действий. Так что Геральт уже знает, что Лютику нравятся укусы, что у него крайне чувствительные соски, что высоко на рёбрах у него есть точка, которая заставляет его содрогаться и стонать, когда Геральт её покусывает. Он знает, что нужно позволить своим волосам прикоснуться к нежной коже внутренней стороны бёдер Лютика, когда он раздвигает ноги барда. Геральт улыбается себе под нос, когда при этом Лютик дёргается, вскрикивает, но продолжает держать руки строго над головой.       — Хорошо, Юлек, — мурлычет Геральт, восхищаясь, как в первый раз, каждым стоном, который ему удаётся извлечь из горла Лютика, и проводит языком вверх по весьма симпатичному члену перед собой. Он не слишком толстый, не слишком длинный — прелестный размер, просто идеальный, чтобы проглотить его целиком. Геральт так и делает.       — Охереть, — булькает Лютик. — Гребаный… рот… как я не знал, что ты знаешь, как это делается? Как ты так… ах, чёрт, чёрт… как ты научился это так хорошо делать?       Геральт посмеивается, не выпуская члена Лютика изо рта, и остаётся крайне доволен неразборчивыми воплями, которые он за это получает. Он прижимает бёдра Лютика к земле и сосёт долгими, расслабленными движениями, сглатывая вокруг его головки и наслаждаясь сладкими отчаянными звуками, которые издаёт его бард, тем, как Лютик мечется и пытается поддавать ему навстречу, но ни разу не опускает руки. Он никогда бы не подумал, что Лютик может быть таким послушным. Очевидно, ему просто необходима правильная мотивация.       И он вовсе не против такую мотивацию предоставить, совершенно не против.       — Скажи, — шепчет он, отодвигаясь ровно настолько, что его губы с каждым словом скользят по члену Лютика, — сколько раз за ночь ты можешь кончить, мой Юлек?       — Это.. очень интересный и вовсе не страшный вопрос, — выдавливает Лютик между глубокими глотками воздуха, — и ответ заключается в том, что я точно не знаю, но один раз у меня получилось четыре раза за одну очень длинную и крайне активную ночь, когда я был в Оксенфурте, но это было несколько лет тому назад, и я не уверен, что смогу повторить это и не упасть в обморок.       — Хм, — Геральт думает, что ему принесло бы немалое удовлетворение довести своего барда буквально до потери сознания от удовольствия, но, наверное, это лучше отложить до такой ночи, когда у них будет настоящая кровать.       — Это «Хм» звучит очень настораживающе, чтоб ты знал, — дрожащим голосом говорит Лютик.       Геральт снова задумчиво мычит себе под нос, просто чтобы заставить барда подёргаться, а потом опять целиком заглатывает член Лютика. Бард немедленно снова начинает что-то бормотать, полусвязно повторяя имя Геральта, слова поощрения и похвалы, а Геральт закрывает глаза и погружается в наслаждение от того, что он делает: запах желания Лютика, пота и искреннего счастья, ощущения, которые вызывает член Лютика у него во рту, такой горячий и тяжёлый, солёный привкус на языке, прелестные надорванные звуки голоса Лютика, становящегося всё громче в экстазе.       Лютик кончает со стоном, который почти настолько же мелодичен, как и его песни, а Геральт глотает, глотает и отодвигается только тогда, когда Лютику больше нечем с ним поделиться. Лютик задыхается, его грудь бурно вздымается, он издаёт негромкие всхлипы. Щёки барда раскраснелись, его глаза закрыты, ресницы тёмными тенями лежат на коже, и он такой красивый, что Геральту хочется уметь рисовать, потому что такой вид заслуживает того, чтобы его увековечить.       — Красивый, — шепчет он, а Лютик всхлипывает чуть громче.       — Ты не можешь просто говорить подобные вещи, Геральт, — слабо говорит он, открывает глаза, хлопая ресницами, и ошеломлённо смотрит на Геральта. — Я начну думать, что ты не шутишь.       — Не шучу, — Геральту очень нравится, что в ответ Лютик издаёт неразборчивый вскрик и содрогается. — Мой прекрасный бард.       Лютик снова содрогается:       — Чёрт, Геральт. Мы уверены, что это не ты поэт в этих отношениях?       Геральт посмеивается и приподнимается, чтобы нежно поцеловать Лютика.       — Абсолютно уверены, — говорит он. — Ты куда проворнее на язык. — Он поглаживает щёку Лютика большим пальцем. — Ты позволишь мне насладиться твоим ртом, Юлек?       — Позволю тебе, — весьма негодующе говорит Лютик, — я хотел взять тебя в рот с того момента, как тебя встретил, нехороший ты человек.       Геральт негромко смеётся и встаёт ненадолго, чтобы снять собственную одежду. Ему очень нравится, как глаза Лютика следят за каждым его движением, зрачки расширены от явного желания. Он тратит несколько мгновений, чтобы достать небольшой флакон из их мешков, бросает его рядом с одеялами на удобно расположенный кусочек мха. Когда он снова опускается на землю, Лютик негромко подвывает.       — Пожалуйста, позволь мне прикоснуться к тебе, — умоляет он.       — Хм, — говорит Геральт, — нет.       — Геральт, — крайне возмущённо начинает Лютик, но ведьмак смеётся и притягивает барда к себе, легко поворачивая его, чтобы Лютик оказался над ним на четвереньках, с коленями по обеим сторонам головы Геральта и твёрдо упираясь руками в одеяло рядом с бёдрами ведьмака.       Геральт обхватывает пальцами собственный член и приподнимает с живота, предлагая его Лютику.       — Хочу твой рот, пока я буду тебя раскрывать, Юлек, — тихо говорит он.       — О чёрт, — шепчет Лютик, а потом легонько, дразняще проводит языком по головке члена Геральта.       — Лютик, — хрипит Геральт, а бард оборачивается, встречаясь с ним взглядом, и широко улыбается, радостно и явно не раскаиваясь. Геральт нехотя фыркает от смеха.       — Мне нужны обе руки, чтобы раскрыть тебя для меня, — замечает он, и его крайне веселит — и немало льстит — то, как Лютик немедленно берёт головку его члена в рот и начинает упоённо сосать. Геральт легонько шлёпает Лютика по носу, заставляя барда рассмеяться, а потом тянется к бутылочке с маслом, которую оставил рядом с одеялами. Это масло Лютика, разумеется, — большая часть масел Геральта предназначена для мечей в буквальном, а не переносном смысле — это дорогое оливковое масло из Нильфгаарда, которое не пахнет ничем, кроме садов, в которых выросли эти оливки. Геральту вообще-то очень нравится этот запах.       Он подозревает, что на Лютике он понравится ему ещё больше. И точно, когда он смачивает пальцы и прижимает один к нежной сморщенной коже дырочки Лютика, землистый аромат масла действительно очень хорошо смешивается с запахом желания Лютика и солью его пота. Звук, который Лютик издаёт с полным ртом члена Геральта, просто роскошный, помесь между стоном и просьбой, от которой вниз по позвоночнику Геральта бегут мурашки.       А язык Лютика проворен не только в разговорах. Каждое его движение заставляет Геральта жаждать двинуть бёдрами навстречу, забыть про все планы и просто погружаться в этот влажный жар, пока не кончит…       Но нет. У него есть план.       В план входит медленно и осторожно погрузить палец в дырочку Лютика, и Геральт широко улыбается себе под нос, когда Лютик постанывает, не выпуская изо рта его член.       — Ты же пробовал это раньше? — уточняет он. Ему не довелось самому такого услышать — Лютик обычно выбирает партнёров женского пола, а в те несколько раз, когда Геральт видел, как он уходил куда-то с мужчинами, у него сложилось впечатление, что в их совокуплении участвовали только рты, руки и бёдра, но ничего больше — однако Лютик открывается под его пальцами так легко, что Геральт почти уверен, что это не первый раз, когда он подарил кому-то это конкретное удовольствие.       Лютик приподнимает голову от члена Геральта и отвечает:       — Да, несколько раз, хотя, должен признаться, это никогда не случалось с кем-то, кто был бы так же щедро одарён, как ты — правда, у Присциллы есть резная игрушка, которая почти настолько же впечатляюща. Но только почти!       Геральт посмеивается:       — Не беспокойся за моё самоуважение, — заверяет он Лютика, проворачивая палец, чтобы прикоснуться к точке, которая заставляет Лютика вскрикнуть от неожиданного наслаждения. — Я могу трахнуть тебя куда лучше, чем деревянная игрушка.       — Я не… — Лютик коротко вскрикивает, когда Геральт снова легонько сгибает палец, — о боги, Геральт, я совершенно не сомневаюсь в этом, чёрт.       Геральт самодовольно хмыкает и двигает бёдрами:       — Верни свой рот на место, бард, — мурлычет он, и Лютик коротко стонет, прежде чем снова взять член Геральта в рот. Он явно пытается отвлечь себя от ощущений, активно отсасывая ему, его язык пляшет вокруг головки, вырисовывая невероятно приятные узоры. Геральт тихо стонет и напоминает себе, что у него есть план.       В упомянутый план входит погрузить ещё один палец в дырочку Лютика, медленно и осторожно, и начать растягивать его так, чтобы когда Геральт будет трахать его, не было вообще никакой боли, ничего, кроме ошеломляющего наслаждения для его драгоценного, бесценного барда.       Он чуть не забывает про план ещё несколько раз, потому что Лютик явно решил проверить, сможет ли он, на самом деле, заглотить член Геральта до основания — и Геральт волновался бы за голос Лютика, но, надо полагать, бард знает пределы собственных возможностей…       Погодите, о чём он только думает? Это же Лютик. Геральт выпускает бедро Лютика из своей чистой руки и нежно тянет барда за волосы.       — Не надо целиком, Юлек, — мягко приказывает он, — я не хочу тебе навредить.       Лютик издаёт неразборчивый звук, который, как подозревает Геральт, изображает слово «Чёрт», произнесённое вокруг очень большого члена, а собственный член барда, которому не уделяют должного внимания, резко дёргается. Хм. Интересно.       — Этой зимой, — медленно говорит Геральт, двигая пальцами в неспешном ритме и позволяя Лютику покачивать бёдрами навстречу так же неторопливо, — если ты отправишься со мной в Каэр Морхен, тебе не нужно будет петь, чтобы оплатить себе ужин. Тогда я смогу поставить тебя на колени и заполнить твое прелестное горло так, что ты будешь хрипеть потом несколько дней, если захочешь. Но не сейчас.       Лютик издаёт ещё один неразборчивый, полный отчаяния звук и сжимается на пальцах Геральта, а потом даже выпускает член ведьмака и укладывается лбом ему на бедро, чтобы отдышаться на минуту.       — Ты не можешь мне просто обещать подобные вещи, — жалобно говорит он. — Чёрт, я же месяцами не смогу думать ни о чём другом!       — Бедный Юлек, — без особого сочувствия говорит Геральт, — тебе придётся ждать.       — Не знаю, что именно во мне дало тебе повод считать, что у меня хорошо получается откладывать получение удовольствия, — ворчит Лютик, чересчур отчётливо, поэтому Геральт вытягивает пальцы из его тела и возвращает уже три сразу. Лютик издаёт весьма приятный тихий писк и содрогается. — Чёрт, у тебя… у тебя такие мощные пальцы…       Геральт хмыкает и проворачивает пальцы, ощущая крайнее самодовольство, когда Лютик снова вздрагивает и насаживается на них глубже. Потом Лютик издаёт глухой горловой стон и весьма неуклюже снова берёт член Геральта в рот. Негромкие отчаянные звуки, которые он, кажется, не может перестать издавать, потрясающе ощущаются головкой члена Геральта.       Проходит целая недолгая и восхитительно мучительная вечность, прежде чем Лютик оказывается достаточно раскрыт, чтобы Геральт мог добавить четвёртый палец. Приглушённые звуки удовольствия, которые издаёт бард, на самом деле очень громко отдаются эхом в тишине раннего вечера, и Геральт думает, как это эхо будет звучать, отражаясь от каменных стен его уютной небольшой комнатки в Каэр Морхене. Может быть, в зависимости от того, как успешно всё пройдёт сегодня, у него будет шанс это узнать.       Кстати — Лютик уже достаточно раскрыт, чтобы принять Геральта без особых проблем, а у Геральта практически закончилось терпение. Есть отчётливый предел тому, сколько он может вот так лежать, в окружении запахов и звуков того, как его бард сходит с ума от наслаждения, когда чересчур проворный рот его барда обернут вокруг его члена, лежать и не трахать при этом по-настоящему этого красивого, умного, потрясающе смелого молодого человека, который по какой-то уму непостижимой причине хочет быть с Геральтом. Принадлежать ему.       — Ладно, Юлек, — бормочет он, вытягивая пальцы наружу, поднимает Лютика и помогает ему повернуться, чтобы он встал на колени над бёдрами Геральта. У Лютика очень красные губы, очень сильно потемнели глаза, и выглядит он растрёпанным, развратным и таким сладким, словно всё, чего хочет Геральт, в одной прелестной упаковке.       — Положи руки мне на плечи и держи их там, — в конце концов, он не хочет, чтобы Лютик ещё как-нибудь повредил свои и так пораненные запястья.       Лютик негромко всхлипывает и кладёт руки на плечи Геральта, как велено, потом умоляюще смотрит на него.       — Готов? — тихо спрашивает Геральт.       — Да, да, готов, совсем готов, я, честно, ещё чуть-чуть и начну умолять, — энергично кивает Лютик.       Геральт несколько мгновений внимательно изучает Лютика, а потом ухмыляется:       — О, правда?       — Ах ты негодяй, — смеётся Лютик, — да, правда… Геральт, пожалуйста, пожалуйста, трахни меня, я с ума схожу, так тебя хочу, ты же не настолько жесток, чтобы позволить мне подобраться настолько близко к тому, чего я хотел столько лет, а потом не дать мне этого — пожалуйста, Геральт, я смогу, я приму всё, что ты захочешь мне дать, я смогу, я хочу этого, я хочу всё, что ты можешь мне дать…       — Чёрт, — у Геральта почти перехватывает дух от слов его барда, у него дрожат руки, но спустя пару мгновений ему удаётся наконец направить Лютика на свой член, придерживая его за бёдра, чтобы не позволить барду опуститься слишком быстро или перенести слишком много веса на руки.       — О чё-о-о-о-орт, — выдыхает Лютик, роняя голову на грудь, когда он опускается. — О, это… о, Геральт.       Геральт рычит — у него не осталось слов, ничего, кроме незамутнённого животного наслаждения от того, как горячо, тесно и скользко внутри у Лютика. Ему удаётся не двигать бёдрами, пока Лютик не усаживается на его член до самого основания, позволяя ему проникнуть так глубоко внутрь. Руки Лютика сжимаются на плечах Геральта, он вздрагивает, сжимает мышцы и всхлипывает, а Геральт цепляется за свою выдержку и бёдра Лютика, с мучительным терпением выжидая. Наконец Лютик делает глубокий, медленный вдох, смотрит Геральту в глаза и говорит дрожащим голосом:       — Пожалуйста, Геральт, трахни меня.       Вот тогда Геральт резко приподнимается, переворачивая их обоих. Когда он оказывается между ног Лютика, он наклоняет и жадно целует барда, покусывает его губы, проглатывая ошарашенные и радостные звуки, которые с них льются, потом сдвигает бёдра назад, только чтобы набрать силы для глубокого толчка внутрь, упиваясь тем, как Лютик стонет, а его член подрагивает между их животами.       — Юлек, — выдыхает Геральт, не отрываясь от губ Лютика, задавая отчаянный, мощный ритм, от которого бард стонет и цепляется за его плечи, впиваясь пальцами, но не пытаясь сдвинуть их, боги, кто бы мог подумать, что Лютик способен на такое послушание, Лютик, который никогда не исполняет ничьих приказов, если только сам не пожелает, и это опьяняет Геральта, сильнее, чем лучшая кошмарная «Белая Чайка» Ламберта.       — Юлек, мой Юлек, мой бард.       — Геральт, — ахает Лютик. — Чёрт — охренеть — Геральт, да, чёрт, да… — а потом он теряет всякую способность издавать разборчивые слова, когда Геральт находит правильный угол, и только бессвязно, но так красиво стонет. Где-то в глубине, за заполняющим его почти ошеломительным собственническим желанием, Геральт ощущает лёгкое веселье от того, что даже стонет Лютик мелодично. Его чудесный бард.       Он снимает одну руку с бедра Лютика и обхватывает пальцами его член, пытаясь не сжимать слишком крепко. Спустя всего три резких движения рукой в такт толчкам его бёдер Лютик завывает от наслаждения, его голова запрокидывается, а спина выгибается над одеялом, и он проливает семя между их телами. Он роскошно, потрясающе, пугающе прекрасен, и Геральт впивается зубами в белую шею Лютика, погружается в его тело, уже безо всякого изящества, ведомый только желанием, и стонет прямо в нежную кожу от того, как Лютик сжимается вокруг него с каждым остаточным содроганием от наслаждения. Когда он переваливает через край вслед за своим бардом, он рычит так, что это заставило бы гордиться им даже зверя, в честь которого названа его Школа.       Несколько долгих мгновений в тишине слышно только тяжёлое дыхание, а потом Лютик говорит:       — Охренеть. Как ты мог отказывать мне в этом целых три года, прекраснейший из мужчин?       Геральт опускает голову на плечо Лютика и беззвучно смеётся.       — Неисправимый, — бормочет он.       — Да, мы это уже выяснили, — Лютик нежно целует Геральта в голову. — Абсолютно никаких исправимостей тут нет, любовь моя.       И это поражает Геральта сильнее, чем атакующий враг, на миг он перестаёт дышать и только и может лежать, содрогаясь от отголосков этих слов.       — Мой Юлек, — наконец хрипло выдавливает он и приподнимает голову, чтобы снова поцеловать Лютика.       — Да, — шепчет Лютик, не отрываясь от его губ. — Твой, мой волк, а ты мой. — А потом, когда они начинают медленно расплетать свои тела, добавляет:       — Охх, мне нужно будет добавить новую растяжку в свои обычные упражнения. Кто бы подумал, что твои стройные бёдра будут ощущаться такими широкими между моих ног!       Геральт только качает головой, не в силах сдержать смеха, и наконец снимает руки Лютика со своих плеч, целует кончик каждого пальца, прежде чем выпустить их из своих рук, а потом идёт за парой тряпочек и мехом с водой, чтобы привести их обоих в порядок, пока Лютик не начал жаловаться на семя в волосах на груди.       Его Лютик. Его смышлёный, смелый, красивый, такой смешной бард.

***

      Геральт просыпается, обнимая своего барда, зарывшись носом в мягкие каштановые волосы, и на один короткий миг всё в мире так, как должно быть.       А потом, естественно, Лютик заявляет:       — Надо вернуться и забрать твою плату за ту виверну, кстати.       — Что? — Геральт приподнимается на локте и хмурится, глядя сверху вниз на своего барда.       Лютик переворачивается на спину и широко ему улыбается.       — Ну, во-первых, тебе должны заплатить за работу. У меня целая песня про это, знаешь ли!       Геральт вздыхает и целует Лютика в кончик носа. Лютик хихикает.       — А, во-вторых, не стоит давать распространяться слухам, что подвергнуть меня опасности — это отличный способ избавиться от чудовищ твоими руками за бесплатно.       Это… к сожалению, верно подмечено, вообще-то. Геральт совершенно не желает больше никогда снова испытать подобную панику, если это можно предотвратить.       — Ладно, — вздыхает он, поднимаясь на ноги. Выбивать деньги из старосты — всегда нелегкая задача, а на этот раз явно будет ещё сложнее.       Хотя… обычно Геральт пытается не пользоваться своей незавидной репутацией. Но с этим старостой, посмевшим использовать его барда в качестве наживки для виверны…       Посмотрим, как жителям этого городка понравится Мясник из Блавикена во всей красе.

***

      Вот так и получается, что он возвращается в городок, тяжело ступая и уничтожая всех встречных самым яростным взглядом, на который способен. Лютик едет на Плотве за ним, а в одной руке у Геральта голова виверны. Староста беседует с несколькими приятелями перед таверной. Они достаточно увлечены своей беседой, чтобы не замечать Геральта, пока не оказывается слишком поздно. Геральт бросает поводья Плотвы, быстро делает несколько последних шагов, берёт старосту за грудки и впечатывает его в стену таверны.       — Сейчас вы мне отдадите плату за виверну, — рычит он.       — Д... но… не было контракта, — бормочет староста.       Геральт широко улыбается, обнажая все зубы.       — Я так подумал, что мой бард на столбе считается за подтверждение.       Староста кудахчет:       — Ты… отпусти меня, животное, ты не посмеешь…       — Не посмею? — переспрашивает Геральт. — Вон тот бард зовёт меня Белым Волком. Знаешь, как меня называли перед тем, как он меня нашёл?       — Чёрт, — вырывается у одного из горожан, — ты… чёрт побери, Йенс, ну ты и идиот, ты попытался облапошить чёртового Мясника из Блавикена!       Староста скулит, его лицо приобретает нездоровый оттенок серого.       Геральт делает шаг назад и выпускает его. У старосты отказывают ноги, и он валится на землю. Геральт уничтожает его взглядом.       — Моя плата, — он бросает голову виверны практически на колени мужчине. — Двести крон за виверну. И ещё столько же за то, что использовали моего барда, как наживку. Сейчас же.       — У меня нет четырёхсот крон! — ноет староста.       — Разве? — спрашивает служанка с порога таверны. — Вот забавно. Учитывая, как вы тут тратите деньги, мне казалось, что у вас их куры не клюют.       Вокруг собирается всё больше горожан, все выглядят крайне недовольными, но, к удивлению Геральта, большая часть этого недовольства направлена на старосту.       — Навлёк на нас гнев Мясника, — слышит он, как бормочет один, а другой добавляет:       — Что, на хрен, он делает со всеми деньгами с налогов? — и третий:       — Так и знал, что хватать барда — это дурацкая идея…       — Вот что я вам скажу, — раздаётся над толпой голос Лютика. — Учитывая, что я тут пострадавший, я сделаю вам выгодное предложение. Заплатите моему Белому Волку за виверну всё, что причитается, и выберите другого старосту, тогда мы забудем про лишние двести крон за то, что использовали меня, как наживку.       — Вы примете эти условия, милсдарь ведьмак? — спрашивает служанка.       Геральт складывает руки на груди и смотрит исподлобья:       — Поклянитесь, что этот кусок собачьего дерьма больше никогда не сможет занимать руководящие должности, тогда, да. Я приму это.       Служанка бросает на старосту едкий взгляд:       — Думаю, ему повезёт, если он сможет сохранить голову на плечах, какая уж тут должностная цепь, милсдарь ведьмак.       — Хорошо, — коротко отвечает Геральт. Лютик смеётся.       — Последуйте моему совету, добрые люди, подумайте как следует, а не сделать ли эту юную милсдарыню своей новой старостой, — весело говорит он. — Она смелая, но разумная, и явно умеет следить за деньгами, что попадают к ней в руки, куда лучше, чем ваш нынешний староста.       Кто-то фыркает:       — Ну, если ты знаешь про деньги больше, чем он, где, чёрт возьми, нам найти двести крон? — спрашивает он у служанки.       — Скорее всего, под полом в его очаге, — служанка указывает большим пальцем через плечо на перепуганного до потери речи старосту. — Он рассказывает, что там его богатство каждый раз, когда напивается.       Горожане переглядываются, потом четверо или пятеро из них уходят в сторону самого большого дома в городке. Геральт продолжает смотреть исподлобья, но не делает никаких угрожающих движений, когда староста поднимается на ноги, отряхивается от пыли и пытается выглядеть солидно, что ему явно не удаётся. В доме раздаётся грохот, а потом вопль, в котором смешиваются негодование и триумф. Спустя несколько минут горожане возвращаются, двое из них несут большие тяжёлые мешки, а самый крупный — кузнец, догадывается Геральт, судя по его обгорелому фартуку и впечатляющей мускулатуре, — топает прямо к старосте и срывает с его шеи должностную цепь, не заботясь об ушах мужчины. Староста пищит, как мокрая кошка.       — Жадный говнюк, — говорит кузнец. — Если моя сестра пожелает с тобой развестись, лучше тебе не шуметь, а то сломаю тебе обе ноги. — Потом он поворачивается и протягивает цепь служанке из таверны. — Бард прав. Лучше ты, чем он.       С ошеломлённым видом служанка робко принимает цепь:       — Вы уверены?       — Вряд ли возможно работать ещё хуже, сдаётся мне, — угрюмо отвечает кузнец.       Служанка медленно кивает и надевает цепь.       — Тогда в качестве моего первого решения по службе — выдайте кто-нибудь ведьмаку его двести крон.       Кузнец одобрительно посмеивается, а один из горожан начинает отсчитывать монеты из мешка, который нёс. Служанка начинает раздавать приказы — вполне разумные, как кажется Геральту, — и ведьмак оборачивается посмотреть на Лютика, который улыбается ему сверху вниз с такой заметной теплотой и гордостью, что ему почти хочется отвести глаза.       — Отличная работа, мой Волк, — негромко говорит он, а Геральт подходит ближе и кладёт руку на щиколотку Лютика, над бинтами.       — Мой бард, — счастливо говорит он и продолжает стоять так, ожидая, пока новая староста выдаст ему его монеты, прислонившись к боку Плотвы и негромко мурлыча от удовольствия, когда Лютик кладёт руку ему на плечо, словно нежное напоминание, что Лютик теперь принадлежит ему — а он, в свою очередь, принадлежит Лютику.