Большая проблема.

Карим и его ближайшие приспешники предпочли обратиться в бегство, словно правда думали, что могли укрыться от взора правосудия. Те же, кто остался, должны были устроить жестокую расправу выжившим, а затем, по всей видимости, вся вина должна была лечь на плечи некомпетентного архитектора. Ибо если его нет в живых, то и спрашивать не с кого, не так ли? С угрозой воинственных пустынников справились матры. И был организован целый рейд по спасению людей из-под завалов, а на плечи генерала Махаматры легло расследование того, как подобное вообще могло произойти в стенах Академии и как пропажа стольких людей осталась незамеченной. Остальная же ответственность легла на аль-Хайтама — вся бюрократическая бумажная волокита для общественности и меры по предотвращению подобных нарушений в будущем. Этот случай ярко продемонстрировал, что Академия была далека от идеала, ведь Пустыня — неотъемлемая часть Сумеру. Людям следовало быть более внимательными к своим близким — многие были бы живы, начни Академия расследование еще на том этапе, когда Карим приобрел земли и показал стремление развернуть строительство. В Сумеру была объявлена неделя траура. Улицы опустели, а на лицах жителей застыло выражение глубокой скорби. В эти тяжелые дни Малая Властительница Кусанали решила обратиться к своему народу. Она вышла на площадь перед домом Даэны, где собрались тысячи людей, объединенных общей болью. Она говорила о ценности жизни, о важности помнить тех, кто ушел, и о необходимости поддерживать друг друга в это тяжелое время. *** Кавех замотал свою руку в бинты и подвесил на шею с помощью косынки, делая вид, что просто ее сломал. Он не хотел, чтобы люди пока знали об увечье. Культя заживала, но он не мог браться за работу в таком виде — он считал, что ни один нормальный заказчик не доверил бы проект архитектору-инвалиду, вынужденному чертить одной рукой. Потому Кавех пока был занят тем, что разрабатывал себе протез. Но на пути вставала непреодолимая преграда — нехватка моры. Где взять средства на дорогостоящие материалы и услуги инженера-механика? Ведь требовался не простой протез, а сложнейший конструктор, способный полностью заменить функции утраченной конечности. Кавех, конечно, обладал навыками сборки механических устройств, взять даже мехрак, который он собрал самостоятельно и вживил в него определенный алгоритм. Но создание протеза конечности требует более сложных технологий, связанных с «дистанционным управлением» через мозговые импульсы, что выходит за рамки его компетенции в области механики. И цифры за такую работу переваливали за шестизначные, а у Кавеха не было ничего, что можно было бы продать. При мысли о таких астрономических расходах его охватывало отчаяние. А ведь Кавех и так был по уши в долгах. Но дело было даже не в них. Мысли о том, чтобы потратить такие баснословные суммы моры на себя, сводили с ума. Он читал душераздирающие отчеты о трагедии в пустыне, и волосы вставали дыбом от количества погибших, а раненых было вдвое больше. Ему просто повезло не попасть под обломки, в отличие от других рабочих, и эту мору Кавех мог бы пожертвовать им в помощь. Нет, Академия уже выделила средства, чтобы поддержать всех пострадавших и семьи погибших. Но Кавех отказался от своей доли в пользу того парня Нилама. Закатившему глаза аль-Хайтаму Кавех терпеливо, но пылко объяснил: — Нилам — единственный кормилец в семье. У него жена и четверо ребятишек. Именно ради них он рискнул и согласился на эту работу. А вот мысли о том, что он виноват в том, что допустил начало этой стройки и мог что-то предпринять, почти перестали тревожить его. Помогла одна сказанная Аль-Хайтамом фраза: «Единственное, что ты мог сделать — это умереть, Кавех. Но вряд ли это привело бы к положительному исходу. Скорее всего, преступник просто нашел бы другую жертву». Было сложно, но жизнь продолжалась. *** А вот уж поистине проклятие — этот токсикоз! Кавех чувствовал себя жалким беспомощным существом, окруженным со всех сторон отвратительными запахами, которые вызывали у него приступы тошноты. Его некогда здоровый аппетит сузился до убогого набора зелени и сельдерея — лишь бы не стошнило снова, как последнего неудачника. В прошлом, когда токсикоз одолевал его, специальный препарат от Тигнари помогал справиться с этим недугом. Но на этот раз все симптомы усилились многократно, будто издеваясь над его жалким состоянием. Тигнари объяснил, что организм Кавеха пережил колоссальный стресс во время плена. Те ужасные условия, в которых его держали, никоим образом не способствовали здоровому развитию ребенка внутри. Поэтому теперь его тело пыталось наверстать упущенное, — оттого Кавеху и было так скверно. — Архонты! — он прижался лицом к столу, и если бы он мог, растекся бы лужей. — Лучше бы я сгинул под завалами этого адского проекта безумца Карима… Аль-Хайтам внимательно оглядел его: — Токсикоз — обычное явление в твоем положении, хотя твои страдания и кажутся мне чрезмерными. — Обычное?! — Кавех вспыхнул, но головы не поднял. — Хочешь поменяться местами? Тогда узнаешь, каково это — когда кишки выворачивает наизнанку! — Нет уж, уволь, — фыркнул временный Великий Мудрец. — Не думаю, что я когда-нибудь опущусь до того, чтобы хлестать неизвестные зелья. — Да помолчи ты хоть минуту со своими нравоучениями… — простонал Кавех и подтянул здоровую руку на стол, укладываясь уже на сгиб локтя. — Но с самого утра именно я вынужден слушать жалобы о твоем желудке. Несмотря на недовольство, Кавех вел себя довольно вяло, и не выплескивал энергию направо и налево, что говорило о том, что ему и вправду плохо. — Да потому что вы, мужики, совсем охренели… для вас все просто — сунул-вынул, а нам потом мучиться… Он проследил, как аль-Хайтам собрал посуду и отнес ее в мойку. — Позволь напомнить, что ты тоже мужчина, и тоже бываешь в активной роли, — сказал тот, включая кран. — А твое нынешнее состояние — исключительно результат твоей глупости. Было приятно наблюдать, как аль-Хайтам делает домашние дела. Хоть тот и не произносил ни слова, его действия красноречиво говорили о том, что ограниченная мобильность Кавеха его действительно беспокоит. Да, возможно, его старания были продиктованы тем, что Тигнари буквально свихнулся от беспокойства за Кавеха, но это уже не имело значения. Главное, что в душе аль-Хайтама теплилась забота, и Кавех был счастлив лицезреть эту редкую сторону его характера. — А может это было неизбежно, — продолжая разговор, пробормотал архитектор. — Знаешь, Хайтам, что такое предопределение? Аль-Хатам ответил сразу, но без прежней резкости: — Не стоит перекладывать ответственность за свои действия на высшие силы. — Может статься, я бы выпил другое зачарованное питье, — проигнорировал его Кавех, — или съел бы какой-нибудь волшебный плод. А может, на меня снизошло бы благословение от самих богов, и я просто забеременел бы чудесным образом. Кто знает? Аль-Хайтам закончил мыть посуду и медленно вытер руки. — Хм, в таком случае, — он обернулся, не скрывая добродушную усмешку на своем лице, — ты, должно быть, рассчитываешь, что младенец будет сам о себе заботиться по велению судьбы? Кавех выпрямился, его брови сошлись на переносице в рассерженной гримасе. Но аль-Хайтам не дал ему вставить ни слова: — Забудь эти сказки о предопределении, Кавех, и готовься к реальности — бессонным ночам, пеленкам и огромным тратам. Кавех уже приготовился в очередной раз озвучить свою коронную фразу об отсутствии романтической жилки в теле аль-Хайтама. Но сегодня что-то пошло не так — аль-Хайтам неожиданно приблизился и положил руку ему на плечо. Голос, как правило, изрекающий лишь сухие факты, вдруг обрел такие теплые нотки, что мог бы растопить даже ледники Снежной: — Мне пора на работу. Постарайся не устроить беспорядок, и не лезь за тяжестями одной рукой, пока меня нет. Затем он наклонился и запечатлел целомудренный поцелуй на лбу. Кавех ошарашенно моргал, когда его любовник уже исчез с кухни, оставив после себя лишь незакрытый до конца кран. Так значит, аль-Хайтаму нужно было увидеть архитектора на волоске от смерти, прежде чем в его каменном сердце пробудилась хоть капля нежности? Как это романтично — отдать руку, чтобы получить крохи его заботы. «Интересно, а если я лишусь второй руки, то он, может быть, даже широко улыбнется мне однажды? Или это я слишком многого прошу?» — саркастично подумал архитектор, но при этом на его лице блуждала глупая улыбка. И даже изжога почти прошла. *** Сегодня аль-Хайтам, как и каждый будний день в последнее время, задержался в Академии до позднего вечера, и он ощущал себя, без малого погруженным в трясину. Обязанности великого мудреца и так были не из легких, так еще и инцидент в пустыне спровоцировал лавину дополнительной работы. Помимо стандартных протокольных процедур, теперь все дела подвергались более тщательному скрупулезному анализу и перекрестной верификации. От бесконечного потока унылых официальных бумаг и формуляров, требующих заполнения, у него уже рябило в глазах, и голова шла кругом. Аль-Хайтам твердо решил, что с него хватит. Дав себе слово поговорить с Нахидой и сложить с себя эти изматывающие обязанности, чтобы вернуть в свою жизнь покой и стабильность, он бросил последний утомленный взгляд на громоздкую гору бумаг, захламившую его стол, и, резко отвернувшись, решительно зашагал прочь. Усталость навалилась такой тяжестью, что даже читать расхотелось, не то что погружаться в увлекательные исследования. Этот тревожный звоночек окончательно убедил его — пора остановиться, иначе он рискует окончательно измотаться и превратиться в одного из этих вечно уставших, ничего не успевающих разгильдяев. Ученый вышел в прохладную ночь, чувствуя, как тяжелое бремя обязанностей наконец спадает с его натруженных плеч. Оставалось лишь добраться до дома и погрузиться в уютную атмосферу, чтобы перезагрузить свой измученный разум. Он молился, чтобы Кавех спал, ведь он не был настроен ни на разговоры, ни на интимную близость. Хотя последняя была в дефиците уже давно… Кажется, их последний раз был утром того дня, когда они поссорились, а на следующий день Кавеха похитили. Нет, аль-Хайтам любил секс, но не считал нужным принуждать партнера, который все еще переживал дискомфорт из-за своего увечья, а токсикоз только усугублял ситуацию. И аль-Хайтам надеялся, что проснется сексуальная энергия Кавеха решит не раньше, чем завтра. Родной дом встретил тишиной и полоской света, выбивающейся из-под двери в кухню. Не спит. Ну конечно. Аль-Хайтам мог бы просто пройти мимо, сделать свои дела и пойти спать, ведь Кавех не маленький ребенок, за свои действия отвечает сам, но внутри раздался ворчливый голос Стража леса Авидья: «Послушай, ты хоть осознаешь, через какой ад прошел этот парень? Его похитили, издевались, морили голодом, а для пущего счастья еще и руку отрезали. При этом он все это время переживал гормональные изменения. Если не хочешь, чтобы он превратился в нервного замкнутого социопата, прошу, найди с себе хоть каплю сочувствия и поддержи его в это нелегкое время». Потому, найдя эту самую каплю под слоем рациональных отговорок, аль-Хайтам прошел на кухню, и лицезрел Кавеха, сидящего на табуретке возле окна с чашкой чая. Весь его вид буквально кричал о том, что его надо пожалеть. — Опять хандришь из-за своей руки? — осторожно спросил аль-Хайтам. Кавех, не глядя на него, поджал губы и спрятал нос в чашке с чаем. Он что-то пробурчал, но чай заглушил его жалобу. Аль-Хайтам продолжил, стараясь вложить в голос больше уверенности: — Вспомни Клори Ишара — одного из величайших физиков. Несмотря на тяжелую форму дрожательного паралича, приковавшую его к инвалидному креслу, он продолжал исследовать тайны Вселенной и писать научные труды. — Да при чем тут это, — огрызнулся Кавех, будто этот человек, о котором говорил партнер, лично ему сделал что-то плохое. — Тогда объясни словами, что тебя гнетет, вместо того чтобы хмуриться на меня, Кавех. Я не могу постоянно гадать о причинах твоего меланхоличного вида. Кавех вспыхнул, его глаза загорелись. Он с силой поставил кружку на подоконник, и вскочил, со скрипом отодвинув табурет. — Да дело в тебе и твоих словах! — воскликнул он. — Ты когда сказал об особенностях моего характера, имел в виду то, что мои гены плохие, да?! Ты, человек, который даже улыбаться толком не умеет! Да я дам нашему ребенку самые лучшие качества из нас двоих! Аль-Хайтам вздохнул и скрестил руки на груди. — Я понимаю, что сейчас тебе сложно контролировать эмоции, — терпеливо начал он. — Но давай разберем ситуацию. Я говорил об особенностях характера, не более. Ты сам додумал остальное. — Не уходи от темы! — Кавех неожиданно стукнул кулаком по стене. Аль-Хайтам поморщился — эти вспышки эмоций словно неконтролируемая энергия. — Кавех… ну хорошо, давай поговорим о генах, раз тебя это беспокоит, — продолжил он тем же тоном. — Даже если бы я хотел обсудить эту тему, я бы выразился иначе — «твои гены далеки от совершенства». И то лишь потому, что никто из людей не совершенен по определению. Кавех надулся, ссутулившись и демонстративно отвернув голову в сторону окна. — А как же ты, например, — язвительно бросил он. Аль-Хайтам устало потер переносицу, ощущая, как тяжелые веки склеиваются от усталости, а разум жаждет умчаться прочь от реальности. Да и споры с Кавехом всегда отнимали много сил. — Послушай, я ценю твою страстность, но мы оба знаем, что совершенства не существует, — проговорил он через некоторое время, когда удалось побороть сонливость. — Я лишь вижу вещи реалистично, не приукрашивая. Кавех только фыркнул. Он стоял, крепко обхватив правой ладонью локоть поврежденной руки, и смотрел в сторону с надутым видом ребенка, которому отказали в лакомстве. Аль-Хайтам тихо вздохнул. Порой Кавех вел себя так инфантильно, словно искал любой повод для капризов, лишь бы привлечь внимание. Но учитывая все пережитое им и его нынешнее состояние, стоило быть с ним действительно мягче. — Наш ребенок, — произнес аль-Хайтам медленно, как бы смакуя это словосочетание на языке, — несомненно унаследует лучшие качества нас обоих. Мою рассудительность и ясный ум, а от тебя — твое большое сердце, искренность и способность видеть красоту в простых вещах. Кавех открыл было рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле, когда до него дошел смысл того, что сказал ему собеседник. Они встретились взглядами. Повисло молчание. Аль-Хайтам медленно облизнул губы, и Кавех завороженно проследил это чувственное движение. Но момент был нарушен, когда аль-Хайтам прикрыл рот ладонью, пытаясь сдержать зевок. — Я пойду спать, — хрипло произнес он. — И тебе советую последовать моему примеру. Кавех неожиданно покладисто кивнул. Потом временный Великий Мудрец, слегка заторможенный, принял душ, а его голова была совершенно пуста. Когда он вошел в комнату, Кавех уже лежал на кровати, закутанный в одеяло, как в кокон. Что было дальше, аль-Хайтам не помнил, потому что стоило телу упасть на матрас, а голове коснуться подушки, как он провалился в глубокий сон, не в силах больше бороться с усталостью. *** Следующим утром Кавех проснулся рано. Он осторожно выбрался из постели, стараясь не потревожить сон возлюбленного. Но сонный аль-Хайтам тоже зашевелился, моргая и протирая глаза. — Доброе утро, — хрипло произнес Кавех. Аль-Хайтам кивнул в ответ и прикрыл глаза, будто собирался и дальше спать. Это было в его духе — спать до полудня, но все же он не мог оставить гору незаконченных дел, пусть ему и было все равно, кто что скажет, если он не придет. Сначала надо официально отказаться от должности. Завтрак, как и обычно в последнее время, готовил аль-Хайтам, а Кавеху доверялось лишь сварить кофе — с одной рукой он уже неплохо справлялся, пока культя по-прежнему болталась на перевязи. — Хочу сегодня прогуляться до Большого Базара, — щебетал Кавех, когда они сели за стол. Его здоровая рука тем временем бездумно мешала сахар в кофейной чашке, отбивая ритм. Аль-Хайтам, полностью увлеченный поеданием омлета, лишь промычал что-то невнятное в ответ. — Слышал, ребята из труппы Зубаира воздвигли мемориал погибшим? Хочу возложить цветы, да и просто пообщаться с народом, может, кого из знакомых повидаю, — не умолкал Кавех. Аль-Хайтам лишь вздыхал, слегка раздраженный этим непрекращающимся потоком слов с самого утра. Но все же он не мог не признать, что энергия и жизнерадостность Кавеха были лучше чем его нахмуренные брови и надутые губы. И то, что архитектор без капризов ел — хороший знак. — Вот, слушай, я наконец-то чувствую себя более-менее сносно, хоть и не отлично, но уже хорошо, что меня не тошнит, но кто его знает, может, запахи с базара всё испортят, как всегда. Хотя, если честно, я до сих пор сомневаюсь, стоит ли мне вообще высовываться на люди… Небось все будут пялиться и перешёптываться. Но, с другой стороны, сидеть взаперти тоже не вариант. Эх, жизнь — сущий ад, никакого просвета…! В ответ на это аль-Хайтам устало покачал седовласой головой и поднялся из-за стола, давая понять, что не расположен к долгим беседам. Кавех проглотил это, потому что прекрасно знал, что его возлюбленный не любит свою новую должность — эти новые обязанности нарушали привычный размеренный уклад жизни ученого. Это было так непохоже на аль-Хайтама — засиживаться допоздна на работе и вставать чуть свет, чтобы успеть на утренний совет. Архитектор даже с грустью отметил, что его обычно остроумный ученый выглядел сегодня измученным, под его глазами залегли тени, а на лице не было и следа язвительной усмешки. После завтрака, Кавех принялся собираться в дорогу. Но тут он с нервным раздражением обнаружил, что с одной рукой ему никак не удается толком одеться. Ладно дома он просто накидывал свободные штаны и рубаху, а сейчас он никак не мог нацепить тяжелые золотые украшения, путаясь пальцами здоровой руки в цепочках, а когда пытался завязать шелковые ленты на рубашке, они норовили выскользнуть из ладони, отчего Кавех ругался сквозь зубы. Аль-Хайтам стоял в дверях комнаты и с досадой наблюдал за его тщетными попытками самостоятельно управиться с одеждой. Наконец, утомленный этим зрелищем, он в два широких шага оказался рядом и довольно резко — что вышло случайно — взял трясущегося Кавеха за плечо. — Оставь, давай я, — проронил он, встретившись с полным удивления взглядом. Не дожидаясь ответа, аль-Хайтам ловко завязал ленты, скользнув глазами по слишком откровенному вырезу на рубашке. Кавех затаил дыхание, чувствуя, как по коже бегут мурашки от этого изучающего, почти осязаемого взгляда. Аль-Хайтам прижался ненадолго, накидывая на него кушак, не позволяющий полам рубашки болтаться, а потом скользнул рукой по все еще обнаженному бедру, заставив вздрогнуть. Завязав последний узел, ученый вдруг притянул раскрасневшегося Кавеха за запястье к себе вплотную. Тот сдавленно охнул и попытался вырваться, упираясь захваченной рукой, смущенный внезапной сменой обстановки — они давно не были так близки, и вообще, что это нашло на аль-Хайтама? Тот же слегка нахмурился, а потом отвел руку Кавеха в сторону и другой властно прижал его к себе за талию. И впился в губы жадным, почти болезненным поцелуем, притискивая его тело к своему с такой силой, будто желал впаять их воедино навечно. Было немного больно, потому Кавех попытался высвободиться, захныкав протестующе, словно раненый котенок — что это такое? А потом, это переросло в яростную схватку — Кавех, взбудораженный, перехватил инициативу, вталкивая свой язык в рот аль-Хайтама, их зубы столкнулись в борьбе за главенство. Они сражались языками, кусая, толкаясь, пытаясь одолеть и подчинить друг друга. Раздражение смешалось с диким, неутолимым вожделением. Оторвавшись на миг, аль-Хайтам прошептал на ухо Кавеху хриплым, низким голосом: — Знаешь, Кавех, — сделал движение бедрами, притираясь к чужому возбуждению сильнее, — штаны теперь можно и не надевать. Кавех снова пихнул его, но уже больше из вредности, чем из желания оттолкнуть. — Кажется, кто-то пару минут назад был не в духе даже для того, чтобы слово сказать, — фыркнул он. И сам вцепился пальцами в плечо аль-Хайтама, притягивая ближе. Их тела снова соприкоснулись. Кавех провел языком по чужой шее, ощущая солоноватый привкус пота, и, черт возьми, этот сухарь вздрогнул под его языком, и чтобы продолжить это ощущение, скользнул рукой по груди под полы аль-хайтамовского халата. С одной рукой было сложно, культя при этом свободно болталась, потому архитектор притиснул аль-Хайтама к кровати, и тот довольно покорно лег. Кавех неуклюже забрался сверху и снова жадно припал к его губам, с упоением ловя его язык. — Думаешь, сегодня ты ведущий? — выдохнул аль-Хайтам, дразняще обводя пальцами круги на бедре Кавеха. Кавех фыркнул, оттолкнул его руку и грубовато развел коленями его бедра. Аль-Хайтам позволял ему делать все это, и Кавех будто снова чувствовал себя полноценным и живым, и он очень старался делать все правильно даже одной рукой. — Кажется, тебе надо на работу, — сорвалось с его губ сквозь сбившееся дыхание. Аль-Хайтам запустил пальцы в шелковистые пряди волос Кавеха. — Ты ведь знаешь… как меня заводит, когда ты такой напористый, — прошептал он. Кавех судорожно втянул воздух через зубы, сильно впиваясь ногтями правой руки в крепкое бедро аль-Хайтама, — так на него подействовали эти слова. Глаза напротив чуть распахнулись, а зрачки сузились до состояния точки, и Кавех вдруг замер. Он взглянул на быстро краснеющие следы на бледном бедре любовника, и решимость начала стремительно улетучиваться. Слишком много времени прошло с последней близости — казалось любое неосторожное действие может все разрушить. — Прости, я… я просто безумно скучал, — произнес Кавех куда мягче, с нежностью касаясь щеки аль-Хайтама. — Не хочу причинять тебе боль… Тот самодовольно улыбнулся, но ничего не сказал, зато опрокинул слишком разнервничавшегося и оттого зазевавшегося Кавеха на постель, нависая над ним. — Эй! — сорвалось возмущенное с припухших губ. — Не думаешь же ты, что я смогу быть в принимающей роли, когда мне еще весь день работать? Тем более я изголодался по твоей узкой заднице, — с напускной строгостью промурлыкал аль-Хайтам, наклоняясь ниже и коснувшись губами яремной вены любовника. Тот вздрогнул от прикосновения и от слов. Оказывается, он отвык, что сдержанный на эмоции аль-Хайтам в постели становился совсем другим — страстным и дерзким. Потому он расслабился, позволяя делать с собой все, что угодно. Но когда пальцы аль-Хайтама скользнули к перевязанной культе, едва касаясь и поглаживая сквозь бинты, его словно молнией пронзило. Кожа вспыхнула, будто её опалило раскаленным солнцем пустыни, воспоминания тронули кожу фантомной болью утраченных пальцев. Багровые всполохи крови, обнажённая ядовито-белая кость… Он резко дернулся, двинув любовнику локтем в грудь, а потом поджал ноги к животу и отвернулся, пытаясь закрыть свою травму. — Пожалуйста, не надо… — прошептал Кавех, его голос дрогнул от стыда и боли. Аль-Хайтам замер, тяжело дыша. Если бы он был более чутким любовником, он бы произнес нечто вроде «Ты прекрасен, каждый дюйм твоего тела бесценен». Но вместо этого он просто притянул Кавеха к себе, обнимая крепко, стараясь больше не касаться травмы. Прижавшись лбом к его виску, он невесомо поцеловал уголок глаза и скулу, легонько, слегка касаясь губами. В этих прикосновениях была неожиданная бережность. Но и это не принесло результата — Кавех упрямо вывернул из объятий и пополз в сторону, желая встать и уйти. Аль-Хайтам успел поймать его за плечо, и в голосе его прозвучала едва заметная досада — скорее на себя самого, нежели на Кавеха: — Ты прекрасно знаешь о моем влечении к тебе, Кавех. Твое увечье ничего не меняет. Кавех опустил взгляд, беспомощно замерев. — Ты сначала возбудил меня, а теперь собираешься сбежать? — аль-Хайтам чуть сильнее сжал его плечо. — Это в высшей степени нелогично и несправедливо с твоей стороны. -Прости, я… - Кавех запнулся. Как бы не были свежи воспоминания о Кариме и его жестокости, после возвращения домой Кавех постоянно отчаянно жаждал близости с аль-Хайтамом, желал его поцелуев, его объятий. Он столько об этом грезил, и вот сейчас просто берет и отталкивает? Под пристальным взглядом любимого архитектор глубоко вздохнул, собираясь с духом. Затем подался вперед, уткнувшись лбом в плечо аль-Хайтама, и зажмурился, сдерживая непрошеные слезы. Ох, как же внутренняя борьба терзала его душу. — Я так хочу тебя, аль-Хайтам, все это время хотел... прости, что держался отстраненно, — прошептал он дрожащим голосом. — Пожалуйста, не останавливайся. Аль-Хайтам провел рукой по его взмокшей спине — парадную шелковую рубашку Кавеха они так и не сняли. — Я знаю, как отзывчиво твое тело на мои прикосновения, — произнес он, склоняясь так близко, что их дыхание смешивалось. — Я слишком хорошо изучил тебя, чтобы причинить боль неосторожностью. Он нежно коснулся щеки Кавеха, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Доверься мне. Я сделаю лишь то, что доставит удовольствие нам обоим. В его непривычно мягком голосе звучала уверенность человека, знающего цену своим словам. От аль-Хайтама исходила удивительно спокойная сила, и Кавех почувствовал, как отступает напряжение. Рядом с любимым седовласым ученым — как бы странно это ни казалось другим — он мог наконец расслабиться, отпустить свои страхи и ощутить себя в полной безопасности. *** Аль-Хайтам сосредоточенно разделил пряди волос Кавеха на секции, словно готовился к сложному эксперименту. Затем, прищурив глаз, он принялся тщательно расчесывать каждую прядь, устраняя малейшие узелки и наэлектризованность. — Эй, полегче! — возмутился Кавех, когда гребень слишком сильно дернул его за волосы. — Ты так усердствуешь, будто хочешь вытянуть мне все волосы по одному! — Потерпи ради науки, — безапелляционно отрезал аль-Хайтам. — Идеальный результат требует идеальной подготовки. Он продолжил свою работу, время от времени отвлекаясь, чтобы сделать пометки в маленьком блокноте. — Что ты там пишешь? — не утерпел Кавех, выгибая шею, чтобы подсмотреть. — Записи о структуре и свойствах твоих волос, — серьезно ответил аль-Хайтам. — Длина, толщина, степень завитка, блеск, сила натяжения при расчесывании… Все эти данные пригодятся мне в дальнейшем, когда я буду вновь работать с твоей неопрятной шевелюрой. — Вот уж не думал, что ты отнесешься к этому так серьезно! — прыснул со смеху Кавех. — Ты удивителен, если поверил в эту чушь. Это всего лишь ежедневник. — Эй! А с каких пор ты ежедневники ведешь? Неужели твоя гениальная голова не в состоянии больше удержать всю информацию? Аль-Хайтам лишь молча продолжил плести. Его ловкие пальцы так и порхали, сплетая пряди в замысловатый узор. Кавех был удивлен, что аль-Хайтам не выдрал ему все волосы при первой же попытке провести гребнем. — Ты так придирчиво относишься к моим волосам, словно они должны быть идеальными, как твоя собственная укладка. Уж не собираешься ли ты заплести мне косы по последней сумерской моде? Аль-Хайтам бросил на него взгляд: — Твоя дерзость неуместна. Я просто стараюсь сделать все наилучшим образом. К тому же, моя прическа — дело практичности, а не следование модным веяниям. — Ах да, конечно, — Кавех усмехнулся. — Твоя идеальная укладка — плод кропотливых научных изысканий. Прости, что усомнился в строгости твоего подхода! Аль-Хайтам хмыкнул: — Зря ты так паясничаешь, когда твои волосы в моих руках. Они помолчали некоторое время. — Ого, да ты настоящий мастер! - присвистнул Кавех, когда аль-Хайтам закончил первую косу. И не удержался: — Может, тебе бросить науку и открыть цирюльню для студентов? Аль-Хайтам не посчитал нужным отвечать. И вдруг дернул блондинистую прядь слишком сильно — случайно или нет, кто знает? Но Кавех аж взвизгнул, все понял, и больше не болтал. Некоторое время он просто наслаждался чужими стараниями, сидел с блаженной улыбкой на лице и прикрытыми глазами. Но внезапно его глаза распахнулись, брови взметнулись вверх, а на лице отразилось крайнее беспокойство: — Аль-Хайтам! Да ты же опоздал на свою чертовски важную работу! Когда ты был всего лишь секретарем, твое наглое поведение, может, и спускали с рук. Но теперь ты — Великий Мудрец! Неужели не боишься, что тебя со скандалом сметут с этого высокого поста?! Великий Мудрец не торопился отвечать, лениво перебирая пряди волос Кавеха. — Я стремлюсь именно к этому, — изрек он наконец. — Но с таким подходом тебя даже секретарем обратно не возьмут… — осмелился он вымолвить. — Если осмелятся не взять, будут вечно оплакивать свою неисчислимую потерю, — отрезал аль-Хайтам, и на том разговор был закончен. *** Проводив аль-Хайтама на работу, Кавех сам отправился на Большой Базар. Он хотел лично посетить мемориал в память о погибших на стройке Карима и возложить цветы. Кавех бродил между рядами лавок, любуясь разноцветными тканями, блестящими металлическими изделиями и пряностями, источающими манящие запахи. Вдруг его взгляд привлекла знакомая фигура — это была Нилу. Она стояла перед мемориалом и будто не решалась опустить букет. Кавех замедлил шаг, наблюдая за ней издалека и размышляя, стоит ли подойти и поприветствовать ее. Танцовщица словно почувствовала его взгляд и обернулась. — Кавех! Я и не думала, что встречу тебя здесь, — воскликнула девушка, ее лицо озарилось улыбкой. —Нилу, ты прекрасна, как всегда, — сказал Кавех, подошел и обнял ее одной рукой. — Рад тебя видеть. Нилу слегка покраснела от комплимента. — Спасибо, стараюсь не терять форму. А ты как? Я слышала… ты тоже пострадал на той стройке. Кавех кивнул и невольно коснулся скрытой косынкой культи. Воспоминания о том дне снова нахлынули на него. Крики, пыль, обвалившаяся балка… — Да, но мне повезло, я всего лишь сломал руку, — сказал он сдавленным голосом. — Сейчас хотел тоже возложить цветы. Это было… неимоверно страшно. Эта трагедия — урок на всю оставшуюся жизнь. Кавех преклонил колени перед мемориалом. Бережно он стал укладывать цветы у подножия памятника, мысленно прося прощения у каждого погибшего. Нилу встала рядом и повторила его действия. «Я построю еще много зданий, но ни одно из них не будет возведено ценой человеческих жизней. Покойтесь с миром, невинные жертвы моей ошибки. Я сделаю всё, чтобы подобного больше никогда не повторилось», — пронеслось в голове Кавеха. Лицо Нилу омрачилось, ее светло-зеленые, почти прозрачные глаза блестели от слез. Она наверняка знала некоторых из этих людей, многие из них были жителями Сумеру. — Это была такая трагедия… но эти цветы… эти яркие живые лепестки как символ того, что жизнь продолжается вопреки всему, — проговорила она, хоть ее голос и дрожал. Она встала и вдруг взяла Кавеха за плечо. — Ты же знаешь, я всегда готова выслушать тебя. Может, потом сходим в кафе Пуспа? Я угощаю. Будет время поболтать по-старому. — Да… спасибо, Нилу, — едва выговорил Кавех, и сам не сумел сдержать слез. — На Большом Базаре сегодня было особенно людно. Кавех и Нилу старались идти так, чтобы никого не задевать, но вдруг, несколько местных ребятишек выскочили из-за угла и врезались прямо в архитектора. Тот потерял равновесие и рухнул наземь, болезненно ойкнув. В этот момент повязка соскользнула, обнажая перебинтованную культю вместо левой руки. — Ох, простите! — Дети, вы не знаете, что здесь нельзя бегать?! Кавех почувствовал, как по спине пробежал холодок, когда взгляды прохожих одни за другим остановились на его увечье. Некоторые смотрели с жалостью, другие — с изумлением, большинство же старалось поскорее отвести глаза, проходя мимо с каменными лицами. Нилу смотрела на него широко распахнутыми глазами, прижимая кулачок к груди, будто сдерживая крик ужаса. Кавех встал и торопливо пытался снова замотать культю обратно. В этот напряженный момент чья-то маленькая ручонка потянула его за рукав. Кавех резко обернулся, ожидая увидеть очередной липкий взгляд, но вместо этого наткнулся на одного из тех самых ребятишек, что сбили его с ног. Мальчишка смотрел на него нахмурившись, а в его глазах читалось любопытство, смешанное с опаской. — Дяденька, с вами все хорошо? Мы правда не хотели вас обидеть, — произнес он робко, словно боясь спугнуть. Теперь все внутри Кавеха болезненно сжалось от неожиданной детской искренности в этом море отчуждения. Он кивнул мальчику, изо всех сил стараясь не выдать своих истинных эмоций. Но ребенок, казалось, прочитал его как открытую книгу. — Не переживайте из-за руки так, дяденька. Мой папа тоже вернулся без ноги с одного задания, но он все равно самый сильный и смелый! — произнес мальчик с наивной убежденностью. Нилу наконец очнулась от оцепенения. Она бросила быстрый взгляд по сторонам, заметив множество взглядов, устремленных на них. Не раздумывая ни секунды, она шагнула вперед и взяла Кавеха за здоровую руку. Ее хватка была твердой, но в то же время нежной. Нилу заставила себя выдавить дружелюбную улыбку, обращаясь к мальчику: — Спасибо тебе, малыш, за добрые слова. Но нам пора идти. Она не дала мальчику возможности ответить, мягко потянув Кавеха за собой. Нилу шла быстрым шагом, увлекая его все дальше и дальше от толпы прохожих. Она не оглядывалась и не задавала никаких вопросов, лишь крепче сжимала руку Кавеха, будто опасаясь, что он может исчезнуть. Нилу вела их по узким переулкам, пока они не оказались в более тихом и безлюдном месте. Лишь тогда она остановилась, тяжело дыша. Не говоря ни слова, девушка обняла Кавеха, прижимаясь лбом к его плечу. Ее тело слегка дрожало, выдавая глубокое потрясение от только что произошедшего. Через минуту она немного отстранилась и посмотрела на архитектора влажными от волнения глазами. Она не задавала никаких вопросов, понимая, что сейчас не время и не место для этого. Вместо этого Нилу мягко заговорила: — Давай все же отправимся в кафе Пуспа, как мы и планировали. Там мы сможем перевести дух и выпить по чашечке ароматного кофе. Кавех кивнул, безмерно благодарный девушке за ее деликатность и понимание. Он был тронут тем, как она защитила его, не задавая лишних вопросов. Кавех сжал ее руку в знак признательности. — Спасибо тебе, — произнес он едва слышно, но с огромной теплотой в голосе. — Знаешь, а ты права, кофе — это именно то, что нам сейчас нужно.