Ангелы из подворотни

✧✞︎✦

𓅰

Лётчик

Самое страшное, что только можно сделать в этой и в любой другой жизни, так это просрать инструкцию. Как только водитель заглянул в салон и гаркнул: “Приготовить бахилы!”, до меня сразу дошло, что о бахилах наверняка предупреждалось где-нибудь в инструкции аж в третьем пункте, сразу после: «не называть своего, блять, имени» и «не клясться». Неподвижные до этого пассажиры моментально ожили и закопошились, а я уставился на свои пыльные носки и приуныл. Но как тут не загрустить, когда все вокруг начинают разлеплять эти синие штуки с таким видом, как будто они к этому всю жизнь готовились. С детства носили бахилы с собой в паспорте. У них прямо на лицах было написано: «Как же, блять, без бахил, господи помилуй, да вы что!». Короче, пацаны, бахил у меня с собой не было, и чувствовал я себя отщепенцем. Утешало только то, что парень с сигой сказал: “Не ссы, всё будет в порядке” и медленно побрёл меж сидений на выход. Его сланцы издавали уверенное домашнее “хлоп-хлоп”, так, что сразу становилось понятно: срал он на все эти условности и бахилы. Я таращился ему в спину, на чёрный загривок и на сжатые кулаки, и испытывал что-то вроде угрызений совести. Ведь он уже дважды мне помог своим чудотворным рукоприкладством, а я его так и не отблагодарил. Когда он спустился из автобуса, сунув руки в карманы треников, и двинулся в сторону одного из невзрачных зданий, я, сам не понимая что делаю, забарабанил в окно. Дылда остановился и угрюмо уставился в мою сторону. Подышав как следует на грязное стекло, я быстро начертил пальцем: “СПС ♡”, на что он моргнул и показал мне в ответ свой длинный средний палец. С некоторым облегчением я откинулся на спинку сиденья и улыбнулся. “Валера – дикий, как пантера”. “Валера с вайбом Люцифера”. “Валера – плечи шифоньера”. Парня с сигой звали как угодно, но не Валерой, однако, мою фантазию уже было не остановить. По крайней мере до тех пор, пока в меня не врезался чей-то тяжёлый, выжидающий взгляд. Очнувшись, я обнаружил, что в салоне остались только мы с водителем. На полу валялся одинокий порванный бахил. За окном щебетали птички. Водила смотрел на меня в упор, не мигая, и зачем-то сжимал разводной ключ. — Вы обратно в город или в гараж? — спросил я миролюбиво. Он покрепче перехватил ключ и вместо слов наглядно прочертил глазами маршрут от меня прямиком к открытой двери. — Понял, без претензий. Значит, в гараж… Колени заскрипели. Позвоночник хрустнул. С трудом я отлепил жопу от дермантинового сиденья. Каждая частичка тела надрывно зудела и ныла, как будто я скакал верхом на лошади, а вместо седла у меня была тёрка. Вытаскивая бермуды из полужопий и корчась, я показал водиле класс и на полном серьёзе произнёс: — Спасибо, получил массу впечатлений. Он изменился в лице и хмыкнул. — Живы будем – не помрём. Дождавшись, пока я сползу со ступенек, он посигналил дважды и покатил обратно в поля. Не знаю, сколько времени мы ехали на Заупокойном, но приехали мы обратно в знойный полдень. Солнце шпарило в самом зените. Среди могил в кустах чирикали воробьи. Я трагично уставился в небо, задрав голову и сложив ладонь козырьком. Смартфона и приложения с картами у меня с собой не было, так что определить своё местоположение я теперь мог только по мху на деревьях и кладбищенским крестам, обращённым на восток. Страшно хотелось попить кофейка, проверить соцсети и позвонить сестре. Узнать, не начала ли она уже распродавать мою бесценную коллекцию джедайских мечей. Но вокруг, как назло, не было ни кафешек, ни людей, которые бы горели желанием мне помочь. Только на крыльце МОРГа сидел незнакомый паренёк с разбитой губой и гитарой, единственную струну которой он грустно теребонькал. Судя по выражению безысходности на его лице и грязным кедам, я сразу понял, что он тоже приехал в травмпункт без бахил. — Чего им стоило поставить здесь автомат с кофе и бахилами? — возмущался я, усевшись рядом. — В каждой клинике это сейчас мастхэв. К тому же – лето. А летом грязи почти нет. У тебя, кстати, не будет мобилы позвонить? Парень издал скорбно-гитарное “трунь”. — Жаль, — вздохнул я. — Мне не стыдно признаться в том, что я смартфонозависимый. Айфон управляет моей жизнью, а я, типа, цифровой зомби. Без телефон я прямо как в постапокаллипсисе. Понятия не имею, где остановка, и как теперь добраться до дома. Что обычно люди делают в таких ситуациях? Идут по дороге и “голосуют”? Так меня в носках и с таким живописным лицом никто не подберёт. Парнишка вздохнул и потеребил струну на разных ладах, глазами стрельнув в сторону двери в МОРГ. — Звучит, как решение всех моих проблем, — согласился я. — По крайней мере, оттуда можно будет позвонить. Но там на входе написано “Без сменки не входить – убьёт”. А я так не могу. Не потому, что смерти боюсь. А потому что у меня сильно развито чувство социальной ответственности. Я даже дорогу в неположенном месте перейти не могу – на полпути разворачиваюсь и бегу обратно. Мы с парнишкой оба примолкли и задумались. Каждый из нас полностью осознавал своё жалкое положение, поэтому, мы просто сидели, как бедные родственники из Сыктывкара, и ждали какого-то чуда. Чудо прилетело к нам в виде синего мусорного пакета. Такого же синего и безбрежного как небо, море и бахилы. Ещё спустя десять минут раздербанивания мешка и сомнительного рукоделия, мы с “Гитарой” стояли модные и обутые, оба в порванных мусорных бахилах на ногах. Богохульство, конечно, но кто там вообще будет присматриваться. Одноэтажное кирпичное здание МОРГа с табличками «Регистратура на второмъ этажѣ» и “По срѣдамъ выходной” встретило нас вайбами местного РУВД и духом школьной столовки. Крепко пахло пригоревшими котлетами, компотом и тем сортом тряпки, которую ни с чем не спутать. Вот это серое, мохнатое, родное, прямиком из ночного кошмара. Петли старой двери заскрипели. Эхо пронеслось по пустынному вымытому коридору с подозрительно свежими разводами на полу. Я прямо жопой почувствовал, что где-то здесь, за поворотом, притаилось первобытное зло. — Стой здесь, не высовывайся, — самоотверженно сказал я “Гитаре”, толкая его себе за спину. — Если что – брось меня, и беги, не оглядываясь. Парень с разбитой губой согласно ущипнул струну в до мажоре и затаился возле двери. Очень медленно, какой-то жирафьей походкой, я двинул по коридору. Коридор этот ничем особо не выделялся, разве что прямо напротив входа висела доска почёта, а на доске почёта висели какие-то люди, лица которых могли бы печатать на листовках: “Их разыскивает полиция”. Одинаковые двери без опознавательных признаков выглядели так, как будто их заколотили с обратной стороны. На стенах, как и полагается в моргах, были расклеены памятки о важности мытья рук, пользе искусственного дыхания и профилактике лесного клеща. Мертвецкое спокойствие создавало ложное впечатление безопасности, но ровно до тех пор, пока я не добрался до гардероба. В глубине сумрачного пространства, из-за деревянной стойки за мной бдительно следило полумифическое существо – уборщица с головой бульдога, или бульдог с телом уборщицы. Существо неподвижно выглядывало в коридор, как сфинкс, и почти не привлекало к себе внимания, если бы не сверкающие глаза, которые сканировали всё живое на предмет бахил. Не знаю почему, но вся жизнь пронеслась у меня в этот момент перед глазами. Все трёхколесные велосипеды. Все пятёрки за четверть. Все вписки. Вся вереница постельного белья, подаренного родственниками. Разбитые коленки. Собранные когда-либо грибы… Меня аж замутило от такой карусели. — Здрасьте, а где тут… — было начал я. — Я не справочная. — Понял. Принял. Вопросов больше не имею. Главное, пизды за бахилы не отхватил и на том спасибо. Воодушевлённый таким раскладом, я стартанул вприпрыжку по коридору до ближайшей лестницы и взметнулся вверх по ступенькам, как будто сзади меня преследовали маньяки. За “Гитарой” возвращаться не было никакой возможности. Но что-то мне подсказывало, что он парнишка сообразительный и не пропадёт. С лестницы на второй этаж я залетал в твёрдой уверенности, что обнаружу там стойку информации, указатель направления в туалет или хотя бы скучающего охранника, но с разбегу воткнулся в чью-то спину. Народ, прислушайтесь к моему совету и на всякий случай привязывайте себя к батарее, если вдруг решите помыть окна или снять шторы в опасной близости от холодильника. Чёрт знает, что встретит вас под вывеской “Рѣгистратура” на втором этаже здания МОРГ. Меня лично встретила спина последнего человека в очереди за талончиками. Если это и был ад, то это был ад сурового постсоветского образца. Регистратура хрен пойми куда. Никаких удобных сидений. Ни одного кондиционера. Народ в очереди начинал пованивать в прямом и переносном смысле слова. Я и про талончики эти сраные узнал только спустя полчаса стояния среди тел, большинство из которых выглядели так, как будто их согнали сюда с ближайших окрестностей. Вот прямо тех, что под окнами. Судя по скорости, с которой продвигалась очередь, талончики рисовали от руки выпускники местного художественного техникума в качестве дипломной работы. Про такие очереди говорят: “Люди в них рождались и умирали”. Эпохи сменяли друг друга, Марс во всю колонизировался, учёные научились оцифровывать сознание, а очередь стояла стабильно, как МКАД. Свалить из неё тоже не представлялось возможности. Стоило только помыслить о том, чтобы плюнуть на всё и уйти, как очередь тут же начинала многообещающе продвигаться на пару шагов вперёд. Не придумали ещё ничего более коварного и разрушительного для психики, чем стояние в очередях. Поэтому, я весь извертелся и изнылся, успел вздремнуть, громко повозмущался вместе с другими возмущающимися, и сгрыз все ногти, прежде чем меня вынесло к терминалу. Рядом с терминалом стояла тонкая, хрупкая и очень пугливая девочка с застенчивой улыбкой и бейджиком “Стажёрка”. — Здрасте, мне бы только позвонить, — начал я объяснять свою проблему. — У вас здесь есть телефон? Девочка заправила прядь каштановых волос за ушко. Что-то в её подозрительно статичной улыбке убедило меня в том, что она меня даже не слышит. — У вас что, автомобильные или авиакатастрофы? — спросила она, ткнув пальцем в экран и разбудив терминал. Нет, я, конечно, понимал, что выгляжу не очень. Но не настолько же. — Да я, это самое… — пробормотал я смущённо. — Из окна вылетел. Вы не подскажете, какой тут хотя бы адрес? Это вообще московская область или уже владимирская? Стажёрка дружелюбно покивала, а потом принялась клацать ногтями по экрану старого терминала. Как и любой терминал солидного пенсионного возраста, он забористо и раздражающе тупил. Но у девочки было просто ангельское терпение. Нажав ровно одну кнопку “Физические лица”, она смиренно замерла и простояла неподвижно минут пять, пока терминал не соизволил показать “Бытовые несчастные случаи”. Следующий экран открылся неожиданно быстро, но вот на “Падения с лестниц / из окна” старая техника закапризничала и начала неторопливо перезагружаться. Любой другой адекватный человек уже давно бы врезал терминалу с ноги, но девочка демонстрировала спокойствие человека, у которого вместо крови течёт магний. Снова заправив непослушную прядь волос за ухо, она, всё с той же милой улыбкой, прошла пальцем весь маршрут до падения из окон, так, что я стоял и молча завидовал. С предсмертным хрипом терминал выдавил из себя талончик. — Девяносто третье окно, — сообщила девочка. — Это в противоположном конце. Девяносто, мать его, третье. Разве что в противоположном конце земного шара. — А там подскажут, как до города добраться? — с надеждой спросил я, глядя на криво оторванный талон в руке. — Справку с освобождением от физры на полгода хотя бы дадут? Стажёрка посмотрела мне прямо в глаза, улыбнулась, и уверенно кивнула. Это уже позже до меня дошло, что это была никакая не стажёрка. Так продуманно и хитро мог действовать только человек на опыте. Этим она напомнила мне Майю, которая аналогично улыбалась и кивала, когда её спрашивали дорогу на улице, а потом признавалась, что она просто махнула рукой куда-то от балды. В зале ожидания под электронным табло с цифровой очередью толпился народ. На лицах застыло благоговейное выражение, как будто собственными глазами они наблюдали седьмое чудо света. Вдоль бесконечно длинной стены за перегородкой из оргстекла, как мухи в причёсках, сидели тётки. Задрав голову, я уставился на табло и спустя час, не меньше, наконец-то увидел долгожданное: «93 окно — посетитель #1149». Я взглянул на свой талон с воодушевляющей цифрой «1149» и моргнул. Прищурился и оценил расстояние до противоположного конца зала. Сказать, что я вспомнил все молитвы, пока бежал, это ничего не сказать. Молился за всё: чтобы ничего не отвалилось по пути, чтобы тысяча сто пятидесятый номер вдруг не припёрся раньше меня, и чтобы мир был во всем мире. К моему облегчению рядом с девяносто третьим окном никого не было, разве что на подоконнике сидел какой-то провинциальный неформал, и у «зелёного уголка» стояли двое мужиков в плащах. У неформала были длинные чёрные волосы и пирсинг по всему лицу, как будто он побывал в перестрелке с участием гвоздезабивного пистолета. Даже из щеки торчало что-то типа изящно загнутого гвоздя. Не считая чёрной футболки с надписью: “Я Назову Собаку Именем Твоим” парень выглядел вполне безобидно и даже скромно. Согнувшись над сложенным вдвое журналом, он увлечённо разгадывал судоку. Мужики в плащах подозрительно безынициативно стояли возле композиции из фикусов и денежных деревьев. Один, постарше, ковырялся в ногтях. Второй, высокий и с русой чёлкой, с блаженным видом пялился на пыльную пальму. У обоих за спинами болтались огромные чёрные тубусы для чертёжной бумаги, но что-то мне подсказывало, что архитекторы из них были такие же, как из меня вдвшник. В тридцатиградусную жару в плащах по городу разгуливать могли только иностранцы и извращенцы. Поэтому, я заглянул в девяносто третье окно и первым делом предупредительно зашептал: — Я, конечно, дико извиняюсь, но у вас тут какие-то извращенцы. Рекомендую позвать охрану. Тётенька по обратную сторону оргстекла взглянула на меня чрезвычайно удивлённо. Глаза у неё были навыкате, грудь колесом, нижняя губа тоже стремилась куда-то вперёд, и вся она была такой, как бы, навыкате. — Хосспади, ты про Вадика что ли? — всполошилась она. Я искоса взглянул на мужиков. Невинно-детсадовское “Вадик” ни к одному из них не клеилось. Там нужно было что-то посерьёзнее. Типа Семён или Бенедикт. Пока я подбирал подходящие имена, женщина успела высунуть голову в окошко и заорать: — Вадик, уйди, Христаради, не смущай народ! Неформал с пирсингом скрутил журнал в трубочку, встал и послушно пошёл прочь. — Карту давай, — тётенька втиснулась обратно на своё насиженное место и с деловым видом начала перебирать бумажки. Я сразу растерялся. Но на всякий случай проверил карманы бермуд. Там нашлась резинка для волос, подушечка орбита в мусорных крошках, кедровая шишка, которую я подобрал в прошлом году в Геленджике, и мятое яичко. — Карту? — переспросил я, дрогнувшим голосом. — Кредитную что ли? Так у меня с собой нет… Тут такое дело… Я в окно вылетел случайно, когда шторы снимал. Я даже без смартфона. Мне бы позвонить. А то я далеко. Тут есть телефон? От вас можно такси заказать? А туалет здесь где, не подскажете? Она остановила меня тяжёлым взглядом, которым можно было бы тормозить поезда. — Это мне не надо рассказывать. Ты мне карту лучше давай. — Так я же сказал, что нет! Какую карту-то? Откуда-то слева громкий шёпот подсказал: — Восьмёрку бубей. Я вздрогнул и оглянулся. Мужик постарше смотрел прямо на меня. Ещё он подмигивал и улыбался именно так, как в моём воображении мог бы подмигивать и улыбаться извращенец, у которого под плащом ничего нет. Я сглотнул. — У меня нет карты, — сказал я, глядя на тётку. — У меня даже паспорта с собой нет. Я только хочу узнать как… Она снова прервала меня многозначительным закатыванием глаз. — Паспорт мне твой не нужен. Руку давай. Разжав кулак с драгоценным яйцом, я смело протянул руку в окошко. Я надеялся, что она одолжит мне свой мобильник, или хотя бы напишет, как дойти до автобусной остановки. Но вместо этого, она нацепила очки и взялась рассматривать мою ладонь. — Так-так-так, ага, ага… Ну… Всё ясно. Всё понятно. Апполонов холм, значит... Линия здоровья цельная. Сестра есть? Родителей рано потеряли? В детстве отитом переболел? Водолей? — загадочно взглянула она на меня поверх очков. — Охренеть, — только и выдохнул я. — У меня там что, прямо всё это написано? — Вся твоя подноготная, — многозначительно ответила она, всматриваясь в ладонь. — А вот это что? Звезда на Марсовом поле что ли? О-о-о… И денежный канал перекрыт… Хосспадипомилуй. С девушками проблемы были? — В каком смысле? — У тебя Венец безбрачия и Кольцо вдовца. Линия любви рвется в трех местах и заканчивается вилкой. Ни одного браслета Венеры. Ни одной линии брака. А на венерином холме целое кладбище крестов. Я такого ещё никогда не видела. — Правда что ли? — сфокусировал я взгляд на ладони. — Это, типа, плохо, да? Что-то мне подсказывало, что это не та информация, которой стоило хвастаться на первом свидании. — Сейчас уже нет, — отпустила она мою руку и принялась заполнять бумагу. — Звать тебя как? Всё ещё держа кисть на весу, как нечто проклятое, я уставился на тётку. Ну уж нет. Больше я на это не поведусь. — Первый пункт инструкции, — изобразил я рот на замке и выкинул ключик. — Никаких, блять, имён! Серые плащи в сторонке тихо заржали. Глаза женщины выкатились в мою сторону на экстремально опасное расстояние. — Так, молодой человек, здесь не выражаются, — рассердилась она. — Я не имя тебя спрашиваю. Говори тогда кодовое слов. — А, — выдохнул я с пониманием. — Кодовое слово. Ну, пусть будет радость. Со стороны мужиков с тубусами раздалось очередное гоготание, но женщина за стеклом невозмутимо продолжала записывать. — Значит, из окна вылетел, — припомнила она. — Работаешь? Я пожал плечами. — Пока только учусь. — На исповеди когда в последний раз был? — Что? — Не “штокай” мне тут. Когда-нибудь исповедовался? В церкви давно вообще был? — Вы же сейчас на меня кредит не пытаетесь оформить? — на всякий случай уточнил я. — Мне подписывать ничего не придётся? Я вообще только спросить хотел, как мне отсюда обратно до Проспекта Мира доехать. Мне даже скорая уже не нужна. И больничный лист тоже. Я ничего против церкви не имею. Так-то я агностик. Это типа – верю, но только в присутствие высшей силы. А религия, это просто инструмент управления государством и обществом. Сначала мне показалось, что тётка всё это за мной тщательно записывает, но потом я заглянул в окошко и увидел, что она просто сидит с закрытыми глазами и бубнит: — Приди и ныне, помоги немощи нашей, и как Ты некогда запретил волнующемуся морю, так и ныне запрети возмущению сердец наших… И тут до меня наконец-то дошло, что это никакой не травмпункт. Это самая натуральная секта. Адвентисты По Четвергам, Братство Седьмого Кольца или Друзья Иуды... Я, если честно, не разбираюсь, но названия у них всегда внушают трепет. Майя предупреждала, что я со своей душевной простотой и наивным взглядом на жизнь просто создан для того, чтобы меня либо украли цыгане, либо завлекли к себе кришнаиты. Типа, меня очень легко представить в разноцветных этнических одеждах, с бубном, танцующим босиком по улице. — Слушайте, я тут вспомнил кое-что! — воскликнул я, хлопнув проклятой ладонью по лбу. — У меня же там сегодня курьер должен прийти! Всё, спасибо вам за помощь, ну, я побежал, спасибо ещё раз! — Стоять. Командный голос тётки пригвоздил меня к полу. — Держи, проверяй, всё так? — просунула она в окошечко листок бумаги. — Остальное в двести двадцать втором на четвёртом этаже, это вверх по лестнице, направо, направо и ещё раз направо. Запомнил? — Н… нет, — с недоумением уставился я на листок. Бумага была тонкой, почти прозрачной, сероватой и быстро мялась в пальцах. Первые строчки гласили: Прозванiя: Радость Прiзванiя/Робота: Лётчик (пока только учится) Характѣръ: Ангел Господень Убѣждѣнiя: верит, но в присутствии высших сил Дата прѣставлѣнiя: 15 июля 20.. от Р.Х. Виновѣнъ въ грѣхахъ: _______ — Эй, что за дела?! — моему возмущению не было предела. — Я не согласен! Но в душе особо не протестовал. — И что значит: “Неполностью мёртвый, полная занятость”? Это что, пранк что ли какой-то? Рядом снова заржали, на этот раз громко и точно надо мной. Один из плащей, тот, что постарше, двинулся в сторону девяносто третьего окна. Я напрягся. — Обожаю этот момент. Только ради этого сюда прихожу, — признался он, подойдя ко мне ближе. А потом неожиданно распахнул плащ. Мне даже показалось, что сердце у меня остановилось, хотя оно и так уже пару часов как будто бы стояло на месте. Под плащом у мужика оказалась самая обычная майка-алкоголичка и самые обычные классические брюки. Сочетание моднейшее, прямо как у бомжа из какого-нибудь Парижа. Это сразу внушало уважение, как и его мешки под глазами и основательная небритость. Выглядел он как пятидесятилетний, сильно пьющий детектив Коломбо. Вытащив из кармана брюк упаковку зубочисток, он вытряхнул одну на ладонь. Предложил мне, но я отказался. — Смешной ты, — вставил мужик зубочистку в рот. — Я – Гор. А там – Рядовой Кисуля. Высокий русоволосый Рядовой Кисуля отвлёкся от созерцания пальмы и наградил меня спокойным и очень ласковым взглядом. Лицо у него было прямо как у Моны Лизы – загадочное, интеллигентное, с нежной полуулыбкой накуренного учителя музыки. — Ты заходи к нам в Тринадцатый, а то там у нас очень депрессивная атмосфера, — захлопнул мужик плащ обратно. — И текучка страшная. Снизу раздалось покашливание. Я бросил взгляд в сторону окошка. Женщина за оргстеклом быстро мотнула головой из стороны в сторону и сделала страшные глаза: “Даже не вздумай!” — Спасибо, как-нибудь обязательно, — всё-таки пообещал я. — А телефон у вас там есть? — Этого добра навалом, — благодушно отозвался мужик, хлопнув меня по плечу с такой силой, что что-то треснуло в диафрагме. — Хороший ты парень, любезный. Надеюсь, не надолго у нас. Кто тебя привёл? — Да уж, надеюсь, не задержусь, — улыбнулся я. — У меня и сотрясение мозга уже как-то само рассосалось, и нога больше не дёргается. А привёл меня сюда парень один. Побитый и в тапках. Дядя Гор и Рядовой Кисуля переглянулись. Судя по лицам, под эти параметры подходило большинство их знакомых. — Он ещё высокий такой, метр девяносто, не меньше, — уточнил я, и они сразу просияли. — А, этот что ли, — посмеялся мужик, покрутив зубочистку между зубов. — Тогда всё ясно. С одной стороны, судьба черноволосого злыдня не должна была меня интересовать. Но с другой – она меня необъяснимым образом интересовала. Можно сказать, что я к нему привык и прикипел. Сначала мы с ним сидели на остановке. Потом в ПАЗике. А когда столько времени с кем-то сидишь и потом вдруг резко оказываешься один, то где-то минут через пять начинаешь ощущать, что чего-то как будто теперь в жизни не хватает. Всё сразу становится предельно ясно и прозрачно, а именно – жалеешь ты о том, что не спросил контакт в мессенджере или не жалеешь. Я так точно жалел. — Вы не знаете, где он сейчас? — с надеждой уставился я на плащей. — Да ясное дело, где, — усмехнулся дядя Гор. — Получает звезды у Начальства за сегодняшнее шоу. Шоу? Он артист что ли какой-то? Может, каскадёр? — А как я могу его найти? — не унимался я, бледнея и краснея одновременно от несвойственного мне смущения. Мужик в плаще одним акробатическим движением втянул зубочистку в рот целиком и, судя по гуляющему движению кадыка, её проглотил. — Не суетись, любезный, — подмигнул он мне. — Если надо будет, он сам тебя найдёт.

✧✞︎✦

Из двести двадцать второго кабинета на четвёртом этаже доносились рыдания, грохот отбойника и потустороннее карканье. Возле двери сидел мальчик с черепахой, бабушка с мопсом и странного вида персидский кот с высунутым кончиком розового языка. Рядом с котом сидел такого же вида хозяин, и язык у него тоже был почему-то высунут. Люди не обращали на меня никакого внимания. А вот животные таращились враждебно и косо. Даже кот и черепаха. Особенно кот. Под этим невыносимым презрительным кошачьим взглядом я чувствовал себя просто каким-то уёбищем. Из-за двери грохнуло, взорвалось, треснуло и звякнуло в колокольчик. Кто-то вскрикнул: “Ауч!”. Раздалось адское завывание. Дверь открылась, и добрый мужской голос сообщил: — Вот и всё. Кажется, он в порядке. Из дверей вышла трясущаяся женщина с попугаем в клетке. Голова попугая была очень некачественно перебинтована, как у контуженного ветерана войны. — Спасибо, доктор! — оглянулась женщина. — Дай бог здоровья. Следом в дверной проём высунулось молодое лицо в ватно-марлевой повязке. Поправив хирургическую перчатку на руке, человек выкрикнул: — Следующий! Мопс напряжённо зарычал. Черепаха свалила в свой панцирь. Только кот продолжал смотреть на меня осуждающе и недобро. В какой-то момент мои глаза и глаза доктора в повязке встретились, и он нахмурился. — Святой Отец, тут к вам, кажется! — бросил он громко через плечо. Поманив пальцем в перчатке, он молча пригласил меня в кабинет и только когда дверь за нами закрылась, сразу же объяснил: — Ты не пугайся, мы просто помещение со Святым Отцом делим. Аренда скотская. С этим словами, он обвёл широким жестом кабинет, разделённый пополам больничными ширмами. На левой половине под лампами стоял миниатюрный хирургический стол, громоздились мешки с кормом для животных, лежали собачьи игрушки, а в клетках копошились кролики и морские свинки. Вся правая сторона больше напоминала кусочек интерьера Исаакиевского Собора, случайно забытый в ветеринарной клинике. Из позолоты и икон выплыл поп в чёрных одеждах и с кадилом. Обойдя меня кругом и зачитав молитву, он взял из моих рук мятый лист и молча двинулся обратно. — В каких грехах покаяться пришёл? — спросил поп, увлекая меня за собой на православную сторону кабинета. Разинув рот, я изумлённо крутил головой по сторонам. — Да не знаю даже… А в каких обычно каются? Я вообще здесь случайно оказался. Мне кажется, я куда-то не туда попал. Мне, вроде бы, как-то всё это не нужно. Я думал, это травмпункт. Поп выслушал меня терпеливо, с особым церковным достоинством. — Если случайно оказался, значит, попал ты куда нужно, потому что “случайно” от “лучить”, а “лучить” это – “достигнуть верной цели”. А нужно или не нужно, этим мы сами не распоряжаемся, — философски выразил он свою мысль. Я покивал, отчаянно не врубившись в его мессадж, и осторожно заметил: — У вас здесь красиво. Это ручная роспись? — Всё вот этими самыми дланями сделано, каждая пластинка сусального золота, каждая икона, всё собственными перстами, — потряс он руками. — Обалдеть, — с уважением выдохнул я. — У вас прямо талант. Вы прямо как этот. Андрей Рублёв. — Знал такого. Долго у нас продержался. С этими словами он сел за стол и вытащил из канцелярского стаканчика шариковую ручку с изжеванным колпачком. — Заповеди какие нарушал? — спросил поп, приготовившись писать в моём листе. — Богохульство, идолопоклонство, прелюбодеяние, воровство… — Да вы что, — честно оскорбился я. — Да я ни за что. — Может, что-то покоя давно не даёт, в чём сознаться хочешь, но не можешь по причине стыда своего? Я задумался. — Вообще-то есть кое-что… Но я даже не знаю. Покоя и правда не даёт. Священник замер в ожидании, занеся ручку над строкой: “Виновѣнъ въ грѣхахъ”. — Я когда маленький был, муравья съел, — признался я, умирая от стыда. — До сих пор забыть не могу. Я же глупый был. Это мне Артёмка сказал, что они на вкус кислые. А мне попался безвкусный… Вот. Ручка вновь опустилась. Святой Отец посмотрел на меня выжидающе, как человек, который не понял на каком моменте в анекдоте нужно было смеяться. — Музыку какую богонеугодную слушал? — вновь предпринял он попытку. — Кэнибал Корпс? Сид Вишес? Моргенштерн? — Да я как-то больше эмбиент люблю… Поп-панк иногда. — Рукоблудил? Греховные помыслы были? Тут я не выдержал и покраснел. — А это вам зачем нужно? Вы что с этой информацией потом делать будете? Ну, может, и было разок. Я уже даже и не помню… И вообще. Я только по любви. Даже если и помышлял греховно, то только с обоюдного согласия! — Это не мне нужно, — вздохнул поп, разочарованно потыкав ручкой в лист. — Это тебе для рейтинга. Ну ничего, сейчас всё узнаем. О каком таком рейтинге речь, я понятия не имел, но насторожился. Особенно, когда Святой Отец поднялся и вплотную приблизившись ко мне, произнёс: — Да ты не бойся, я на тебя только епитрахиль накину. — Давайте вот без этого! — шарахнулся я в сторону, но было уже поздно. Возмутительно сильный, как спрут, священник прижал меня к своей широкой груди, вдавив щекой в распятие. Подавляя мои вялые брыкания, он накрыл мою голову тяжёлой, пропахшей ладаном, тканью, и забубнил молитву. Всё вокруг сразу же закружилось и заволокло туманом, глаза закатились, и моё тело безвольно повисло на чужих руках. В нос ударил запах цветущих лип, и в ушах прожужжал майский жук. Артёмка, сидя на корточках в коричневых шортах, ткнул облизанным пальцем в муравьиную тропу. Когда на палец набежали букашки, он с наслаждением сунул его в рот, помусолил, и продемонстрировал мне. “Они кислые! Сам попробуй!” Поковыряв болячку на коленке, я неуверенно подобрал двумя пальцами муравья. “Ему же больно будет”, — залепетал я. “Не будет”, — заверил Артёмка. Муравей шевелил лапками и усиками, отчаянно пытаясь вылезти на волю. Глаза у меня защипало. “Да не ссы! Они прикольные!” Сильно зажмурившись, я задержал дыхание и сунул муравья в рот. Ничего не почувствовал и заскулил… Очнулся я на полу, скорчившись и заливаясь слезами до такой степени, что чуть ли не задыхался. — Муравей! — только и мог выдавить я, рыдая. — Муравей ни в чём не виноват! Ещё и безвкусный! Это моё состояние сестра экспертно называла “муравьиной истерикой”. Стоило ей только забыться и случайно убить при мне комара или наступить на дождевого червя, как я тут же вспоминал про муравья и поднимал вой. За это она называла меня поехавшим и грозилась отвести к психологу, чтобы проработать эту жуткую детскую травму. — Ну ничего, — утешал я сам себя, успокоившись, — зато он наверняка попал в рай для насекомых… Вы это… Не думайте, что я ненормальный какой-то. Просто мне всех всегда жалко. Усевшись на полу, я взглянул на священника. Он стоял надо мной с таким ошалевшим и взволнованным видом, как будто только что стал свидетелем акта изгнания дьявола. — Господь Всемогущий… Только и пробормотал поп. А потом достал из складок рясы старую раскладную Нокиа, набрал номер и, не сводя с меня испуганных глаз, осенил себя крестом.

⚝⚝⚝

богослов

[ Тринадцатый отдел ] – карательное подразделение, среди ангелов более известное как: “Палачи”. Единственные в Бюро, кто по регламенту обязан носить на службе рабочую униформу – серый непромокаемый плащ.