Частицы

«Я вижу огни, вижу пламя костров

Это значит, что здесь скрывается зверь»

      

«03 Мая 1937 г.

      С сегодняшнего дня я все-таки решил, что буду вести дневник. Его мне подарили друзья на выпуск из Берлинского медицинского университета. И только записав первую строчку здесь я осознал: наконец кончились мои школьные годы, как же я рад!       Не надо больше мучить и запоминать наизусть медицинские талмуды по анатомии, евгенике и фармакологии. Не надо готовиться к экзаменам и бесконечным тестированиям. Надо только лечить. Университет неохотно меня принял, также неохотно отпустил, и я впервые за пять лет почувствовал свободу, покинув это убогое здание.       Меня зовут Йозеф Гольденцвайг, мне 24 года, и моя прекрасная жизнь только начинается».

«17 Июня 1937 г.

      Уже с месяц как я получил диплом, и наконец-то настала пора отдать долг государству. И ведь забавно — когда поступал думал, что буду работать на Кайзера, а оказалось, что на Фюрера. Хотя какое мне до них дело. Все равно под кем работать в каком-нибудь старом, замызганном и сером травматологическом отделении центральной больницы Дрездена.       Справедливости ради, когда я впервые увидел этот старинный город воочию, то неожиданно поразился обыденным спокойствием улиц. Весь шум будто остался в Берлине, здесь же в воздухе витало легкое спокойствие.       На короткий период интернатуры меня поселили в одну из квартир в старом районе около Эльбы, на третьем этаже кирпичного здания. Несмотря на близость к центру, квартира оказалась сырая и пыльная, брошенная жильцами несколько лет назад. Жилось в ней пусто и как-то неприятно одиноко».

«23 Августа 1937 г.

      В Дрездене мне все-таки нравится больше, чем в Берлине. Да и работать здесь оказалось приятнее — как минимум не приходится смотреть на бесконечные национальные парады. Пациентов конечно на меня одного все еще было многовато, но мне не привыкать. Больной за больным, бесконечная их череда с вывихами, ушибами, ссадинами, переломами. Кто-то подрался, кого-то избили, и я лечил их одинаково усидчиво.       Параллельно основной работе каждый врач был обязан вести карточки. Мы записывали в них имя пациента, возраст, причину поступления и лечение. В отличие от остальных моих коллег, которые такое занятие терпеть не могли, мне их вести нравилось, было в этом что-то расслабляющее. Альберт Мюллер. Тридцать пять. Перелом ребер. Болеутоляющее. Людвиг Баумер. Шестнадцать. Разрыв запястных связок. Удерживающая повязка. Ян Зингер. Сорок восемь. Повреждения черепа. Болеутоляющее.       Обычно я заполнял их во время приема, а потом, уже вечером, каталогизировал и складывал в свой рабочий стол. Остальные мои коллеги уходили, вместо работы предпочитали прогуляться по набережной, но я оставался. Иногда даже не один, а вместе с доктором Иоганном Рехненом. Он закончил институт в один год со мной и ему тоже нравился скрупулезный труд, нравилось смотреть на, казалось бы, разрозненные данные и видеть тенденцию. Тенденцию к увеличению».

«30 Сенятбря 1937 г.

      Совсем недавно нам приказали добавить в карточку еще одну графу о национальности. Приходилось каждый раз дорисовывать ее вручную, пока нам не привезли новые бланки. Некоторые больные не хотели отвечать на этот вопрос, и мне приходилось скромно писать «гражданин Рейха». Я чувствовал, что был обязан этим людям, с которыми меня роднили далекие корни.       У доктора Рехнера такой проблемы не было, и он меня убедил, что в таких случаях стоит указывать «еврей». На подобных пациентов можно будет тратить меньше медикаментов, и тогда больница точно выплатит премию за «рациональное использование ресурсов». Да, с премией мне, конечно, зажилось бы получше.       На том я и решил. Со следующей недели начну вести новый учет. А сегодня, в такую прекрасную пятницу, хотелось прогуляться с Рехнером, поболтать с ним за кружкой светлого в пивной на Гроссештрассе и послушать живую музыку.       Мы сидели с ним за небольшим столиком, когда оркестр заиграл «Германия, Германия превыше всего». Он тогда спросил у меня, думаю ли я, что это хорошая песня. Я не знал, что ответить — марши мне никогда не нравились, да и оркестр играл как-то скучно, но разочаровывать Рехнера мне не хотелось. Поэтому я соврал, сказав, что под такое можно и в пляс идти. Только сейчас, когда пишу об этом, задумываюсь, как же я глупо прозвучал! Рехнер же тогда тихо рассмеялся, и сказал, что другого ответа услышать и не ожидал. А я так и не понял, хорошо это или плохо».

«11 Февраля 1938 г.

      На премию, которую мне выплатили, я купил себе радио и поставил на стол в своей комнате, все той же на берегу Эльбы. Рехнер сказал, что будет заходить почаще, чтобы слушать чудесную музыку не только в кафе».

«28 Февраля 1938 г.

      Я решил, что работа обычным врачом не для меня. На эту мысль меня подтолкнул Иоганн, когда я в очередной раз заговорился и начал рассуждать об открытии новых видов микроорганизмов вместо запланированной на этот вторник операции. Он сказал, что в Мюнхене есть кафедра биологии, в которой из меня могут сделать неплохого ученого-теоретика.       Да, брошу эту убогую грязную работу костоправом в Дрездене и пойду покорять вершины научных знаний на родине национал-социалистической партии. Иоганн мое стремление поддержал и дал мне адрес одного из аспирантов, чтобы я с ним связался и показал свои научные работы. А ведь их накопилось приличное количество. Мне уже не терпится показать все те теоретические исследования, которые так и просятся, чтобы их исследовали на практике».

«16 Марта 1938 г.

      Людвиг и Максимилиан принял меня радушно. Я, признаюсь, не ожидал. Кафедре оказались крайне интересны мои изыскания о природе бактерии Коричневой чумы, недавно впервые зафиксированной в Дюссельдорфе. Они увидели потенциал в моей работе, а потому без особых вопросов выделили мне людей и денег для дальнейшего изучения вопроса.       Одно лишь меня волновало — родословная. Пока что мои коллеги не пытались докопаться до истины касательно моих недалеких предков, но это был лишь вопрос времени. Некоторые уже смотрели с завистью, подстегиваемые моими значительными достижениями за столь короткий период.       Когда ко мне приехал Иоганн, чтобы поздравить с новой должностью, то заверил, что с документами у меня проблем не будет. Он тоже уволился из больницы и поступил на службу, при чем сразу в ряды Охраны.       «Йозеф, не волнуйся, — он это говорил так легко и спокойно, что мне тоже становилось легко и спокойно, — Ты делаешь правильную работу, разбираясь с этой чумой. А за правильную работу государство не наказывает, оно помогает. Да и мне, как твоему старому другу, будет несложно черкнуть пару бумажек»       «Спасибо. Черный тебе к лицу»       Тогда я сказал именно так. Не знаю, почему, ведь черный его бледнил, а круги под глазами делал заметнее. Он в ответ как обычно только усмехнулся».

«24 Марта 1938 г.

      Документы с моей новой родословной пришли свежие, на белой бумаге. Я смотрел на имя и фамилию своей несуществующей бабки и пытался к ней привыкнуть. Ортодоксальная еврейка так просто стала чистокровной немкой — мне даже на секунду стало жаль мою настоящую бабулю, похороненную в Берлине».

«09 Июня 1938 г.

      Болезнь распространяется. Новые случаи были зафиксированы в Кельне, а потому меня начали торопить с результатами. Не могу вылезти из этого душного помещения ни на секунду: сверяем бумаги, проводим эксперименты, безрезультатно пытаемся их повторить. Мои лаборанты стараются помогать там, где могут, но все зря. Мы ни на шаг не ближе к вакцине.       Решив проветрить голову я уже далеко за полночь вышел из Людвига и Максимилиана и пошел прочь из центра города, в обратную от своей квартиры сторону. Пустой город освещался редкими фонарями, и в оставшейся темноте я видел отблески фигур — проституток, женщин и мужчин. Женщины носили короткие платьица и неудобные туфельки, мужчины же, наоборот, выдавали себя только взглядом. Почему-то мне казалось, что партия не позволила бы в своем родном гнездышке подобный разврат, но вот эти люди — стояли и ждали, привлеченные светом фонарей.       Я замечал, как мелькали лица, кого-то брали и уводили. Некоторые лица я узнавал, они были партийные работники. Конечно. Партия не просто какая-то далекая идея, а люди, которые ее составляют. Люди там обычные, такие, как все, только чуть более кровожадные. Ну и пусть.       Устав от бесцельной ходьбы я завернул в один из более приличных тупиков и сунул одному молодому парню несколько купюр в карман пальто».

«27 Июня 1938 г.

      Сегодня забрали для допроса одного из моих лаборантов — Йонаса Коха. Оберштурмфюрер сказал, что его дед оказался евреем и эти данные необходимо было более детально подтвердить. Когда я спросил о возможной дате освобождения Коха, он ничего не ответил, но взглянул на меня как-то странно. Больше задавать вопросы оберштурмфюреру мне не хотелось».

«19 Июля 1938 г.

      Кох не вернулся ни через неделю, ни через две. Я пытался выведать хоть какую-то информацию у Иоганна, но он в Дрездене ничего не знал. Более того, посоветовал вообще не интересоваться его судьбой — мои поддельные документы все еще были свежие.       Да, я ведь теперь не еврей. Мне не нужно больше волноваться, не нужно больше знать, не нужно больше опасаться. Их судьба — не моя судьба.       Изготовление вакцины пришлось продолжать без него».

«27 Сентября 1938 г.

      Ничего не получается. Все испытания проваливаются. Дни и ночи я и оставшиеся лаборанты проводим в лаборатории, наблюдая за умирающими крысами в клетках. Но сдаваться без боя я не намерен.       Нам нужны ресурсы, новая аппаратура и более квалифицированные сотрудники. Все это можно достать лишь в одном месте: Министерстве здравоохранения. Туда лежал мой путь, к которому я в каком-то смысле был готов. Иоганн по телефону давал советы, как правильно ублажать министров и депутатов, как подмазываться и как подхалимничать.       Я его слушал, сидя в удобном кресле в съемной квартире и куря сигарету. Его голос расслаблял, почти убаюкивал, и я просто глупо улыбался, представляя его лицо в этот момент. Как он сидит напротив меня, закинув ногу на ногу, как проводит пальцами по губам и ухмыляется. Смотрит так, будто видит насквозь.       Да, пишу глупости, понимаю. Но не могу себя сдержать. Иногда оно просто рвется изнутри. Наверное, на днях следует сходить и еще раз полюбоваться красоте ночных фонарей».

«03 Ноября 1938 г.

      Мои ежедневные походы к высокопоставленным чиновникам дали результаты. Они обещали помочь медикаментами и некоторыми деньгами, чтобы я смог нанять тех докторов наук, которых сам посчитаю достойными.       Касательно аппаратуры они оказались гораздо более непреклонными. Как оказалось, многие талантливые конструкторы покинули Рейх еще десять лет назад. Единственное, что они смогли предложить взамен, так это ставить эксперименты не на каких-то крысах, а на более деликатных подопытных. Они объяснили, что так будет проще для всех.       К концу дня, стоя на улице у входа в административное здание, я держал в руках пропуск в ныне закрытую деревню Дахау».

«хх хх хххх

      Я представлял, что там происходит. Слухи доходили.       Не хочу об этом писать.       Это не моя судьба.       Я приехал, чтобы проверить. Может быть, у меня что-то и получилось бы с вакциной. Я знал, что из таких мест никто не возвращался живым, поэтому мне казалось это правильным, что я хотя бы воспользуюсь этим ради науки. Иоганн уверял меня в этом как никто другой.       Но когда моя нога ступила на эту землю, мое мнение поменялось. Толпы людей копали траншеи в центре одного из лагерных полей, одетые в черно-белые робы с желтыми и розовыми звездами, вшитыми в них. Изможденные трупы лежали в хаотичном порядке до того момента, пока их не утаскивали другие заключенные, не менее худые и не менее болезненные. Мне казалось, что, взгляни они на меня, в их глазах читалась бы злоба и ненависть. Однако в тех немногих случаях, когда они поднимали свои выпуклые сухие глаза на конвоиров в мазутно-черной форме, те были только лишь пустые. За каждый такой взгляд их били дубиной по шее и голове, и едва живые тела падали на землю. Воя не было, криков тоже. Оставался только запах гниющей плоти и тяжелый марш ботинок.       Когда я собирался наконец покинуть это богопротивное место, я заметил возле низкой конюшни человека, чья фигура показалась мне очень знакомой. Кох тащил острый белый камень к груде десятка точно таких же. Дотащил, положил, а потом присел на корточки и больше не поднялся.       Это не моя судьба».

«хх хх хххх

      Страх сковывает меня. Не могу перестать об этом думать. Когда звонит телефон, я думаю, что это может быть Иоганн, а потому не отвечаю. Я закрываю глаза, и вижу перед собой поле с траншеями. Черепа на фуражках. Черепа возле окопов…»              Механическая рука Виктора Петрова перелистнула несколько грубо вырванных из дневника страниц. Как же он устал это читать.

«31 Декабря 1938 г.

      Мы все же смогли достичь некоторых результатов в изучении природы Коричневой чумы, однако их все еще не хватало для исцеления или хотя бы предотвращения заражения.       Недавно прошло Рождество, а потому из окна моей лаборатории можно было разглядеть остатки украшений уличных лавок: венки, елки и свечи. На неглубоком снегу виднелись следы туфелек и ботинок, переплетающихся в хаотичном порядке, быстро заметаемые свежей метелью. Через это же окно я заметил, как ко входу в университет подошел Иоганн.       Он мне еще несколько дней назад по телефону сообщил об этом визите. Почувствовал мое отдаление и как коршун ринулся возвращать доверительные отношения. Меня до сих пор иногда бьет дрожь, когда вижу эту черную форму.       Похоже, мою внезапную нелюбовь к черному он тоже почувствовал, а потому пришел в гражданском. Отряхнул зимнее пальто и шляпу от снега, и только лишь затем с улыбкой на лице протянул мне руку. Я ее пожал, но от окна не отсел, продолжив наблюдать за падающими снежинками.       «Я слышал, ты наконец смог показать нашему минздраву что-то новенькое», — он стал надо мной и положил руку на плечо.       Уже и не помню, что именно я ему ответил. Только помню, что сбросил его руку с плеча.       «Йозеф, не надо так. Я же тебе стольким помог, — схватил меня за подбородок, да так, что щелкнула челюсть, — А сейчас ты ведешь себя, как обиженный ребенок. Взгляни на меня, ну, — его пальцы скользнули выше, к щеке, — Ты ведь не хочешь терять такого друга, как я?»       Я не хотел.       Не хотел остаться один, или остаться без средств на существование, или остаться без возможности продолжать исследования, или оказаться на месте Коха. Поэтому я накрыл его ладонь своей и прикрыл глаза.       Это не моя судьба».

«05 Февраля 1939 г.

      Иоганн подергал за некоторые ниточки в Министерстве здравоохранения, и вот я уже вместе с ним спокойно хожу по берегу Шпрее, наблюдая за проплывающими утками. Я получил отличное место в своей альма-матер.       Мы с ним болтаем на отстраненные темы, однако все чаще я чувствую недомолвки с его стороны. В правительстве грядет что-то большое…»              Виктор закатил глаза и перелистнул несколько страниц, бегло их осматривая: началась война, он остался в Берлине, над чем-то работал, параллельно изучал русский. В какой-то момент он, похоже, попал на фронт. Описывал очередную вспышку Коричневой Чумы.       Еще пару лет назад у Виктора от этих слезливых историй сердце бы кровью обливалось.

«18 Марта 1945 г.

      Мои руки потеют. Я слышу свист пролетающих над Берлином советских самолетов и тут же хочу прикрыть голову, даже находясь в здании. Особенно находясь в здании.       Мою квартиру разрушила бомба. После увольнения из армии в связи с ранением мне приходилось ютиться в ночлежках для точно таких же несчастных, как я. Все мои документы потеряны, я даже не могу претендовать на размещение в военных бараках.       Рейх проиграл эту войну, очевидно, но я тонуть с этим гнилым кораблем не планирую. Я пожертвовал слишком многим при НСДАП, чтобы вот так просто оказаться под очередным снарядом или пойти под трибунал, когда Союзники войдут в город.       Я выгрызу свое место в этом новом мире, чего бы мне это ни стоило».

«16 Апреля 1945 г.

      Стоя в паспортном столе, я думал лишь о двух вещах: чтобы моя взятка сработала, и чтобы мне хоть немного поверили.       Я принес секретарше в единственном сохранившемся административном здании еды, воды и одежды. Пришлось идти на хитрости, иногда воровать, чтобы собрать достойную потребительскую корзину, но оно явно того стоило.       Справка об утрате личных документов на имя Михаэля Штокхаузена будет готова через три дня».

«29 Мая 1945 г.

      Я смотрю на свою фотографию в новом паспорте. Благодаря этой жалкой книжке я не нахожусь на расстрельных площадках советов, не подвергаюсь допросам британцев и не заполняю анкеты американцев.       Михаэль Штокхаузен спас Йозефа Гольденцвайга от виселицы.       В разрушенном Восточном Берлине, который оказался под советской оккупацией, мне жилось хорошо. Не так хорошо, как под крылом нацистской партии, но жаловаться, наверное, не стоило. Иоганн пропал с радаров и уже вряд ли вернется в их поле, да и поделом ему.       С новой властью нужно научиться работать, иначе со временем станет совсем туго. Возвращаться к врачебной практике я не планирую, а ученым из павшего Рейха наркомы просто так не доверяли. Нужно было как можно скорее искать обходные пути и, кажется, у меня появилось пару идей».

«09 Декабря 1945 г.

      Строить из себя коммуниста оказалось очень легко. Ненависти, как у нацистов, эта работа не требовала, а потому давалась мне как никогда легко. Да и Чума границы Германии покидать не собиралась, а потому мои изыскания шестилетней давности оказались как нельзя кстати.       По прошествии стольких лет я вернулся в лабораторию, вновь взялся за колбы и горелки и принялся изучать болезнь заново.       Советская техника оказалась прогрессивнее моей родной немецкой. Похоже, коммунисты нашли в своих просторных недрах нечто такое, что помогло продвинуть их технологические исследования далеко вперед. Конечно, к этому чуду науки меня и близко не подпускали, однако я мог видеть те инструменты, которые были созданы на его основе. Как ученый я не мог не восхищаться».

«22 Января 1946 г.

      Похоже, моим исследованиям опять пришел конец. Как только работа вышла на последний этап, мое неблагоразумное начальство приказало упаковать все имеющиеся наработки и отправить прямым письмом в Москву.       Как же нечестно! Даже нацисты не позволяли себе подобной наглости — вот так просто забирать из-под носа дело моей жизни. Но конечно же, я отправил, а как я мог поступить иначе? Поспрашивав у своих интернациональных коллег мне удалось выяснить, кому же именно я безвозмездно отдал эти титанические труды длиной почти что в десятилетие.       Мои исследования попадут в жадные лапы неких Сеченова и Захарова».       Виктор показательно зевнул и пролистнул еще несколько страниц.

«13 Мая 1948 г.

      Сегодня мне пришли ежемесячные роялти за те две статьи, которые я с таким трудом выложил в один низкопробный научный журнал. На них я мог бы зайти купить булку и немного маргарина.       Что меня удивило гораздо больше — вместе с роялти мне пришло письмо из Москвы. Я процитирую, мне не сложно.       «Герр Штокхаузен.       Предприятие 3826 приглашает Вас присоединиться к нашему коллективу выдающихся ученых со всех уголков Советского Союза. Ваши знания как основоположника вакцины от Коричневой чумы являются для нас незаменимыми. Мы ожидаем Вашего активного сотрудничества и вклада в развитие науки нашего прекрасного государства.       С превеликим уважением, Д.Сеченов.»       Долго думать мне не пришлось. Маргарин с булкой я сегодня покупать уж точно не буду».

«16 Мая 1948 г.

      Я стоял с чемоданом на перроне и ждал поезда Берлин-Москва. Покидать родину оказалось не так сложно, как я изначально предполагал. После войны у меня не осталось ни работы, ни друга, ни жизни — только лишь выживание.       Однако несмотря на это я не мог сдержаться и вспоминал альма-матер в Берлине, квартиру в Дрездене, лабораторию в Мюнхене. Через меня вновь проходили все приятные и неприятные эмоции, связанные с этими городами, но я их отпустил. Они останутся лишь здесь, на этих потрепанных страницах, а я про них окончательно забуду. Забуду, как забыл про коллег в больнице, про Коха, про Иоганна.       Меня зовут Михаэль Штокхаузен, мне 35 лет, и моя прекрасная жизнь только начинается».              Виктор аккуратно закрыл дневник Михаэля и поднес его к горящей свече. Какая вульгарная гадость! И, наверное, ни слова правды. Неловко переступая с ноги на ногу Виктор вышел из помещения, оставив дневник догорать на красивом столе бывшего заместителя генерального директора.