Частицы

«А кстати, где твои крылья Которые нравились мне»

      Виктор вдохнул один раз. Второй. Третий. Над ним склонились тени людей, его глаза слепила белая лампа, не позволяя рассмотреть никого из них. Затем кто-то отдаленно знакомый подошел к теням, взглянул на Виктора сверху вниз и кивнул в сторону. Тени зашевелились, а дальше он уже ничего не помнил.       Театр имени Майи Плисецкой сиял разноцветными лампочками, приглашал посетителей поскорее войти в его распахнутые двери и ощутить настроение праздника. Все-таки сегодня должно было состояться первое представление с участием роботов балерин, так скрупулезно запрограммированных Виктором Васильевичем Петровым. Каждое движение выверено им лично, пусть и не буквально, но хотя бы на материнской плате. Сидел он над ними, конечно, последние несколько недель без перерыва, до такой степени, что иногда его мозг просто сдавался и отключался посреди процесса. Но все страдания безусловно того стоили.       Он даже осмелился прийти на официальное торжество, состоявшееся в одном из самых крупных и изящно обставленных залов театра, несмотря на то, что из парадно-выходной одежды у него завалялся только коричневый пиджак и серые штаны. Но начальство, а преимущественно Ласточкин, все-таки разрешил ему посетить церемонию, он уж не знал даже почему.       Виктору хотелось побыть в центре внимания, увидеть в глазах всех окружавших его чинушей обожание, восхваление за все проделанные труды, хотелось выступить с речью и очаровать публику харизмой. Но вместо этого он стоял за самым дальним столиком и крутил в руках фужер с шампанским, дешевым, каким-то сухим, заставляющим горло першить. Хотя отсюда он тоже мог достаточно неплохо наблюдать: за Сеченовым и Захаровым, о чем-то активно спорящим, за группой депутатов, собравшихся у бара и рассуждающих о новых разработках, за Муравьевой, что-то выискивающей на чуть приподнятой над полом круглой сцене. И за еще одним, тем, который и помог Виктору устроиться на работу в театр.       Когда началось представление, все в зале резко замолчали и уставились на сцену. Свет погас, и к тишине добавилась интимность момента, трепетность, заиграла классическая музыка, Лебединое озеро. Над сценой включился яркий софит, освещая лица людей холодным лучом, и шампанское в руках Виктора приобрело сероватый оттенок. На сцену вышли балерины, все как три капли воды, одинаково идеальные в своих металлических оболочках, отточенных движениях. Виктор помнил каждую позицию, потому что старательно закладывал их сам. Глиссад, ассамбле, жете, арабеск, па, аттитюд, па, экарте, фуэте. Все секунда в секунду. Ни заминки, ни запинки, их спины выгибались на столько градусов, насколько это было необходимо, ноги ломались так, как было необходимо, руки замирали там, где было необходимо.       — Выглядит невероятно.       Михаэль Штокхаузен умел говорить на чистом русском, но ему нравилось изображать этот раздражающий неестественный акцент, и Виктор мог понять, почему. Привлечение внимания. Статус. Надменность. Он обладал властью, и имел возможность так себя преподносить. Виктор во власти не нуждался, но желание оказаться наконец в центре софита выедало его изнутри.       — Твое первое рабочее задание, и такой успех. Поздравляю, — Виктор ощутил на своем лице его взгляд.       — Пришел взыскать должок? — на Штокхаузена смотреть не хотелось, вообще его ни во что ставить не хотелось, но пришлось.       — Ты такой красивый, — Штокхаузен прошептал эти слова ему на ухо, все равно никто в темноте их не увидит, а новые бездушные балерины не обратят внимания, и по телу Виктора пробежали мурашки, а за ними последовал холодный пот.       Хотелось ли ему отдавать долг? Нет. Уважал ли он Штокхаузена в достаточной мере, чтобы лечь под него по собственному желанию? Нет. Сделает ли он это? Да. Виктор почувствовал прикосновение чужой чуть влажной ладони к своей руке, медленные настойчивые поглаживания, и не смог разорвать контакт. Не захотел.       — Хочу посмотреть на твое новое рабочее место. Проведешь меня после выступления? — Виктор кивнул и взглянул на скрытое в полутьме лицо Штокхаузена; смазанное в тенях, оно выражало спокойствие и уверенность, но легкая улыбка казалась оскалом, искаженная освещением, а глаза горели серым рыжим, опасным, лисьим.       Тени расступились, выключили лампу, но Виктор встать и уйти за ними не смог. Тела он не ощущал, руками пошевелить не мог, и его накрыло волной безумной паники. Где он, почему он, как он? Хотелось попытаться вырваться, но ничего не происходило, мышцы не напрягались, а он не мог издать ни звука. Сеченов нагнулся к его лицу и моргнул.       Штокхаузен целовался настойчиво, требовательно, как и подобало человеку его статуса.       Сеченов проверил реакцию зрачка на свет.       В первый раз с Михаэлем было неприятно, второй уже лучше, а третий плавно перешел в четвертый. А потом они начали разговаривать, вместе выпивать, читать одни и те же книги, которые не очень нравились Михаэлю, потому что он находил их чересчур замысловатыми. Находясь с Виктором в одиночестве, он переставал говорить с натужным немецким акцентом. Михаэль превосходно читал по-немецки, а Виктор кое-как по-французски. Для всех они выглядели лучшими друзьями. Для следственного комитета — подозрительными элементами. Но влияния Михаэля хватало на закрытие нескольких ртов.       Сеченов проверил чувствительность конечностей. По крайней мере, так оно выглядело со стороны.       Когда театр закрывался после выступления, а уборщики заканчивали свою работу, сцена, пусть и малая, оставалась в распоряжении только их двоих. Михаэль сидел в первых рядах и смотрел, как Виктор начинал громко зачитывать Иоганна Гете, которого тот так обожал. «Страдания юного Вертера». В свете одного софита, Виктор плохо видел лицо своей аудитории, но слышал дыхание. Шумное, вдохновленное. Когда Виктор пытался читать его в оригинале, Михаэль кривился и просил перестать. А потом они вдвоем, не имея желания удаляться в гримерку, занимались сексом прямо там. Виктору нравилось на сцене, Михаэлю в кресле.       Сеченов проверил пульс через вену на шее.       Виктор был зол. Сегодняшняя планерка в театре прошла из рук вон плохо. Ласточкин все ныл, что Виктор как-то не так программировал роботов, слишком уж грубо, делая из балерин потенциальных убийц, а не изящных артисток. Но Виктор их просто готовил. Защищал от тех, кто будет приходить к ним после выступления. На идеально выверенных кукольных личиках балерин не отражалось ни страха, ни печали, но Виктор видел их интеллект. И ему становилось жутко до такой степени, что он не мог ничего с этим поделать. Все, что он мог, это подготовить, внедрить несколько грубых движений, которые издалека смотрелись бы как обычно, но в самый нужный момент сберегли.       А Штокхаузен знал об этом бизнесе. Он не пользовался услугами, но знал о них, и даже помогал устраивать. Как жалкая гадкая крыса не хотел сказать и слова против, только убеждал, что это все делалось для их с Виктором блага, денежного достатка. Однажды Виктор не сдержался и закатил такую истерику, что Штокхаузен ходил с рассеченной бровью целую неделю, а Виктору пришлось покупать два новых стакана. Весь последующий месяц они не разговаривали, но потом Виктор не сдержался и сам пригласил его в бар.       — Ты последняя мразь, Шток.       — Так что, еще по бокальчику, а потом к тебе?       Все полученные данные Сеченов усидчиво записал в бланк и повесил его у ног кровати на крючок.       Правда вскрылась, когда он и Михаэль только-только удобно устроились на диване в государственной квартире Виктора. Михаэль целовался мягко, позволял овладевать собой полностью. Может, и не совсем полностью, но Виктор к этому стремился. Сидя у него на коленях, Виктор подстраивался под прикосновения, тихо постанывал на ухо и от этого Михаэль только распалялся, смелел. А потом в дверь грубо постучали. Три раза, и, кажется, ногой. Таким напуганным Виктор не видел Михаэля еще никогда в жизни: бледным, потным и скованным. Он был готов выпрыгнуть из окна прямо сейчас, если бы квартира не находилась на пятом этаже.       Комнаты оперативники комитета не обыскивали, только сказали, что Виктор обвинялся в заговоре против советского государства, а потом скрутили ему руки и увели. Михаэль слышал каждое слово, но выходить из комнаты побоялся.       Сеченов ушел, и Виктор остался один в полной темноте, все также без ощущения собственного тела.       — Витя, ты попал в очень большую беду. Зачем тебе вообще это надо было-то, а? — Михаэль ходил из стороны в сторону, осматривая новую комнату-тюрьму Виктора, которая находилась отдельно от остальных жилых помещений комплекса «Вавилов».       — Если ты задаешь мне этот вопрос, значит и после моего объяснения нихера не поймешь, — он сидел на жесткой железной кровати, прикрепленной к стене и смирял Михаэля взглядом исподлобья.       — Витенька, я просто хочу понять, — он без своего акцента, без особого внимания стал перед Виктором на колени и взял его руки в свои, — Тебе не хватало денег? Я мало приносил подарков? Чего тебе не хватало, я не понимаю!       — Свободы, — он прошептал эти слова Михаэлю на ухо, а потом ногой оттолкнул от себя, так, что тот неуклюже упал на спину, и Виктор не сдержал смеха, гадкого, ядовитого.       Штокхаузен поднялся с пола, отряхнул себя и просто сбежал, под дикий ненормальный хохот Виктора, проклиная того себе под нос. Он все равно к нему еще вернется, не сможет долго без его податливого тела и разработанной глотки, да и не даст ему больше никто во всем Советском Союзе, никто из любого из пятнадцати государств. Шток вернется, и Виктор будет его ждать.       В «Вавилове» он одинок. Вместо изящных фарфоровых балерин он программировал тупых Вовчиков, ублюдочных Уток и раздражающих Сипух, и Театр остался только в его туманных воспоминаниях. С ним мало кто общался, все его избегали, как дикое животное без намордника. Такое отношение злило, разочаровывало, и он за два месяца, проведенные на предприятии, сказал едва ли три слова кому-то кроме самого себя в комнате. Благо, у него оставались его книги: русские, немецкие, французские, да любые, пропущенные цензурой, и они успокаивали, не позволяли мозгу окончательно атрофироваться и погрязнуть в безумии. Читал он вслух, когда был уверен, что его никто не подслушивал, и каждый раз представлял себя на малой сцене в театре, где он в свете софита повествовал перед Михаэлем. А потом представлял его уверенные прикосновения, расслабленное лицо, кучерявые волосы.       Через полгода ему пришло распоряжение о новом задании: разработка основного кода полимерной сети «Коллектив 2.0». Информацию о нем в запечатанном конверте скрепленном гербовой печатью Виктору вручил лично Штокхаузен. Виктор мог только догадываться, чего он хотел добиться, приходя к нему после стольких месяцев пытки одиночеством, но после волнительных дрожащих прикосновений ему вдруг стало все равно. Штокхаузен оказался удобным, легкодоступным, особенно с учетом ужасных обстоятельств социальной изоляции в «Вавилове», и Виктор им пользовался, каждый раз как в последний.       Теперь Виктор читал ему прозу не до секса, а после, когда Штокхаузен уставал и курил дорогие черные сигареты, лежа голый на узкой одноместной койке. Немецкий Виктора все улучшался, а французский забывался, замыливался.       — Вместо тебя в театре теперь новая программистка, — снова ни тени акцента, — Она продолжает твое дело. Нашла огрызки кода в материнках и поняла, чего ты пытался добиться. Просила меня передать тебе, что ты неплохо справлялся.       — Ты все еще это устраиваешь, а, крыса? — Виктор даже не пытался скрыть злобу, пренебрежение в словах.       — Теперь нет. Когда тебя осудили, мне больше так много средств не надо.       — Какое несчастье! Толпа зажравшихся жирдяев не сможет выебать куколку! –Виктор отложил «Триумфальную арку» издания ГДР и легко переместился на бедра Штокхаузена, прикрытые тонким одеялом.       — Я не начинал этого, и я не смог бы это закончить, — Штокхаузен смотрел в глаза, поглаживал углы талии, плоскую грудь и тонкие руки, — Злиться на это, как ругать дождь. Ни я, ни ты его не остановим, насколько бы плохо это ни было. Так почему бы не…       — Нажиться?       — Я хотел сказать… Что-то другое. Виктор брезгливо сбросил его руку с себя и встал, босыми ногами ощущая холод металлического пола. Уродливо серая рабочая роба валялась на полу, и Виктор попытался вспомнить, что же он любил носить раньше? Костюмы, кофты, штаны, каких цветов и какой ткани. Ему начало казаться, что он постепенно стирался среди рабочих ученых, встраивался в цикл предприятия, как силой вбитый в механизм, и отныне он помнил на себе только серый комбинезон.       — Кто теперь управляет блядушником? — Виктор уже давно не стеснялся выражений, молчание, сопровождавшее его несколько последних месяцев, наконец ослабевало, и все накопившееся вырывалось наружу.       — Ласточкин.       И Виктор снова рассмеялся, но в этот раз устало. За неимением альтернативы, Виктор вернулся в кровать, еле уместившись рядом со Штокхаузеном. Около него, с его размеренным дыханием и теплыми руками, Виктор вновь возвращался в свою государственную квартиру, уют, тепло и спокойствие. Но в то же самое время он прекрасно осознавал, что ластится к своему новому личному тюремщику, к человеку без принципов и добродетели. Единственный его принцип — убей или будь убитым.       Сеченов вернулся, постоял еще некоторое время, разглядывал, изучал, а потом встретился взглядом и удивленно вскинул брови. «Этого не должно было произойти», — последнее, что услышал Виктор перед тем, как вновь пропасть в сон.       Лариса. Она одна из немногих первая заговорила с Виктором, во время работы над подключением «Мысли» к массиву. Уверенная, грозная, редко улыбающаяся, она могла стать как прекрасным товарищем, так и злейшим врагом, и он хотел видеть ее только на своей стороне. А для этого он делал все, что мог: отвечал услужливо-вежливо, всегда во всем помогал, старался сдерживать злые порывы, иногда дарил подарки. Это ведь то, что нравится людям в социальных взаимодействиях? Он уже давно не был в этом уверен, потому что Штокхаузен приезжал едва ли чаще раза в месяц, а ни с кем в «Вавилове» он так и не познакомился, поэтому знаний осталось маловато. Но ей, почему-то, нравилось.       Наверное, именно поэтому она сжалилась над ним и рассказала кое-что важное. То, что привело Виктора в несдерживаемую ярость, злобу, которая рвалась из легких, бессилие опутывало его, не давало вдохнуть. Какая же Штокхаузен ебучая мразь. Он улыбался ему, называл самым красивым, самым любимым, гладил, целовал, обнимал, говорил, как сильно Виктор дорог ему. Чуть дешевле тридцати рублей. Не такой уж и дорогой, получается.       — Гольденцвайг, ты пришел. Я так рад.       Это стало первым, что Виктор сказал Штокхаузену, когда тот зашел в его камеру и снял пиджак. В эту же секунду он заметно напрягся и тяжело сглотнул накопившуюся слюну, избегая пересечения взглядов. Испугался собственной фамилии, похороненной в Берлине под карсно-черными знаменами. Ха! Выглядел как маленький хорек, пытавшийся спрятаться под диван, это забавляло. Виктор медленно подошел к замершему в одной позе Штокхаузену и с улыбкой на лице провел ладонью по чужой груди, приобнял шею и поцеловал в щеку, но Штокхаузен только сильнее напрягся, сжимая ворот висящего на спинке стула пиджака.       — Ну чего ты, а? Испугался? — Виктор играл с интонациями, говорил намеренно растянуто, — Тебе же нечего бояться. Я в тюрьме, и я здесь еще надолго. Уйдешь, и забудешь про меня, как будто бы ничего не было, — он схватил Штокхаузена за кроваво-красный галстук и затянул его чуть туже на шее, — Но неужели ты думал, что я не узнаю? Думал, что останусь послушной блядью до конца? — шепча ему это на ухо, Виктор не прекращал затягивать галстук, — Буду читать тебе на немецком, петь под тобой до конца дней? Приходи, когда хочешь, уходи, когда хочешь. Удобная дырка.       — Ты предал свою родину, — скорее хрипел, нежели говорил, но Виктор понял.       — Как у тебя язык-то поворачивается, а? — Виктору стоило всего ничего, чтобы опустить Штокхаузена на колени, и из-за этого чуть припустить галстук, позволив вдохнуть, — Ты смеешь упрекать меня по поводу предательств?! ТЫ?! — и Виктор пнул его ногой в грудь, так, что красное лицо Штокхаузена исказила гримаса боли, — Я не твоя личная шлюха! — еще удар, и Штокхаузен свалился на бок, прикрывая руками лицо, — Я не чеканная монета, которую можно разменять на статус! — еще удар, и Штокхаузен простонал от боли, — Я не твой раб! — еще удар, и из носа Штокхаузена хлынула кровь.       Голова кружилась, руки тряслись, а нога пульсировала. Штокхаузен лежал неподвижно, и Виктор почувствовал вкус азарта, его подстегивал вид алой крови, чужих всхлипов и подергиваний, хотелось уничтожить, размозжить. Но все резко схлынуло, когда в комнату вступила Лариса. Она не кричала, но ее глаза отражали полнейший ужас, страх и непонимание.       — Мне стоило держать свой рот на замке, — единственное, что она сказала, а потом подняла Штокхаузена с пола под руку и куда-то утащила.       Виктор стоял на месте еще какое-то время, а потом сел читать книгу на французском. Скоро состоится первый пробный запуск «Коллектива 2.0».       Сеченов сверялся с кардиограммой, которую ему вывела стоящая рядом ЭВМ. Виктор не мог знать, что он там высмотрел, но по его лицу предполагал, что ничего хорошего.       «Так значит вы проснулись. Раньше, чем надо, хм. Ну да ладно. Вы только не волнуйтесь, Виктор Васильевич. Мы вас восстановим. Чего тратить такой пытливый ум зазря?» — Сеченов приподнял механическую руку, она теперь заменяла Виктору его собственную. Он уже и не стал кричать, даже если бы смог. Хотелось только рыдать, но слезы не текли.