Однажды

Саша толкает его к стене сам, в гранитно-серых глазах нет и намека на шутливость, а Миша всё-таки пробует: — Это что, взятка? — но голос подрагивает, в нём столько непривычной робости, что Московский даже сомневается, он ли это сказал? Саша опускается на колени. Нет, не Саша, Александр Петрович, гордый, слишком непокорный, во взгляде — отблеск былого величия, Санкт-Петербург — парадиз, алмаз в короне Российской империи. В такие секунды Миша сомневается во всём. Сам сменивший столько перевоплощений, он, из крови, криков, из грязных денег, из подлости и несгибаемого мужества, столько раз горевший, гаснущий, но каждый раз из пепелища, снова и снова. Такой, что сам давно стал пламенем, сталкивается каждый раз с этими холодными глазами и замирает. Саша улыбается хищно, тонкие изящные губы изгибаются отдельно от остального лица. Властный и безумно, безумно красивый. Он ничего не говорит, какие уж тут слова? Просто мраморными пальцами расстёгивает ремень на чужих штанах, спускает их вместе с бельём, проводит медленно рукой по всей длине. Пальцы у Саши всегда слегка прохладные, что бы ни случалось, и он это прекрасно знает, с нескрываемым удовольствием наблюдает за дрожью, проходящей по Мишиному телу. Только холодная стена за спиной не даёт Мише окончательно потерять контроль, она же единственное, что удерживает его на ставших такими ватными ногах. Саша, кажется, не обращает на это совершенно никакого внимания, подаётся вперёд: ярко-красное на батистовом, гипсовом белом, он проводит языком, дразнит, будит щекотно-неприятное внутри, судорожное по телу, по рукам. То жар, то озноб. Миша закрывает глаза, дышит загнанно, тяжело. Горячо. Из желаний только вцепиться в идеально-уложенные волосы и потянуть на себя до гортанного стона, до удивления во взгляде, до блеска от подступающих невольно слёз. Что-то дикое, почти забытое внутри шепчет: «пусти, пусти». И он срывается, перехватывает контроль и дальше всё снова идёт так, как он хочет: быстро и резко. Саша замирает на секунду от удивления, а потом, конечно, подчиняется, давится, но покорно следует за этим, совершенно новым ритмом. Мир разваливается на отдельные фрагменты, где поочередно: ярко-красные губы, блестящие глаза, резкие движения, которые смазываются, как на фотографии, где нерезкий свет превращается в линию. Когда напряжение становится невыносимым, когда кажется, что вся кровь собралась где-то в висках и он уже ничего не слышит, тогда всё внезапно кончается. Испачканное Сашино лицо выглядит растерянным, а Миша, как зачарованный, проводит большим пальцем по припухлым губам, молочно-белое на ярко-красном, смазывает, довершает картину, а в голове у него совсем пусто и стоит он уже совсем неясно на какой силе. Саша тяжело и громко сглатывает. Проиграл? Победил? Ведомый чужой рукой, поднимается и позволяет вовлечь себя в поцелуй.