Однажды

Бежать, бежать и бежать. Куда — не ясно, ясно только, что если останешься, то сгинешь в зыбучем, остро-жгучем, алом. Миша, Миша, Мишенька, святой, светлый как бирюза взгляда, въедающегося под кожу, под пальцы, под сердце, на котором оседает алмазной крошкой и жжется, жжется, жжется. А теперь он всё такой же, Мишенька, как много-много лет назад, только взгляд больше не гордый, нет, теперь всё больше какой-то обжигающий, от него сводит спазмом пустой желудок, до зубовного скрежета сводит и уже не отпускает. Ярко-алый, алый цвета ядовитого, светофорного в дождь, в ночь. Тревожного, не огненного — оголённо-электрического, как свет в глаза. Что же ты не рад? Обрёл и сразу потерял и теряешь, теряешь, теряешь, когда он смотрит так, что не коснешься, даже не подумаешь коснуться. Он как железо, как сталь, как вывернутый со всеми потрохами наружу, а потом сшитый идеально, но так неправильно, что теперь не Миша, не Мишенька, но Михаил. И страшно, и горько, и ничего не сделаешь. Предатель, предатель! Повторяется и повторяется, страшно, страшный, а всё равно как в бреду после каждого удара подниматься. Не заскулить, не завыть от того, как он похож и непохож одновременно. Миша, Мишенька, которого теперь не обнять, только руки сломаешь, по одной, по пальцу. «Что же ты, Сашенька, не рад? Не мил я тебе теперь?» И голос у него такой же, только елейно-зловещий, от которого сердце трепещет как птичка в клетке, как перед расстрелом в тёмной комнате тюремной, в камере, откуда ни входа, ни выхода. — Саша, Сашенька, — и он просыпается, всё ещё в бреду, в липком холодном поту, с подступающими к самому горлу (только бы не разрыдаться!). — Плохой сон? — Миша, настоящий Миша — и глаза у него цвета лазури, прямо такие, какие нужно, — гладит его скулу, убирает с лица прилипшие влажные локоны и смотрит, смотрит, смотрит. — Плохой сон, — выдыхает Саша, прикрывает глаза и делает пробные глубокие. Вдох. Выдох. И выплывает, проскакивает, сон остаётся безопасным мыльным пятном где-то там, откуда покажется ещё не раз.