Став единым целым

      — То есть… теперь мы не можем касаться друг друга? — растерянно пробормотал Лололошка, все еще надеясь, что ослышался. Может быть, Джон просто ошибся или поторопился с выводами, и все не так плохо, как он думает?       Все его робкие надежды оказались разрушены категоричным качанием головы:       — Нет, ошибки быть не может, — он, словно прочитав его мысли — а, может, и правда прочитал, учитывая обстоятельства — на корню оборвал любые сомнения. И сам Джон при этом выглядел недовольным: он, сложив руки на груди, повернул голову в сторону, и, хотя под очками этого не было видно, наверняка устремил серьезный взгляд куда-то в пустоту — у него всегда был такой взгляд, когда он о чем-то глубоко задумывался. В моменты, когда Джон погружался в себя, Лололошка любил садиться рядом и молча наблюдать за ним.       Лицо у них действительно было до невозможности одинаковое. Вроде бы Джон говорил, что у них совсем мизерные, абсолютно незначительные проценты разницы, которые даже вооруженным глазом обнаружить сложно — и смотреть на самого себя со стороны до сих пор казалось странным, пусть уже и ставшим привычном делом. У Джона — его длинные ресницы, прямой нос и тонкие губы, его длинные пальцы и стройная фигура; но при этом его кожа гораздо мягче, волосы — ухоженнее, а на теле нет такого количества шрамов, которое есть у Лололошки.       Эти моменты были одними из немногих, когда они не хотели разорвать друг другу глотки. Странное чувство спокойствия окутывало Лололошку, когда он оказывался рядом с молчаливым и спокойным Джоном, наблюдал за его расслабленным лицом с задумчивым выражением. Глупо было отрицать, что между ними установилась особенная связь, которая могла установиться только у них — что-то неосязаемое, незаметное, почти призрачное, но в существовании чего просто невозможно сомневаться.       Притронуться к этой связи можно было только через прикосновение к своему двойнику. Джон впервые сделал это чисто ради научного интереса — тыльной стороной ладони провел по щеке Лололошки, из-за чего чуть не остался со сломанной рукой, потому что сам Лололошка этого совсем не ожидал и уже был готов к бою.       Потом сам Лололошка уже дотронулся до Джона — тоже ради интереса.       И чувство, которое теплело где-то за ребрами, нравилось им обоим. Нравилось настолько, что они не могли от него отказаться — всегда подлавливали удобный момент, находили повод, чтобы сделать это невзначай, будто случайно, а потом, уже не стесняясь друг друга, делали это открыто. Невинные соприкосновения ладоней, неловкие объятия, хлопки по плечу постепенно переросли в более долгие, томные, а после — и вовсе в страстные.       Они оба привыкли к этому. Они оба любили связь, ждали и жаждали ее.       А теперь оказалось, что она для них опасна.       — Мне тоже это не нравится, — честно признался Джон. — Но я не горю желанием терять свою личность, уж прости, детка.       Лололошка вяло кивнул. Он Джона не винил и полностью разделял его позицию — отказываться от самого себя ради короткого удовольствия от прикосновения к другому человеку было верхом тупости, особенно в той ситуации, в которой они находились, когда единственный человеческий город в Архее оказался разрушен, а огромное количество людей — мертво. У них оставалось все меньше и меньше времени на поиски ответов на вопросы, которые и не думали заканчиваться. Стоило им отыскать что-то, похожее на разгадку — как тут же появлялось несколько новых загадок, и от этого начинала болеть голова.       Лололошка уже который… день?.. Жил с постоянным чувством тревоги в груди, которое, похоже, даже не собиралось утихать — оно холодило его пальцы каждую минуту, когда Лололошка стоял без дела, сжимало сердце когтистыми лапами и дышало в затылок «тик-так, тик-так».       Падение Эшхолда, воплощение Марка, утекающее сквозь пальцы время Альфреда, поиски епископа — все это давило на Лололошку. Давило настолько, что даже ясное небо его сонного измерения обратилось ночным, пусть и сияющим своими собственными красками и искусственными звездами. Свой покой он находил только в том ощущении безопасности, тепла и комфорта, которое дарил ему Джон, но Вселенной, похоже, это не нравилось. Не нравилось настолько, что этот островок умиротворения она решила так безжалостно у него отнять.       — Нам бы вообще держаться друг от друга подальше, — с еще более недовольным видом пробормотал Джон, постучав себя по подбородку.       — Это обязательно?       — Пока что желательно, но, возможно, станет обязательно. Пока ты не трогаешь меня, детка — все будет нормально.       Лололошке хотелось зарычать от негодования. Ну что за чертова несправедливость? Потери, потери и еще раз потери — они преследовали его во снах, дышали в спину, хватали за ноги и утягивали куда-то в пустоту. Сначала память, потом дорогие его сердцу люди; Дилан, Ричард, ребята из Блогер-хауса, Альфред и Марк, а теперь еще и отнятая возможность улечься лбом на чужое плечо, когда ноша на своих собственных становилась слишком тяжелой, чтобы нести ее в одиночку. Больше никаких поглаживаний по спине, чужой щеки, прижавшейся к его виску, рук, обвитых вокруг его спины или талии. Больше никакой головы Джона на его груди, больше… ничего. Ничего из того, что было ему необходимо, как воздух. Хотя почему «было»? До сих пор необходимо. Как воздух.       Или наркотик, с которого придется долго и мучительно слезать.       Джон, заметив, как его расстроила эта новость, протянул руку, чтобы прикоснуться к щеке, как делал это всегда, когда хотел привлечь его внимание или просто подразнить — но на половине пути резко отвел руку в сторону, а потом и вовсе убрал ее за спину. Очевидно, он сам забыл, о чем говорил несколько мгновений назад.       Раздался неловкий смешок.       — Прости.       — За что? — бесцветно поинтересовался Лололошка. Джон только пожал плечами.       — Не знаю…       На этот раз Лололошка был тем, кто усмехнулся. Со стороны они наверняка выглядели безумно нелепо.       — Эй, детка.       Лололошка послушно поднял взгляд и удивленно моргнул, когда увидел улыбку на губах Джона.       — Ты не кисни. Мы со всем разберемся.       Иногда Лололошка интуитивно чувствовал, что Джон приукрашивает. Или врет. Или недоговаривает. Небольшое щекотливое ощущение где-то в мозгу, которое невозможно было игнорировать — он чувствовал его и сейчас. Он никогда не говорил об этом, чтобы не смущать Джона и не ставить его в неловкое положение, и, тем более, чтобы не злить.       Поэтому и сейчас Лололошка тоже промолчал. Он знал, что Джон сам не уверен в своих словах — не уверен, что они найдут способ касаться друг друга без вероятности снова стать одним человеком, но уже никогда не отлипнув друг от друга, но эта была ложь, в которую он хотел верить.       В которую они оба хотели верить.