Частицы

«Но я разожгу огонь твоих глаз

Я даю тебе силу

Я даю тебе власть»

      ХРАЗ лежал на тумбочке в спальне Нечаева и только и мог, что беспомощно шевелить полимерными манипуляторами, с их помощью рассматривая серую задушенную комнатушку. На самом деле, ему было все равно — на Нечаева, на его жизнь и окружение. Но такими темпами, которыми двигался к бутылке больной на голову бывший майор комитета государственной безопасности Сергей Нечаев, ХРАЗ эту комнату вряд ли покинет в ближайшее десятилетие. Существование в виде полимерной перчатки, конечно, его не особо беспокоило, но все-таки хотелось самостоятельно передвигаться, хотя бы время от времени.       Но в Лимбо все становилось иначе. ХРАЗ становился вновь Харитоном, он мог спокойно управлять всем, чего касалась его рука и видел перед своими глазами все невероятное разнообразие человеческого воображения и миропонимания. Вот, что делает человека — человеком. Не тело, не потребности, не нужда, а идея. Мысль. Нельзя было не согласиться с мистером Декартом. Je pense, donc je suis. Вот они, все эти люди на его ладони — мертвые тела тяготили их существование, но в Лимбо они стали от них свободны, как были свободны еще до рождения.       — Харитон, когда-нибудь ты себя этой работой убьешь, — Дима стоял в свете утреннего солнца около кухонной плиты в их московской квартире и жарил нечто очень приятно пахнущее.       Сегодня суббота — выходной день. Для кого угодно, но не для Харитона, а потому он стоял на кухне уже одетый, готовый идти в Академию Последствий за Филатовой, а потом вместе с ней отправляться обратно в «Павлов». Странная сцена, если посмотреть со стороны: Дима почти раздетый, только разве что в халате, и Харитон, укутанный и пиджаком, и жилетом, и рубашкой, в штанах и туфлях. Харитон сразу заметил, Дима хотел что-то еще ему сказать, но быстро закрыл рот и вновь вернулся к приготовлению яичного омлета.       — Буду поздно, — все, что Харитон сказал в ответ; а ему больше ничего и не надо было, между ними не существовало никаких взаимных обязательств.       Воспоминания — яд в крови, ожоги на теле. От них надо избавляться при первой же возможности. Нечаеву один раз уже повезло избежать бремени памяти, но он, как глупый ребенок, пытался это все вернуть, вновь стать зависимым от собственных слабостей. ХРАЗ среагировал на движение Нечаева, как тот выкинул сигарету в небольшую баночку около окна и пошел переодеваться, все это время направляя свой взгляд куда-то в сторону. Через несколько минут полного молчания он резко крикнул в пустоту и, не став надевать второй носок, как можно быстрее выбежал из квартиры. И ХРАЗ опять остался один, обездвиженный и брошенный, без возможности управлять, только манипулировать.       В Лимбо его вернуло необычное ощущение изменения. Екатерина вновь собирала данные для Димы, и в этот раз она слишком сильно приблизилась к Харитону. Легко перенаправив Екатерину в нужную сторону, Харитон решил немного задержаться и наконец доработать формулу, согласно которой ему получится расширить свои возможности в Лимбо. Эта формула вполне могла быть и простым умственным экспериментом, гипотезой, ведь в некотором роде в задачи Лимбо входило проверить, интерпретировать и визуализировать результат. Дима всегда был хорош в мышлении «за рамками» и, казалось бы, недостижимых мысленных экспериментах.       Харитон шел с Димой по парковой аллее около границы «Челомея» поздним вечером, окруженный щебетанием ночных птиц и стрекотом цикад. Редкие лампы освещали мощеную дорогу, ведущую вглубь, а столь редко идущих навстречу людей Харитон даже и не замечал. Наверное, Дима смотрел на окружавшую их действительность гораздо поэтичнее, более глубоко и детально, вдохновленный красотой. Он любил природу, свежий воздух, солнце и удушающую жару, но больше, конечно, радовался прохладным вечерам, остужающим порывам ветра и холодному свету луны. Как-то это даже все по-детски глупо. К чему боготворить огонь если он убивает, и к чему лелеять воду если она топит?       — И вот я думал, как лучше было бы применить наброски кода для искусственного интеллекта, которые нам предоставил Петров? Хотелось бы, конечно, чего-то более конкретного. Но потом я подумал. Не в этом ли может быть идея? В неоднозначности. Дать роботу самому выбирать наилучший путь действий, в рамках заданных программ и несколько небрежно описанных моральных принципов?       В ответ на это можно было только горько усмехнуться — идиотская идея, если задуматься хоть на секунду, да еще и малоисполнимая. Но Харитон видел в чужих глазах страсть, стремление, надежду — все то, чего он никогда в жизни по-настоящему не чувствовал.       — И чего ты хочешь этой свободой воли роботов добиться? Утопии для людей? Построение утопий никогда ничем хорошим не заканчивалось. Нужно строить не социум, а изменять человека, искажать его само основание. Только так сможет сработать хоть бы доля твоих идей, — на такое заявление Харитона Дима ответил продолжительным взглядом, — Натура мешает человеку стать по-настоящему идеальным. Стремление быть…       И поток его мыслей оборвался. Дима стоял в свете лампы около лавочки, с портфелем в одной руке и пиджаком в другой, он смотрел на Харитона смеющимся взглядом, мягким и добрым. Беззлобным, хотя сам Харитон злился. Дима его просто жалел, думал сейчас, какой же он все-таки глупый, ничего не смыслит в глубинном познании жизни. Да, так оно и было. Вот он приблизился, так близко, что мог легко положить руку на плечо, взглянул сверху вниз, ведь он был тоньше и на пол головы выше, и смотрел этими сочувствующими глазами. Димина рука с плеча переместилась на щетинистое лицо, большой палец начал настойчиво поглаживать щеку и скулу — Харитон вдруг почувствовал мимолетный всплеск эмоций, гадких, противных, липнущих к подкорке мозга. Это удушающее желание, не подвластное его воле, вырывалось наружу со звериным оскалом, но прервать эту стимуляцию Харитон не смог. Его тело просто перестало слушаться.       Дима не умел целоваться, а Харитон даже не пытался учиться. Его мерзкий язык словно змея проникал внутрь, оставлял за собой дорожку слизи, вязкой и горячей. Зубы стучали по зубам, отдавая тупым дребезжанием, клыки разрывали сухие губы. Руки Димы обвивали, казалось, все его тело, сжимали, сдавливали и душили, душили, душили. Какое мерзкое блядство. Тела, мясо и кости из которых эти тела состоят, надо сжигать, высвобождая чистоту и ясность знания.       Среди болезненных ощущений и гнетущих мыслей Харитон еле смог различить чужие шаги, приближающиеся к нему со спины. Резко развернувшись и высвободившись из пут, он увидел уверенно идущего к ним Штокхаузена, немного уставшего и немного вспотевшего. Он нес в руках нечто похожее на отключенную от питания модифицированную «Грушу», и передвижение с ней давалось ему с большим трудом. Пыхтя как паровоз, Штокхаузен бросил «Грушу» на лавочку и произнес только одно: «Наши коды взломали».       Нечаев вернулся, когда снаружи уже начинало темнеть. ХРАЗ в этот раз даже не попытался его окликнуть, потому что заметил сразу — он сегодня все-таки добрался до бутылки. Пьяная свинья, которая сейчас выглядела в точности как бывший майор КГБ, завалилась на кровать и допила оставшуюся водку за один глоток. Глотнув немного больше, чем требовалось, Нечаев поперхнулся и закашлялся, да так, что не удержался и упал на пол, отхаркивая не только водку, но и сопли со слюнями. Жалкое зрелище, безусловно. Хотя, справедливости ради, пришел он в себя довольно быстро, и после этого сразу принялся вновь ругаться с несуществующим собеседником.       — Сергей. Вам стоит отдохнуть, — Нечаев среагировал на голос ХРАЗа неожиданно быстро, однако совсем не так, как можно было от него ожидать:       — А ты? Ты-то что, профессор? — голос Нечаева сбивчивый, куда-то спешащий и невнятный, — Ты думаешь я свихнулся, а? Это он меня изменил. Что-то в воздух впрыснул, отравил, — он подполз к тумбочке, где лежал последние пару недель ХРАЗ, и взглянул на высунувшиеся из звезды усики, будто бы пытался заглянуть прямиком в глаза, — Это не я, понимаешь? Это все он. Не веришь, ну?       — Почему же, верю. Товарищ Петров явно повлиял на вас гораздо сильнее, чем можно было подумать изначально.       — Товарищ… Да какой он товарищ, — Нечаев переместился в более удобное положение, прислонившись спиной к кровати, и его искаженное страданием лицо немного расслабилось, — Глупо теперь это все. Товарищество, — ХРАЗ заметил, как Нечаев вновь сфокусировал взгляд на пустоте, но в этот раз ничего не сказал, только чаще задышал, — Харитон, ты же родился до семнадцатого года, да? А как тогда было?       — Я вам много не расскажу. Когда гремела революция, мне было всего одиннадцать лет. Да и слушать меня будет не так интересно, как Диму, — после столь фамильярного обращения ХРАЗа, Нечаев бросил на него злобный взгляд и надулся, — Я рос в крестьянской семье. Отец батрак, мать доярка. А вот у Димы, у него была богатая жизнь. Собственное имение, земли, библиотеки, няньки, ты знаешь. Все атрибуты той самой «буржуазии», — показать кавычки ХРАЗ не мог, поэтому он просто несколько раз качнул полимерными усиками.       — Ешь ананасы, рябчиков жуй, — процитировал Нечаев, параллельно будто бы от кого-то отмахиваясь, — Да уж. Дмитрий Сергеевич никогда мне об этом не рассказывал.       — Он не любит вспоминать это время. И я могу понять, почему. Ведь красные убили тогда его отца и брата, а потом сожгли имение. Он с матерью только и успел, что сбежать в Петербург. Уж не знаю, на что они там жили и как. А потом, через несколько лет, он смог поступить в университет в Москве. На тот же факультет, что и я. Он уже заканчивал обучение, а я туда только поступил.       — Погоди. Как это, убили? — Нечаев вскочил с места и взволнованно уставился на ХРАЗа, пытался найти в чужих словах ложь, хоть у него это и не получилось бы.       — Ты родился в начале двадцатых, так? Тебе о таком в учебниках еще не рассказывали, а я все это видел. Да, видел, и слышал. Ужасное дело эти первые годы, с этим я не спорю. Но их можно понять. Партию можно понять — finis sanctificat media. Дима принимает все это слишком близко к сердцу. Ведь что им еще оставалось? Новый мир можно построить только на руинах старого.       ХРАЗ говорил, но Нечаев уже не слушал. Вновь ругался с несуществующим оппонентом и уже, наверное, забыл, что он вообще-то вел разговор. ХРАЗ не протестовал, ворошить прошлое и дальше не хотелось, а хотелось сейчас только лишь спокойствия. ХРАЗ хорошо помнил обстоятельства, при которых Дима рассказал ему о своем родном доме, уничтоженном до самого своего основания. Это была одна из многих их официальных поездок в Ленинград, как раз выпавшая на белые ночи. Дима тогда усиленно готовил самую впечатляющую речь на съезд партии, такую, в которую даже Харитон мог бы поверить. Мог, если бы не видел каждый этап ее написания: от гнева до принятия.       Они шли мимо бывшего дворца Юсуповых, а нынче переоборудованного под «Дом учителя», и Дима по непонятной для Харитона причине упомянул, что знал Князя еще в Империи, они встретились на одном из балов. «И что с того?» — хотел было вызывающе спросить Харитон, но сдержался. Фасады дворца, тем не менее, выглядели впечатляюще: высокие массивные выбеленные колонны, державшие на своих плечах широкий ярко-оранжевый третий этаж, а над ними всеми возвышался неразрушенный герб семьи, обрамленный барельефом двух благородных львов. Архитектура в своем роде и есть один из тех самых пиков развития человеческой мысли.       — Мне было шестнадцать, когда я его встретил, — продолжил Дима, несмотря на отсутствие ответа со стороны Харитона, — Меня тогда отец впервые привел на бал. Я, конечно, все еще выглядел, как обычный подросток. Но голос уже сломался, и отец посчитал это достаточным признаком, — он обернулся в сторону Харитона и мягко улыбнулся, будто бы ждал реакции, — Я стоял в углу и смотрел на них всех. Напыщенные дамы и не менее напыщенные кавалеры. Безвкусное золото на стенах, лепнина на высоком потолке, громадные люстры. Но потом я замер в нетерпении. Он вошел в помещение, и блистательная комната засияла еще ярче, вспыхнула огнями. Этот мужчина, которого сопровождал другой мужчина, завораживал своим сиянием, уверенностью и легкой наигранностью. А потом он танцевал с ним. Кружил, пересекал зал так, будто бы никто не видел. Но они все смотрели и все видели. Да… Я помню этот день как сейчас. Даже стоя здесь вижу его искрящееся блеском лицо так, будто он прямо передо мной. Неужели… Ну неужели ты никогда такого не чувствовал, Харитон?       — Нет.       Коротко. Сухо. Димин рассказ Харитона особо не впечатлил. Мужик вошел в бальный зал — и для описания этого мгновения обязательно нужно было тратить две минуты собственной жизни? Дима по глазам наконец понял чужое настроение и расстроился. Больше на Юсуповский дворец ему смотреть не хотелось, и он поспешил идти дальше, к его и Харитона временному жилью в одной из сталинок. Почему-то, когда Дима так уверенно уходил все дальше и дальше от замершего на месте Харитона, тому вдруг становилось как-то не по себе, неловко и неуверенно. Может и правда стоило ответить немного помягче? Отмахнувшись от всех мыслей, Харитон просто молча последовал за Димой.       Питерские квартирки маленькие, сырые и серые. По крайней мере, таковой являлась та, в которую поселили Харитона с Димой. Харитону, в общем-то, разницы никакой не было, где именно жить, а вот Дима в душном пространстве чах, не мог сосредоточиться на работе. То вода, капающая с крыши под которой они жили, попадала на бумагу, то гадкая чумная мышь под ногами пробегала, то ветер из приоткрытого окна дул так сильно, что сбивал стоящие на столе чернильницы. Подготовка к съезду партии затягивалась.       — И что же… И что же вы видите в будущем, товарищ председатель? Нет… Каким вы видите наше будущее. Наше общее будущее, — Дима говорил тихо, бубнил себе под нос, вручную переписывая страницу за страницей, пытаясь составить наиболее идеально выверенный текст.       Харитон сидел на кровати, тугой и скрипучей, на единственной в комнате, а Дима — за письменным столом, который представлял собой не более чем несколько брусьев, собранных вместе.       — Наше с вами общее будущее не в рабочей силе человека, но в рабочей силе робота. Глупость… Рабочей силе. Надо по-другому. Хм. Будущее в…       Он закончит писать, снимет костюм и они лягут в кровать вместе.       — На какой уровень прогресса выйдет наше общество? Выйдет… Коммунистическое общество.       Дима прижмется грудью к спине, обнимет вроде бы во сне, поцелует губами шею вроде бы случайно. А Харитон только и сможет, что чувствовать давление, боль и блевотное чувство, застрявшее в глотке. Как бы ему хотелось от всего этого освободиться.       Поэтому, когда он проживал свои последние секунды, поглощаемый красным полимером, страха он не ощущал. Вот она — свобода в самом что ни на есть искреннем и полном понимании. Нет тела, есть только идея. Нет оков, есть только возможность. Позже, Дима молил Харитона о возможности вновь вернуть ему тело, но тот только молчал. Харитон смог подключить черный полимер к внутренним механизмам «Груши», и таким образом поддерживать формальное общение. Но по поводу нового тела он продолжал стоически молчать, частично из-за того, что Диму все-таки расстраивать не хотелось. Ведь Харитон уже принял решение: он останется таким, как бы это ни было непривычно и отталкивающе, и как бы долго Дима не смотрел на него с глубокой печалью.       — Эй, профессор, — Нечаев стоял у окна и смотрел на затянутое грозовыми облаками серое небо; алкоголь окончательно выветрился из его организма, — А какого это быть, как ты? Ну, не иметь тела.       — Лимитирующе. Мне передвигаться гораздо более проблематично, чем вам, Сергей. Хотя это если смотреть только с вашей перспективы. С другой стороны, я свободен, как никогда до этого. Точно также, как могут быть свободны и все остальные люди. Обременявшие меня всю жизнь оковы были сброшены, и я наконец смог почувствовать спокойствие. Вас же все еще тяготят пороки собственного тела, я это вижу. Вы страдаете, и только полное отречение от прошлого существования вас исцелит. А ведь лечение такое простое. Откажитесь от собственного существа, и вы познаете исключительное умиротворение.       — Да, наверное, — Нечаев тяжело вздохнул, и впервые за целый день сосредоточил свой взгляд на пейзаже за окном, — Но умиротворение, это ведь не счастье. Это… Как его. Ну, отсутствие. Отсутствие вообще всего. Я не понимаю, как это может быть лучше, чем пусть и херовое, но существование. И вообще! — дернув плечом, он сурово посмотрел на ХРАЗа, — Мне еще есть, ради чего жить. Да, я сейчас в полном дерьме. Но это мое дерьмо. И идет твое умиротворение нахуй!       Только сейчас Харитон понял, почему Дима своим пасынком и личным охранником выбрал именно Нечаева, из всех возможных талантливых агентов. В голосе, лице и жестах Сергея Харитон сейчас слышал голос, видел лицо и жесты только Дмитрия Сергеевича Сеченова. Его напор и страсть, его безудержное желание жить, несмотря ни на что. И почему-то от этого стало гадко.