Пока мир рушится

В заброшенном здании воздух спертый. Пыльный, тяжёлый. Мёртвый. На последнем этаже, где от бывших стен сейчас стоят только маленькие треугольники сыпящихся кирпичей, гуляют пронизывающие ветра. Но они не способны выветрить остатки давнего бедствия. Ровер сидит на самом краю, согнув одну ногу в колене. Со своей позиции он видит весь Цзиньчжоу: мост, едва светящийся барьер, снующих туда-сюда людей. Они продолжают жить свои жизни и ничего не подозревают. Или не хотят подозревать. А может, Магистрат, как обычно, скрыла от них важную информацию. Но даже если они узнают — не спасутся. Никто не сможет избежать судьбы. Облака неспешно плывут по персиковому закатному небу. Время тянется медленно, но Роверу это нравится — он наслаждается последними минутами тишины и спокойствия. Такие мгновения для него редки и потому особенно ценны. Внутри что-то зудит, заметно, настойчиво, но он не обращает на это внимание — уже слишком привык. Настолько, что если вдруг зудеть перестанет, он начнет беспокоиться. Солнечный диск скрывается за горизонтом на треть, и Ровер мысленно отмечает: время пришло. Хотя поначалу ничего толком и не происходит. Только ветра резко меняют направление, словно пытаются сбежать от того, что происходит на севере. Небо покрывается грязными, серыми пятнами, его быстро заволакивают тучи. Дождя нет, но воздух искрится от повышающейся концентрации электро. Потом начинаются звуки. Ровер слышит рёв и утробное рычание, ни на что не похожее. Опасное, потрясающее душу, такое пронзительное, что даже ему на мгновение становится не по себе. Он оборачивается к дороге, ведущей на мост, и видит монстра. Огромное чудовище быстро передвигается на четырёх лапах, рвётся на бешеной скорости, несётся вперёд, в самое сердце человеческого дома. Оно в предвкушении — Ровер чувствует жажду крови даже со своего места. На мосту начинаются крики. Люди в ужасе разбегаются в разные стороны. Кто-то прыгает в воду, чтобы спастись, кто-то бежит дальше, надеясь укрыться в стенах города. Постовые пытаются дать отпор, но их оружие не может даже оцарапать толстую шкуру, и массивные лапы давят их, сокрушают своей массой, так, что на мостовой расплываются круглые красные пятна. В груди зудит сильнее, острее, и Ровер не выдерживает — ему хочется спрыгнуть, помчаться туда со всех ног. Спасти, уберечь, помочь. Крики людей в его ушах заглушают даже громогласный рёв монстра. — Что ты делаешь? — вдруг раздаётся позади, и тяжёлая рука опускается на плечо. Ровер узнает этот голос сразу. Он слышит его постоянно, днем, ночью, сто, тысячи, миллионы раз. Шань Хэн разворачивает его к себе, и он снова тонет в этих глазах. Они странные, разные, по-своему красивые, но его подкупает не это. Шрам всегда смотрит на него так, словно Ровер — самый дорогой для него человек. И дело не ограничивается только этим. Шань Хэн ходит за ним по пятам, всячески привлекает его внимание, выпрашивает в свою сторону хотя бы пару слов или случайный взгляд. И говорит-говорит-говорит без конца о чем-то смущающем, откровенном, интимно-личном. Его присутствие всеобъемлющее, удущающе-навязчивое, раздражающее. Это пугает и притягивает одновременно. Роверу нравится его поведение, взгляды, слова. Нравится, что другой человек может так в нем нуждаться. — Мы должны оставаться на своих местах, — напоминает Шань Хэн. Хотя Ровер и так это знает. У каждого члена Фрактицида есть назначенная позиция, которую покидать запрещено. Шрам постоянно нарушает правила ради него. — Я никуда не собирался уходить, — врёт Ровер, и врать Шань Хэну у него получается лучше, чем врать самому себе. Со стороны города доносится грохот. Ровер забывает про Шрама и смотрит туда. Вглядывается в поднявшееся от упавшего здания облако пыли и видит всполохи огня, высвобожденные силой резонатора. Коронный приём Чисии. В груди что-то болезненно сжимается. Он снова делает шаг к краю, даже вскидывает руку, чтобы спланировать вниз, но ничего не успевает — его тянут назад. Шань Хэн тащит его дальше и зажимает в углу чудом сохранившихся обломков стены. — Я не позволю тебе туда идти. Шань Хэн впервые не улыбается ему. Наоборот, его взгляд немного виноватый, слегка грустный, но решительный. Он не любит отказывать Роверу, не любит его сдерживать, но сейчас по-другому не получается: ещё немного — и он сбежит к своим старым друзьям, ввяжется в сражение и сорвёт тщательно выверенный план, который сам же и помогал осуществить. Шрам ненавидит эту его сострадательную сторону и в то же время до безумия обожает. Ровер, прижатый чужим телом, упирается спиной в грязный угол, и молчит. Он смотрит на город во все глаза, и Шань Хэн проклинает чёртову стену за то, что она такая низкая и открывает им хороший обзор. Хотя она практически скрывает их от посторонних глаз. До них доносятся далёкие звуки сражения и людские крики, и Ровер кривится так, словно ему самому больно. Он совсем не переносит чужую боль. Шань Хэн прижимается к нему сильнее, чувствует, как напряжённое тело сводит от желания ринуться вперёд, и наклоняется к чужому лицу. — Я помогу тебе отвлечься. — Он не сдерживается, и на его лице расползается улыбка, немного безумная, предвкущаюшая. Он уже думает о том, каким именно способом будет этого достигать. От Ровера пахнет смесью диких цветов, которые он так любит собирать. Шань Хэн ведёт носом от чужого уха к щеке, хочет поймать розовые губы, но Ровер отворачивает лицо в сторону, избегая прямого контакта. — Не лезь ко мне, — цедит он сквозь зубы. Но не вырывается. Только кладёт руку на грудь Шрама и немного толкает. Его усилий недостаточно, и Шрам просто не обращает на это внимание. Если бы Ровер всерьёз хотел вырваться, Шань Хэн бы уже корчился от боли на полу. Но этого не происходит, потому что Ровер ещё сам не знает, чего хочет. Никак не может решить. Шрам намерен ему помочь. Решив не давить дальше, Шань Хэн проводит губами по чужой щеке, обратно, к уху. Осторожно прихватывает зубами мочку и облизывает кругляшок черной серёжки. Металлический привкус сладостью разливается на его языке. Дыхание Ровера сбивается, и это — вишенка на сливочном десерте. Шрам опускается на шею, осторожно целует и смотрит на чужое лицо, следит за эмоциями. Ровер не отрывает взгляд от города. Битва в самом разгаре — вокруг монстра без конца мельтешат люди, маленькие, едва различимые точки. Резонаторы ведут неравный бой, и вечереющее небо освещают всполохи элементальных энергий. Из общей массы Шрам выцепляет клинки ветра Янь Янь. Ровер замечает их тоже. — Смотри на меня, — требует Шань Хэн и начинает медленно опускаться вниз. Его губы скользят по груди, обтянутой белой футболкой. Ровер резко переводит взгляд, следит за тем, как Шрам встает на колени. Его горячее дыхание согревает кожу даже через одежду. Шань Хэн устраивается удобней на твёрдом полу и тянется к широкому ремню. Задирает футболку вверх и, оголив живот, целует. Высовывает язык, проводит им вверх и чуть в сторону. У Ровера сводит внизу от этих ощущений, и подкашивающиеся ноги слабеют под коленками. Шрам следит за его лицом, его глаза ни на секунду не отрываются от помутневшего золота. Он слегка прихватывает кожу зубами и оставляет яркий след. Штаны мешаются все больше, и он тянет их вниз, но немного — чтобы Роверу не стало холодно. Пальцы вцепляются в бедра, обтянутые чёрными штанами. Шрам их мнет, сжимает-разжимает и представляет, каким бы выглядел Ровер без одежды. Но он рад и этой возможности касаться его так, как уже долгое время желал. Чужие ноги и талия сводят его с ума: Ровер будто специально одевается так, чтобы ещё больше подчеркнуть свою фигуру. Шрам сам удивляется собственной выдержке и тому, что продержался так долго. Чужие бедра на удивление мягкие, податливые, но в них чувствуется сила и скорость. Шань Хэн гладит их, опускается ещё ниже, целует. Обнимает колени Ровера так, словно ярый последователь наконец встретил своего бога. Лицо Ровера пылающе красное, приятное для глаз, и Шрам, любуясь им, трется щекой о ткань чёрных штанов. Что-то подсказывает ему — рано или поздно Ровер все равно окажется без них. В их случае это неизбежно. Атмосфера тяжёлая, тягучая. Шань Хэну кажется, что весь мир уже разрушен, лишь они одни остались тут вдвоём. Но иллюзию разбивает новый, особенно громкий грохот. Ровер снова разрывает их зрительный контакт и смотрит на город. Шраму не видно, что происходит. Ему и не хочется знать. Ему хочется развернуть Ровера к себе и заставить держать голову только прямо, чуть наклонив вперёд, чтобы они снова смотрели только друг на друга. Он желает, чтобы этот мир умер скорее. Внимание Ровера полностью переключается. Даже задранная одежда перестаёт его волновать. Он будто мысленно уже там, на поле битвы, и тело вот-вот последует за разумом. Шрам рывком встаёт и кидает раздраженный взгляд на город. Несколько зданий только что рухнуло на жителей. У жертв уже стоят медики, и среди них Шань Хэн замечает белого лебедя. Внутри внезапно закипает злость, и Шрам вжимает Ровера в стену. Самоконтроль стремительно тает, и на бледной шее расцветают разноцветные засосы. Ровер дышит тяжело, жадно, задыхаясь. Шань Хэн чувствует его шевеление, но не может понять, пытаются ли вырваться из его крепких объятий. А может, хотят прижаться сильнее. — Забудь обо всем, — шепчет ему Шрам, и у него это получается даже нежно. Ровер слушается. Его руки ложатся на крепкие плечи и сильно сжимают пальцами. Шрам не возражает, наоборот, наслаждается мелкими вспышками боли. Боль от Ровера для него то же, что и удовольствие. Шань Хэн оглаживает чужое тело, проводит руками по спине, пояснице. Он старается не торопиться, но долгожданная близость кружит голову и не даёт медлить. Он тревожится, что эта покорность в любой момент может измениться, и его снова оттолкнут, как всегда до этого отталкивали. Но Ровер позволяет ему приспустить штаны с бельём. В кармане, как нельзя кстати, лечебный бальзам. Шрам всегда носит его с собой, смутно на что-то надеясь, и эта призрачная надежда наконец окупается. Внутри Ровера горячо и узко. Вечер постепенно переходит в ночь, но все вокруг темно-яркое, освещаемое всполохами огня и красной луны. Шань Хэн подхватывает Ровера на руки, заставляет закинуть ноги на свою талию. Поза не самая удобная для первого раза, но сейчас совсем не до поисков мягкого ложа. Ровер вздрагивает от непривычных ощущений, натужно дышит и ещё больнее впивается пальцами в чужую спину. Шрам держит его на руках и хочет никогда не отпускать. Все вокруг рушится. Толпы монстров, тацэт отголосков, появляются будто из земли. Их крики разносятся над полями, предвещая Перерождение. Вспыхивает пожар. Ровер упирается спиной в стену для большей опоры. Его мысли путаются, превращаются в кисель из зыбких чувств и полузабытых воспоминаний. Внизу живота невыносимо горячо, и это пламя разгорается только сильнее с каждым движением Шань Хэна. Шрам выбирает чуть более быстрый темп. Его он меняет, подстраивает, так, чтобы Роверу было максимально приятно. Покрывает его лицо лёгкими поцелуями, целует шею и прижимает к себе изо всех сил, так, что им обоим становится больно. Ровер сжимает его шею и сжимается внутри, жмурится от болезненного удовольствия, тяжело сглатывает и, совсем иногда, позволяет тихим стонам срываться с губ. А ещё — поддаётся поцелуям в губы. Он не может ответить, только слегка приоткрывает рот, позволяя Шань Хэну делать все, что ему заблагорассудится Шрам почти чувствует свою победу. Он готовится ее смаковать, но Ровер вдруг снова отворачивается от него. Его возбуждение спадает. Он опять смотрит туда, на уже почти разрушенный город. На горящих обломках танцует маленькая белая фигурка, и ему кажется, будто в какой-то момент мисс Магистрат смотрит в их сторону, прямо на него. Интересно, смог бы он упасть ещё ниже в её глазах? Или падать дальше уже просто невозможно? Ровер чувствует себя предателем. Он должен был быть их спасителем, но стал палачом. Просто в Шань Хэне и его предложении было что-то такое, чему он просто не смог сказать «нет». Оно до сих пор есть, он до сих пор не может четко отказать. Жалеет ли он о чем-то? Пожалуй, да. Но не о том, что присоединился к Шраму. И даже не о том, что бросил город погибать. Скорее, он жалеет о том, что вообще несколько месяцев назад проснулся в этом мире. — Тебе больно? — спрашивает Шрам, замирая. Ровер вскидывает на него голову и только сейчас понимает, что все вокруг расплывается от застывших в глазах слез. — Немного… — признается он, и его голос предательски дрожит. Шань Хэн понимает, что эта боль не физическая. Душевная. Он нежно проводит по чужим ногам и прижимает Ровера к себе сильнее, заставляет спрятать лицо у себя на плече. Больше он не видит город, только руку Шрама. Больше он не чувствует запах гари, только терпкий одеколон. Больше он не ощущает ничего, только слепое, непреодолимое обожание Шань Хэна. Удовольствие, тихое, слабое, постепенно возвращается, и у него даже получается на секунду взглянуть на самого себя чужими влюбленными глазами. Они неразделимы до самого рассвета. С первыми лучами физическое удовольствие достигает своего пика, и Шрам наконец его отпускает. Они оба взмокшие, вспотевшие, уставшие, словно несколько ночей сражались в тяжёлой битве. Ноги Ровера подкашиваются, он не может стоять, поэтому Шрам берет его на руки. Шань Хэн закрывает собой то, что осталось от города. Он не хочет, чтобы Ровер видел, как монстры нападают на оставшихся людей и пытаются с ними слиться. Их устройства связи пищат одновременно, возвещая об удачно завершенной миссии. Старый мир разрушен. Наступает новый мир.