Став единым целым

      Они с Лололошкой одновременно были и полными противоположностями, и похожими, как две капли воды. Они неразлучны, как солнце и луна, небо и звезды, дым и огонь. Нет одного без второго. Их схожести невозможно пропустить — но только знающему человеку. Тот, кто с ними незнаком, по глупости скажет, что у них нет ничего общего, кроме внешности.       Джону это нравится. Они умудрились сломать систему и насолить высшим силам не только своим противоестественным союзом, но и своей неоднозначностью — богами предполагалось, что они будут параллельными линиями, которые никогда не пересекутся. Но они оба были слишком велики для божественных замыслов, которые оказались сломлены в одночасье.       Но, все же, есть кое-что, что различительно их отличает друг от друга. И нет, это не глаза или волосы, характер или предпочтения в еде — совсем нет.       Это тела.       Потому что тело Джона — девственно-чистое, не тронутое никаким оружием. На его коже невозможно найти хотя бы одного маленького шрама — его защита безупречна, и еще никто не смог причинить ему настоящего вреда. Джон ловок и хитер, он весь состоит из плутовства и жажды получить как можно больше выгоды — поэтому подобраться к нему попросту невозможно. Его гений высчитывает всевозможные варианты развития каждой ситуации, в которую он может попасть, и для него не случается неожиданностей. Запасной план на запасной план запасного плана.       А вот с Лололошкой совсем другая история. Каждый дюйм его кожи покрыт маленьким шрамом ужасающим рубцом, и кто-то, возможно, счел бы это непривлекательным или даже уродливым, но только не Джон. Он видит в этом сакральный смысл, свою неповторимую и прекрасную идею, свой шарм — и не может перестать любоваться.       Его пальцы пробегают по спине Лололошки, щекоча кожу. Касаются то тут, то там — проводят по белесым, давно зажившим шрамам. Вот один — от удара в спину ножом, вот другой — след от когтей неизвестного разъяренного животного, еще один, который он случайно оставил сам себе, когда споткнулся и упал. Вот небольшой ожог, оставшийся после хитрого мага огня, вот еще один, но уже от естественного пламени, полученный, когда он сбегал из горящего здания.       Они с Лололошкой — не люди. Они не ограничены человеческими рамками жизни, которая, в лучшем из возможных случаев, продлится едва ли больше, чем сотня с лишним лет. У них за спинами — годы и годы приключений и путешествий, и у каждого шрама, полученного Лололошкой, есть своя неповторимая история.       Джон не против провести целую вечность, слушая его рассказы за бокалом хорошего крепкого вина. Он целует покрытую шрамами спину, ласкает живот, вдыхает запах кожи — не чистой после душа, а именно кожи Лололошки. Немного соленого пота, немного пыли, немного хвои и дыма — и еще чего-то неповторимого, что Джон так и не смог распознать. Это просто Лололошка.       — Ты устал, любовь моя? — спрашивает Джон мягким голосом. Лололошка что-то бессвязно мычит ему в ответ, прислоняясь спиной к груди, и Джон тихо смеется, обнимая его за плечи. — Хочешь, я сделаю тебе массаж?       — Как давно ты умеешь делать массаж? — вместо ответа спрашивает Ло, и Джону хочется оскорбленно задохнуться. Но вместо этого он прикусывает мочку его уха и шепчет в раковину:       — Достаточно давно, чтобы стать в этом деле мастером.       Лололошка смотрит на него через плечо — взгляд у него действительно усталый, но отчасти заинтересованный.       — Может быть.       — Мне нужно «да» или «нет», детка.       Вскоре он оказывается животом на кровати, положив щеку на скрещенные руки. Джон усаживается на его поясницу и в очередной раз проводит пальцами по шрамам — почему-то это его успокаивает. Умиротворяет.       Разогревая масло на руках, он спрашивает:       — Ты никогда не думал избавиться от них?       — От шрамов?       — Да. Не то что бы они мне не нравятся… просто из любопытства.       Лололошка молчит какое-то время, пока Джон принимается за дело: начинает мять грубую кожу пальцами, массировать, заставляя плавиться под своими прикосновениями.       — Нет, не думал.       — Почему?       — Это память. Обо всем, через что я прошел.       Джон хмыкает. Лололошка и правда прошел через многое. В отличии от него, Ло не сразу научился управлять своей искрой и она, подобно строптивой лошади, мотала его туда-сюда по всей вселенной, заставляя не только оставлять близких людей позади, но и память.       — Просто напоминание, что я не пустой. Что… — он задумывается, подбирая слова. — Что у меня есть история. Что я кто-то.       Джон наклоняется, чтобы оставить поцелуй на чужой макушке. Лололошка тихо хмыкает, очевидно, удовлетворенный такой лаской, и дальше массаж они продолжают без каких-либо разговоров. Потому что им разговаривать и не обязательно — они и так чувствуют друг друга на молекулярном уровне, или, возможно, даже больше.       — Я боюсь снова забыть, — вдруг произносит Лололошка. — Тебя.       — Даже если ты забудешь, я всегда тебя найду, любовь моя. Ты от меня не сбежишь.       — Обещаешь?       — Что за глупый вопрос? Конечно.       Будто Джон был настолько глупым, чтобы упустить единственного за долгие-долгие годы своей одинокой жизни, который смог искренне полюбить его. После Саши, его драгоценной сестры, он думал, что больше никто и никогда не пустит его в свое сердце настолько сильно — но Лололошка доказал обратное. И, возможно, часть символизма заключается именно в том, что полюбить его смог он сам, только из другой реальности.       Иронично, ничего не скажешь.