Частицы

«Круговая порука мажет как копоть Я беру чью-то руку, а чувствую локоть»

      Сергей Нечаев считал себя стабильным человеком, волевым, можно сказать, даже устойчивым ко всякого рода манипуляциям. Так он думал и до «Челомея», и после. Хотел думать, то есть. Мечтал, чтобы выродок Петров не смог пробраться в его подкорку, не смог оставить там свой гнойный след. Харитон, а по-другому Сергей к этой перчатке больше никак обращаться не мог, лежал на прикроватной тумбе, и с помощью металлических усиков осматривал комнату. Сергей привел ее в ужасный беспорядок, будучи в продолжительном отпуске после злополучного задания, и этот отпуск проходил совсем уж как-то не так, как можно было предположить. Вместо санатория тух в собственной банке.       — Неужели вам приятно вот так вот жить? — Сергей, сидящий около открытого окна на кривой табуретке и куривший «Беломор», неожиданно обернулся в сторону Харитона и нахмурился.       — Нормально я живу. Вам-бы жаловаться, господин ученый, — он сказал это с жестким сарказмом, — Вам ни есть, ни спать, ни нюхать ничего здесь не надо.       — А что, здесь еще и плохо пахнет? — механизированный голос прозвучал удивленно, и Сергей одернул себя за в очередной раз глупо оброненные слова, — Я, конечно, не хочу лезть в вашу жизнь, но…       — Но ты лезешь, — отрезал Сергей и вновь обернулся к окну, демонстрируя нежелание дальше спорить с глупой перчаткой, и Харитон больше ничего не сказал.       За окном серое московское небо заволокло густыми тучами, мрачными и тяжелыми. Должно быть, будет гроза, Сергей как на зло забыл послушать по радио прогноз погоды. Он сидел на табуретке в черной футболке и светлых шортах, несмотря на холодные десять градусов за окном, но переодеваться ему как-то ленилось. Харитон на холод пожаловаться не мог, а поэтому можно было и дальше сидеть, не боясь за обветренные мышцы шеи. Все равно пока работы нет, а это значило — полно и безоговорочно положенный на свое здоровье болт.       — Харитон, а какая сегодня вечером погода будет?       — Ну это уже даже не смешно, Сергей. Я не ваш персональный метеоролог. Да и к тому же, неужели вы решили наконец выбраться из своей берлоги? Никогда не поверю, — Харитон будто бы специально его злил, при этом говорил все также учтиво, как и всегда, интеллигент ведь.       — Петров приятнее собеседник, чем ты, — сказал это только из-за злобы, хотя знал, что Харитону с высокой колокольни на то, что думал о нем Сергей.       — А при чем здесь он? — будто бы подметил для себя Харитон, и повернул металлическое усики в сторону Сергея, делая вид, что смотрит.       Много при чем, только Сергей молчал. Смотрел на приближающуюся грозу, следил за тем, как люди спешили вернуться домой до наступления дождя. Московские новостройки, которые граждане быстро прозвали не иначе как «хрущевки», плотным рядком расстилались перед взором Сергея словно длинная цепь механической змеи, и Сергею неожиданно захотелось и впрямь прогуляться. Не потому, что ему уж так сильно нравился их внешний вид, а потому, что осточертело видеть хрущевку только изнутри.       Из более или менее свежей одежды, которая подошла бы к погоде снаружи, у Сергея остались только чуть-чуть замызганные брюки и в одном месте мятая рубашка. Пойдет. Харитон только молча наблюдал, хотя мог и притвориться, что не смотрит. Осуждал за выбор одежды, но что-то Сергею подсказывало, что сам он при жизни главным модником уж точно не считался. Иногда Сергей думал, что Харитон просто на нем отыгрывался за свою раннюю смерть. Хотя может быть, это для него даже и позволительно, учитывая все обстоятельства.       — Будет дождь. Возьмите зонтик, — словно невзначай бросил Харитон, как только Сергей собирался покинуть спальню, и он слегка улыбнулся, на большее не хватило настроения.       На выходе из квартиры Сергей схватил небольшой черный зонт и положил его в карман ветровки, к ключам и полупустому кошельку. Конечно, ему заплатили за работу, еще бы они этого не сделали, но тратил, а уж тем более просто так хранил в кошельке, деньги Сергей с неохотой. Снаружи под навесом подъезда толпилось несколько человек, неуверенно смотрящих на все сильнее сгущающиеся тучи, но Сергей на это не обратил внимания, только растолкал их и наконец вышел из здания, впервые за эту неделю.       Сергей мог бы притвориться, что не знал, почему не мог заставить себя прогуляться, но не стал. Не стал врать самому себе и прикрываться банальной усталостью. Он раз за разом, как только его сознание начинало отдыхать, а голова переставала болеть, видел перед собой одну и ту же картину. Петров, неуклюже танцующий среди театральных кукол, а затем всплеск крови, и руки Сергея тяжелеют от веса чужой головы. Голова некрасивая, кривая, перекошенная рукой смерти. Вместе с телом голова выглядела куда более привлекательно. И от этого всего тошнило, впервые от вида крови и впервые от ощущения тянущей вниз боли.       — Ты такой жалкий, майор, — театральную наигранность, небольшой надрыв, дрожащие звуки издавал этот осточертевший голос; голова говорила в его руках, кривлялась и смеялась, — Посмотри на себя! До чего ты докатился. Сам всего этого хотел, а теперь скулишь. Ну давай, взвой. Затяни эту ноту, отчаянную, ненормальную! Не хочешь? Зря, майор. Может, полегчало бы. А может найди кого, похожего на меня. Найди, отведи в темный зассанный угол и выеби так, чтобы кричал. Прямо, как кричал перед смертью я.       Сергей вздрогнул и выронил голову. Звука удара кости об асфальт не последовало, и несколько идущих рядом с ним человек подозрительно обернулись, на застывшего посреди улицы. Вот поэтому он не любил прогулки. В квартире его отвлекал телевизор, громкий звук магнитофона или радио, неприятный запах, головная боль, время от времени Харитон. Здесь, в чистом воздухе, в спокойствии и одиночестве приходил он. Иногда только голова, как сейчас, иногда целиком. Приходил и мучил, прикосновениями, чувствами, словами. Мертвым стал уже несколько месяцев назад, но мучил до сих пор, проклятый гад.       Надо было обратно, в квартиру. Похер на все: на прогулку, разминку, на все похер. Голова смеялась ему вслед, заливалась противным звуком, который постепенно замещался на мерзотное бульканье. Только бы попасть туда, где нет Петрова. Или есть, но живой, целый, чтобы он просто улыбался, а не смеялся, чтобы гладил, а не бил, чтобы… Что-то. Единственное, за чем зашел Сергей, так это в ларек за бутылкой водки и новой пачкой сигарет. Нет, это казалось ему уж совсем неправильным. Зачем ему она вообще нужна? Со злости отбросив бутылку куда-то в сторону, он зашел в ближайшие продтовары и купил хлеба с колбасой. Петров наблюдал за тем, как он передавал деньги кассирше и улыбался, противно так, до скрежета зубов.       — Вы так быстро вернулись? — послышалось обыденное из спальни, — Я думал, вы хотели до вечера погулять, — на этот раз он говорил явно без издевки, даже может быть, немного взволнованно; и чего это Харитону все время хотелось залезть ему под кожу?       — Планы изменились, — Сергей вкинул все покупки разом в пустой холодильник и вновь вернулся в спальню, моментально скидывая с себя свою новую парадно-выходную одежду, как ненужный балласт.       — Не поймите меня неправильно, Сергей, но мне кажется, что вам не хватает настоящего общения. Как давно вы просто с кем-то общались? У вас нет коллег, нет друзей. И я вряд ли помогу вам с тем, что бы вы сейчас не переживали.       Сейчас Сергей чувствовал себя в разы хуже, чем в случаях, когда они ругались. Тогда он мог просто махнуть на Харитона рукой, рявкнуть на него, но сейчас он так делать себе не позволял, потому что знал — Харитон о нем просто заботился. Наверное, зрелище и впрямь упадническое: небритое и немытое лицо, грязная одежда, бледная кожа и заспанные глаза.       — Вы могли бы со мной поделиться. Если хотите, конечно. Я могу попробовать вам помочь.       Петров ходил вокруг тумбы, на которой лежала перчатка и улыбался. Его фигура, подчеркиваемая серой облегающей инженерной робой и черным тонким свитером, выглядела гибкой, плавной, кошачьей. Он улыбался, мягко, любовно, смотрел на Сергея исподлобья, а потом облизывался, так медленно, что у Сергея высыхали глаза от невозможности моргнуть.       — Ах, какое благородство! — Сергей поморщился от резкого всплеска чужих рук, — Хочет помочь? Мог бы и раньше, когда я попал под лезвие. Мог бы раскрыть все карты сразу. Мог бы не мучить недоговорками. Много чего еще мог бы, Харитон Родионович. Добрая душа…       Пальцы Петрова бережно гладили темную кожу перчатки, нежно обводили металлическую звезду посередине ладони. Он грациозно, насколько могло позволить ему собственное неподатливое тело, стал на колени, как раз вровень с тумбой, и поцеловал звезду, с языком, так грязно и пошло, как будто бы целовал настоящего человека. А потом тело поднялось на обе ноги. Без головы. К горлу Сергея подкатил ком, и ему показалось, что еще секунда и тот немногий завтрак, который он съел три часа назад, выйдет обратно наружу.       — Харитон, а как ты думаешь, когда у человека может проявиться шизофрения? — через боль проговорил Сергей, отворачиваясь от качающегося из стороны в сторону тела.       — Я был доктором не тех наук, Сергей, — показалось, что Харитон сейчас об этом очень сильно жалел, — Не знаю, что и сказать. Может на протяжении всей жизни. После травматического опыта вряд ли. Это другое расстройство, могу предположить. Даже боюсь спросить, к чему этот вопрос?       — Да так просто, для справки, — и голова вновь рассмеялась, точно также, как тогда в театре; больше никогда в жизни Сергей не пойдет ни на одно представление, даже под пытками.       — Я все-таки советую вам найти кого-нибудь, с кем можно было поговорить. Да хоть бы психолога. Я понимаю, что у нас в стране это не особо развито. Но я знаю одного человека, к которому я когда-то ходил несколько раз. Уже и не помню, зачем…       — Психолог, — он покрутил слово на языке, немного подумал и поднялся с постели, при этом более детально, чем в прошлый раз, глазами ища самую приличную вещь.

***

      Он стоял в рубашке, пиджаке и брюках, наспех надетых как попало, перед входом в квартиру абсолютно незнакомого ему человека. Того самого психолога, которого ему посоветовал Харитон, но все равно незнакомого. От чувства неизвестности болели ноги, икры и щиколотки, несмотря на то, что он проходил специальные тренировки для ориентирования в самых разных непредвиденных обстоятельствах. Петров стоял рядом, дышал в шею, проводил рукой по штанам, забирался под пиджак, и эти ощущения казались Сергею удивительно реальными, будто бы рядом с ним находилась не болезненная галлюцинация, а вполне себе реальный человек. И как же это сводило с ума, гораздо эффективнее, чем все остальное в его жизни.       Не выдержав больше ни секунды и резко дернув за ручку входной двери, замок на удивление поддался, и Сергей увидел чистое и свежее пространство новенькой хрущевской квартиры. Вспомнив свой вонючий гадюшник, стало как-то неловко, даже с учетом того, что психолог никак не мог этот самый гадюшник увидеть. Первое время все было хорошо, ощущалось неплохо, Сергей даже мог представить, что у него получилось бы здесь расслабиться. На контрасте с его серой забитой квартиркой, душащей его не только запахом, но и низкими потолками, зашторенными вечно окнами и глухими дверьми, эта выглядела, как самый настоящий рай. Светлая, несмотря на то, что солнца не появлялось уже несколько дней подряд, желтовато-коричневая с темными акцентами, заполненная цветами и разными декоративными украшениями.       Однако все вмиг потухло, ушло на второй план и приглушилось, когда Сергей увидел этого самого психолога. Точная копия Виктора Петрова. Как брат. Близнец. В глазах чуть-чуть помутнело, а уши заложило, скорее всего виновато подскочившее давление. Такое бывает при сильном стрессе, Сергей когда-то с этим встречался, еще давно, после амнезии, но до последнего задания. Хотелось развернуться и уйти. Нет, не так. Взять, сорваться с места и бежать так далеко, как его унесут ноги. Но он стоял и смотрел, на рыжеватые волосы, на широкую улыбку и большой нос.       Петров рассмеялся, но в этот раз злобно, издевательски. Он обходил свою копию, кружил вокруг нее как на сцене, и осматривал с ног до головы. Смирял взглядом, голодно и жадно, игриво облизывал кончики пальцев и не забывал посматривать на Сергея, наблюдая за реакцией. Если скрыть свое тупорылое выражение лица Сергей и смог, то вот холодный пот выступил уже сам, а руки затряслись непроизвольно. Неожиданно захотелось схватить психолога Петрова за горло, сжать между большим и указательным пальцем сонную артерию, почувствовать биение сердца, а потом медленно ощущать, как кровь качалась все ленивее и ленивее. А эта улыбка на его лице только раздражала, злила еще сильнее, ее хотелось стереть кулаком, так, чтобы Петров хлюпал кровью, проглатывал зубы, откусил язык.       Психолог, кажется, наконец заметил столь неоднозначную реакцию, а потому улыбка сошла сама по себе, без помощи костяшек Сергея.       — Вы ведь Сергей, да? — голос был другой, не Петрова, более низкий и грубый, и это вернула Сергея хоть на чуть-чуть в реальность.       — Да, да. Простите. Я… Воевал, — сказал первое, что пришло в голову, и Петров вновь залился смехом с той глупости, которую выпалил Сергей.       — Ничего страшного, — он говорил мягко, но не так, как Петров, и это успокаивало, а на его лицо Сергей просто старался не смотреть, — Такое бывает. Пройдемте в зал.       — Такой хороший кандидат. Голос чуть-чуть не мой, но я могу озвучивать. Я ведь, все-таки, немного актер, — Петров стоял прямо за спиной, прижавшись вплотную, так, что Сергей чувствовал его всем телом, ощущал его тонкие пальцы на бедрах, пухлые губы на шее и щеке, они мяли кожу, оставляли горячие следы, при этом не пускали идти дальше; Сергей стоял на месте и смотрел в спину уходящему в дверь зала психологу Петрову, — Ну, чего ты замер, майор? — говорил со злостью и раздражением, — Иди к нему! Поплачься, какой ты несчастный. Покажи израненную безумием душу, — пальцы Петрова наконец добрались до ремня, и Сергей не сдержал шумного выдоха, — А потом нагни. Так, как хочешь нагнуть меня. Я буду стонать тебе на ухо, и ты перестанешь слышать его голос. В твоей голове будет только мой. Хочешь взять грубо, без подготовки? Бери, я такое люблю. Хочешь кусаться, как больное животное? Кусай, мне просто сносит от такого крышу. Хочешь во всех позах? Я подстроюсь под любую.       В глазах помутнело, и Сергей лишь остаточно заметил, как психолог вновь развернулся к нему и подхватил в тот самый момент, когда его тело вот-вот свалилось бы на пол. Психолог держал крепко, неожиданно для человека с такой сидячей работой. Хватка чужой настоящей руки ощущалась гораздо интенсивнее, чем легкие небрежные прикосновения Петрова, и у Сергея голова только сильнее разболелась. В глазах мелькнуло несколько ярких пятен, переливавшихся золотым, синим и красным. Пятна издевательски плясали, напоминали о смерти Молотова, Штокхаузена и Филатовой. Как же ему блядски противно от самого себя.       — Сергей! Смотрите на меня, — лицо психолога рябило, как будто бы находилось под водой, а голос доходил остаточно; склонившийся над его ухом Петров все повторял, старался выдерживать интонацию, — Вы меня слышите? — через силу Сергей кивнул, и психолог спокойно выдохнул, — Хорошо. Давайте тогда не пойдем в зал. Останемся здесь.       Психолог сел прямо на пол, прислонившись спиной к платяному шкафу, и Сергей последовал его примеру, только отсел как можно дальше, отодвинулся к противоположной стене. Ему стоило уйти, но он не мог больше себе такого позволить. Петров присел на корточки рядом с психологом и начал его осматривать, пристально, увлеченно, так, чтобы Сергей видел каждый его взгляд, каждое небрежное касание. Это сводило с ума, и Сергей мог только надеяться, что психолог прочитал его красную от стыда рожу как красную от злости.       — Товарищ психолог, — в ответ усмехнулись, и поправили его, сказав: «Андрей», — А, ну да, Андрей. А шизофрения, это навсегда?       — А вы думаете, что у вас именно это расстройство? Тогда вам стоило не ко мне идти, а сразу в стационар ложиться. Но да, она чаще всего раз и навсегда. Единственное, что можно сделать, так это подавлять с помощью препаратов сопутствующие галлюцинации, — Петров вслух повторял за психологом, смотрел, склонив голову вбок, — Как часто вы видите какие-то посторонние вещи? Может быть слышите?       — Как часто, — повторил себе под нос Сергей и вновь перевел глаза на Петрова, легко улыбнувшегося, который, окончательно став на четвереньки, проводил языком по щеке психолога, оставлял вязкие поцелуи на лице, шее и даже губах, и все это Сергей чувствовал собственным телом; тело реагировало совсем несоответственно.       — Одна из галлюцинаций сейчас с нами? — Сергей только вымучено кивнул, не в силах даже произнести что-то подобное; ему не хотелось рассказывать о предприятии, не хотелось подвергать другого человека опасности знанием, но в большем ему просто не хотелось озвучивать тянущее желание обладать мужчиной-мертвецом, приходящим к нему во снах и наяву, — Вы можете описать, что она сейчас делает?       — О боже! — Петров рассмеялся, и сделал это так экспрессивно, что аж вскинул голову и выгнулся в спине, становясь обратно на колени, — Он даже себе-то не может признаться, что у него член из штанов выпрыгивает, когда я долго смотрю в его сторону. Он не мог в этом признаться в театре, когда я так очевидно с ним флиртовал. А ты ему говоришь, рассказать! Эта тварь ничего в жизни не может. Только сидеть и скулить на обоссанном полу! — Сергей вздрогнул, когда Петров резко вскочил на ноги и начал смотреть на него сверху вниз, — Мою голову, и ту без жертв не донес. О, Шток был гораздо более любвеобилен ко мне. Не то, что ты! Он даже в «Вавилов» ко мне ходил, только чтобы вставить хер поглубже мне в горло. Ты себя-то не любишь, майор. Что уж говорить об окружающих!       — Хватит! — взревел со злости Сергей и схватился с силой за голову, прикрывая уши, только чтобы больше не слышать всего этого, не видеть цветные картинки в голове, рисовавшиеся по мере произнесения ядовитых слов; закрыть уши не получилось, потому что этот голос не исходил из источника, он был выбит на черепе, выжжен в ушном канале.       Живая человеческая рука легла на спину Сергея, и Петров исчез. Наконец-то можно было выдохнуть спокойно, без страха быть униженным или взбудораженным откровенностью. Дыхание выровнялось через некоторое время, и в тишине чужой квартиры он услышал далекие удары капель дождя о подоконник. Так они вдвоем сидели еще некоторое время, рука психолога на плече Сергея, а голова Сергея на плече психолога. Его лица Сергей больше не видел, но это оказалось только к лучшему, вообще ничего больше не напоминало о Петрове, по крайней мере визуально.       — Закрывая себя от остальных, вы делаете хуже только себе, Сергей, — он говорил тихо, старался не спугнуть, и руку с плеча убрал, чтобы случайно не разозлить, — Я понимаю, как может быть сложно говорить о чувствительных вещах. Но для вас это важно. Как бы не было стыдно, вам нужно произнести все вслух. Успокоиться.       Но ведь Сергей не мог. Не столько физически, сколько в связи с потенциальной тюремной камерой ближайшие десять лет. Если на него возбудят дело, Сеченов мог бы помочь, конечно, а мог бы и не помогать. Сергей нынче вообще перестал хоть кому-то доверять. Харитону, Сеченову, случайному психологу, даже себе. Харитону не доверял, потому что он тот еще слизняк, хоть и пытался казаться заинтересованным в жизни Сергея. А может, он уже давно и не пытался, а просто привык с ним, успокоился. Сеченову после того, что он позволил сделать с Катей и самим Сергеем тоже как-то плакаться не хотелось, особенно на такую психологически тяжелую тему. Мало ли, какой он еще эксперимент решит над ним провести.       — Я не могу, — признался Сергей, — Я выполнял задание. Секретное. О нем так просто не расскажешь. Да и вообще, с чего бы мне знать, что вы меня не сдадите, скажи я чего такого? — он взглянул на психолога, и сразу же об этом пожалел.       — Потому, что я связан своей профессиональной деятельностью. Потому, что глубоко убежден, несмотря на неурегулированность моей сферы работы, я обязан сохранять тайну. Как врач сохраняет врачебную. Как адвокат — адвокатскую, — и Сергей выдохнул; чужое лицо было так близко, и черты лица Петрова манили, гипнотизировали, но он все-таки нашел в себе последние силы отодвинуться.       — Я вижу… Мужчину, — Сергей почувствовал на себе тяжелый продолжительный взгляд, — Он на моих глазах убил себя. Я держал в руках его голову. Вот так, — он сложил руки перед собой, и в его ладонях тут же появилась голова Петрова, все такая же скошенная, неживая, с лопнувшими капиллярами в глазах и рваными губами, — А потом я… Сложил ее в коробку и носил с собой. Угол этой коробки блядской мне до сих пор ссадину на ноге оставил.       — Какие у вас к нему были чувства?       Сергей посмотрел ему в глаза резко и яростно, и руки моментально сжались в кулаки. Сразу захотелось его ударить, вбить в хреново работающую голову, что у Сергея Нечаева не могли быть чувства к мужикам. Не могут быть. Но вместо нападения он только усерднее начал вглядывался в пространство перед собой. Голова куда-то укатилась, оставив за собой след. Все руки Сергея по локоть покрылись липкой полузастывшей кровью, и начали чесаться так дико, что он был готов сдирать с них кожу, только чтобы избавиться от розовой набухшей сыпи.       — Я его ненавидел. Я знал, что он совершил. Я… Я так сильно не хотел еще никого в своей жизни.       Он сам не узнал свой собственный голос. Глухой, подавленный, отстраненный. От признания потяжелело в груди, как будто бы ему добавили еще один камень к горе предыдущих. Он ублюдок. Монстр. Петров говорил правду, ругался правильно, ненавидел за реальные вещи. Он вожделел предателя, урода, убийцу. Но сейчас, когда Сергей поднял взгляд, он встретился с грустными глазами, с расслабленным лицом и сгорбленной позой. Виктор выглядел уязвимым, потерянным, и Сергею захотелось его приободрить, развеселить хоть как-то. Уж лучше ругаться, злиться, ненавидеть, чем жалеть.       — Послушайте меня. Сейчас очень внимательно. Вы ранены. Не физически. Морально. И я понимаю, что сложно признаться в своей болезни. Но я тут уже бессилен. Я вообще по профессии только… консультирую. А вам нужна помощь. Настоящая, медицинская. И в этом ничего страшного нет. Могу только гадать, что вам пришлось пройти, и это понятно.       Кровь Сергея вновь вскипела, когда до него дошло, что именно говорил психолог. Он что, хотел выставить его психическим инвалидом, как Петрова? Послать под пристальный присмотр добрых дядей Айболитов с шоковой терапией и лоботомией? Да и вообще! Какого хера, это же Петров ублюдок виноват в том, что сейчас с Сергеем происходило. Он его просто накачал чем-то перед смертью, и все. И все…       — Я виноват?! — Петров взревел так громко, что Сергей не сдержал злобно брошенного взгляда, — Кретин. Ублюдок. Хуесос. Паскуда. Блядь, — с каждым словом Петров приближался все ближе и ближе, а Сергей постепенно поднимался на ноги, и каждое слово отдавало в голове звоном, протяжным, тяжелым, — Ты бы меня собственными руками убил. И не отнекивайся. Там, на сцене, ты хотел этого больше всего на свете. Сжать руки на моей шее. Сдавить. Оставить синяки. Но ты побоялся. Испугался палки, которой ударил бы тебя Хозяин. Хотел выебать, а потом выстрелить дробовиком в затылок. От меня ты свои мысли не скроешь. Ты вообще от меня больше никогда не скроешься. Ты ведь этого так сильно хотел. Быть со мной!       — Ты врешь!       Сергей впервые вступил с ним в диалог. Со своей галлюцинацией. И галлюцинация на это среагировала. Засмеялась так, будто бы кричала в динамик рупора. Голова Петрова исчезла, но тело продолжало смеяться. Какофония смеха, звуков рассекающих воздух лезвий, текущей крови, стука костей о железо и треска металла раздирала череп изнутри. Раз за разом он переживал тот день, тот момент, и не мог выбраться оттуда. Он сожалел. Он злился. Он ненавидел. Он рыдал. Он радовался. Его жизнь превратилась в ад на земле. Лимбо постепенно переставало казаться таким уж страшным. Здесь холодно, сыро, одиноко. Там тепло, уютно, как дома.       От бессилия и тяжелого напряжения Сергей упал на колени и прерывисто натужно задышал. Психолог сидел рядом и просто наблюдал. Пристально. Надо было уходить. Бежать. Куда — не важно. Зачем — тоже без разницы. Главное не здесь, главное в одиночку. А психолог смотрел жалобно так, грустно.       — Да, жалкий ты больно стал, — Петров сидел перед Сергеем на коленях, положив руки на бедра и наклонившись вперед, чтобы нежно коснуться носом, — Раньше был эталоном сдержанности. А теперь что? В зеркало страшно взглянуть. Распадаешься на части. Крупица за крупицей утекает куда-то. Кто виноват? Ты, я, Сеченов, Захаров? А может мы все вместе. А может никто. Какая разница? Если прошлого уже не изменить.       Сергей мимолетно взглянул в зеркало, и увидел чужие русые волосы.