Трепещущая благодать

Я и Ники терпеливо стояли, пока пожилой домовладелец с бакенбардами пересчитывал наши деньги во второй раз. — Арендная плата за следующий месяц вносится авансом, через неделю, — он посмотрел на нас, сощуриваясь. — У вас его нет, вы будете выселены в тот же день. Никаких исключений или продлений. И уж точно никаких возвратов. — Конечно, — сказал Ники. — Уверяю Вас, мы... — Но мы заплатили за полный месяц. Конечно, Вы... – я замолчал с болезненным стоном, когда Николас впился пальцами в моё плечо. — Да, и любой другой домовладелец в Париже потребовал бы вдвое больше, — сказал Ники. — Совершенно верно, — кивнул мужчина. Он посмотрел на меня с нескрываемым презрением, надёжно пряча деньги в карман. — Ты должен позволить своему другу вести переговоры. Твой язык может навлечь на тебя кучу неприятностей, молодой человек, — он покачал головой и, продолжая бормотать, пошёл прочь вдоль по коридору. — Вы, провинциалы, буйные шуты. — Теперь только одно... — Не обращай внимания, Лестат! Пойдём обустраиваться, хорошо? Я уверен, у месье Дюпона есть другие дела, которыми нужно заняться. Николя провёл меня через дверь справа от нас и закрыл её, прежде чем я успел закончить свой протест. Он со вздохом прислонился к той, а я недоверчиво посмотрел на него. — Николас, это всё, что у нас было! И он хочет той же суммы ещё до конца месяца? Это грабёж, это хищничество, это!... — Так здесь всё устроено, Лестат, — он оттолкнулся от двери и подошёл к единственному окну на противоположной стене. — Его условия более выгодны, по сравнению с тем остальным, что мы могли себе позволить. Я сказал это не только для того, чтобы успокоить его, — он достал носовой платок и вытер пыль с подоконника, открывая затем ставни. — Но и потому, что это действительно довольно неплохая комната за такую цену, — он высунулся наружу, чтобы осмотреть окрестности, а после жестом пригласил меня присоединиться к нему. — Иди сюда, посмотри, у нас даже есть вид на собор! Я подошёл к нему, скрестив руки на груди, всё ещё сердитый, и выглянул через его плечо. — О чём ты говоришь? Я не вижу ничего похожего на... Он притянул меня к себе, чтобы я высунулся вместе с ним. — Это вон там! — он указал. — За самой высокой крышей, рядом с трубой, видишь? Я прищурился и высунулся ещё дальше, собираясь отозваться насчёт зрения Ники, когда увидел: самый край одной из западных башен, выглядывающий из-за крыш. Я закатил глаза. — Ну что ж, тогда я беру свои слова обратно! Это место - выгодная сделка, оно стоит в четыре раза больше, чем мы за него заплатили! — я опёрся руками о подоконник, любуясь открывающимся видом. — Знаешь, я удивлён, что он этого не сделал. Не прорекламировал роскошную комнату с видом на часовню. Может, тебе и приходится просить на улице милостыню за возможность поесть, но, по крайней мере, ты можешь спать спокойно! — я изобразил всю сцену широким жестом руки. Ники посмотрел на меня с кривой улыбкой. — Ты уже готов вернуться домой, в свой замок? — И отказаться от всего этого? — я повернулся и посмотрел на заброшенное крысиное гнездо в камине, на пустую деревянную и веревочную кровать, улавливая слабый запах мочи, исходящий от ночного горшка. Я вздохнул. — Отбрось эту мысль. Ники тихо рассмеялся. Он на мгновение замер, прежде чем заговорить. — Знаешь, я бы не стал тебя винить, — его голос стал тише. — Ты всё ещё можешь, если захочешь. Деньги - это ерунда, — перед его следующими словами последовала чуть более продолжительная пауза. – Отец принял бы меня обратно, если бы я согласился... Я наклонился и поцеловал его. Он застыл от удивления, но затем его рука легла мне на затылок, и он притянул меня ближе. Я отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза, улыбнуться, погладить его по щеке, на которой уже начала пробиваться щетина; у него не было возможности побриться, как и у меня. — Это было жалко, и ты это знаешь. Чтобы избавиться от меня, потребуется нечто большее, чем это, дорогой, — я в последний раз поцеловал его в лоб и прошёл на середину комнаты. — Итак, сначала мы должны купить матрас, — я провёл носком ботинка по грязному полу. — И, я думаю, метлу. Идём же, Ники! Я думаю, мы сможем собрать достаточно денег, если вернёмся на ту угловую улицу. Вчера твоя игра там была весьма прибыльной. И мы отправились в путь. *** К заходу солнца постельное белье было разобрано, пол вычищен настолько, насколько это было возможно без щетки, и мы поднялись на крышу, чтобы разделить половину буханки чёрствого хлеба. Когда на выцветшем фиолетовом небе появились первые слабые звёзды, я лёг на спину и стал наблюдать за ними. Казалось, они просто возникали одна за другой по мере того, как уходил день. — Вот и всё, Ники, — сказал я. — Это начало, настоящее начало. Всё, что было до этого, было просто подготовкой. Декорацией к выступлению, если хочешь, — я улыбнулся звёздам, и они подмигнули мне в ответ. — Теперь мы сыграем те роли, которые должны были сыграть. Он бросил последний черствый, несъедобный кусок корки на мостовую. — И какая же роль тогда моя? — он лёг на спину рядом со мной. — Безумный скрипач? — Да, но люди только поначалу будут думать, что ты сумасшедший, пока не признают твой талант. — Ты, конечно, знаешь, кем это тебя делает? — спросил он. — Что? Он бросил на меня игривый взгляд. — Дьявол, которому я продал свою душу. Я повернулся на бок лицом к нему, приподнявшись на локте. — И что? Стоило ли это того? — Это ещё предстоит выяснить, м? — он скрестил руки за головой и закрыл глаза. — Если дьявол сможет найти оплачиваемую работу, чтобы мы снова могли пить вино и есть хлеб, тогда я посчитаю это честной сделкой. — Дьявол в процессе над этим, — лукаво сказал я. — А пока, — я кладу руку ему на грудь, просовываю пальцы под ткань рубашки. — Есть ли что-нибудь ещё, что дьявол может сделать, чтобы заработать себе на пропитание? Он отбил мою руку и резко сел, окидывая взглядом окна, которые были видны с нашей крыши. — Лестат, ты что, с ума сошёл? — он зашипел. — Да ладно тебе, Ники. Это же Париж! — я повысил голос, зазывая город, чтобы ему было лучше слышно. В соседнем переулке залаяла собака. — Мы здесь невидимки. Просто еще одна парочка бродяг из провинции, — я обнял его и положил подбородок ему на плечо. — Как ты думаешь, кому могло понадобиться шпионить за нами? Может быть, голубям? Он отстранился от меня и начал осторожно спускаться к нашему окну. — Для этого потребуется всего один человек. Одно слово месье Дюпону, и мы снова окажемся на улице. Или того хуже. Я вздохнул, признавая своё поражение, и последовал за ним. — Что случилось со всеми вашими разговорами о просвещении и разуме? Конец всем суевериям? — Да, что же, среднестатистическому парижанину ещё предстоит немало поучиться. И очень мало причин для этого, — он забрался обратно в комнату и протянул руку. — Пойдём, давай хоть раз отдохнём в нормальной постели. Я зажёг свечу и закрыл ставни, пока Николас проверял надёжно ли заперта дверь. Когда день подходил к концу, до меня дошло, что этой ночью у нас будет больше уединения, чем когда-либо прежде. Даже там, в деревне, когда мы запирались в комнате на постоялом дворе, всегда существовала опасность, что за Ники придёт его отец или за мной придёт один из моих братьев. Именно по этой причине основная часть наших самых незаконных деяний происходила на открытом воздухе: в лесу, который я так хорошо знал, у развалин монастыря на холме, а иногда и на чердаке сарая на отцовских землях. С тех пор как мы уехали в Париж, у нас было гораздо меньше времени для таких вещей. А когда у нас и было время, нам не хватало уединения. В лучшем случае мы проводили ночи в конюшнях и общих комнатах придорожных таверн, в худшем - в любом импровизированном убежище, какое только могли найти. Не раз я радовался хорошей погоде, когда мы устраивались на ночлег под звёздами. И вот мы оказались по-настоящему одни, впервые в жизни. Ники сел на скамью перед очагом, чтобы снять сапоги. Я подошёл к нему, коснулся его плеча. — Нет, позволь мне, — я опустился перед ним на колени, поставил свечу на пол и принялся снимать его обувь. — Знаешь, если бы три месяца назад кто-нибудь сказал мне, что весной я вернусь в Париж и младший сын маркиза будет снимать с меня сапоги, я бы рассмеялся ему в лицо. Я перешёл к пуговицам на коленях его бридж. — Ты бы не смеялся, если бы тебе сказали, что ещё сделает с тобой сын маркиза, — я взглянул на него с ухмылкой. — Неужели ничто не отвлекает тебя от твоих порочных мыслей? Даже голодание? Его тон был беззаботным, а на губах играла улыбка. — У тебя всё перевернуто с ног на голову, Ники, — я раздвинул его ноги немного шире, чтобы поместиться между ними. — Порочность - это отвлечение. Если только ты не знаешь лучшего способа скоротать время? Когда он не сделал ни малейшего движения, чтобы помешать мне расстегнуть пуговицы на его боках, я понял, что одержал победу. Затем он поцеловал меня, и я стал уверен окончательно. Раздевшись до рубашек, мы перебрались на нашу недавно застеленную кровать. Я не осмеливался озвучить лихорадочные мысли, которые роились в моей голове, пока процесс не пошёл полным ходом. Николас значительно усовершенствовал свою технику, в частности, в одном вопросе, и как раз демонстрировал её мне, когда я набрался смелости прервать его. — Ники, — я погладил его по волосам, отрываясь от его рта. — Иди сюда. Он приподнялся до моего уровня, и я притянул его к себе для поцелуя. — Что такое? — прошептал он мне в губы. — Тебе не понравилось? Скажи мне, и я... — О, нет, Ники, — я обнял его и уткнулся лицом в его шею. — Ты был великолепен, — прошептал я ему на ухо, затем прикусил, вызвав у него лёгкий смешок. Я вздохнул, чтобы унять остатки нервов, и продолжил: — Я просто подумал, что мы могли бы попробовать что-нибудь новое сегодня, — я почувствовал, как он слегка напрягся, и успокаивающе погладил его по спине. — Никто не сможет застать нас врасплох, ты же знаешь. Никто даже не знает, где мы, — я откинулся назад, чтобы посмотреть на него в янтарном свете нашей единственной свечи. — Здесь только мы, Ники, — я погладил его по щеке, провёл большим пальцем по губам. — Ты и я. В тусклом свете его карие глаза показались чёрными, когда он взглянул на меня. На лбу его проглядывались морщинки, свидетельствующие о тревожном раздумье, и я почувствовал, как под моей рукой на его груди участилось сердцебиение. — Что ты хочешь, чтобы мы сделали? — тихо спросил он. Я почувствовал, что ступил на туго натянутый канат и теперь должен постараться сохранить равновесие. Я усмехнулся. — С твоих губ это звучит как мрачное предложение! — я поцеловал его. Когда он замешкался с ответом, я начал покрывать поцелуями его шею. — Это не обязательно. Я бы хотел, чтобы мы делали то, что ты захочешь, Ники, — я опустил руку между нами. Его физическое возбуждение ослабло за время нашего разговора, но тут же вспыхнуло с новой силой от моего прикосновения. — Просто следуй своей страсти. Тебе больше не нужно сдерживаться, — я охватил оба наших члена и он толкнулся в мою ладонь. — Делай то, что естественно, Ники, — прошептал я ему на ухо. Внезапно я оказался на спине, и он целовал меня с такой страстью, что у меня перехватило дыхание. Я продолжал дрочить нам двоим, пока не стало очевидно, что Николя не пойдёт дальше по собственной воле. Я обхватил его ногами за бёдра и оторвался от его губ, чтобы как можно незаметнее, учитывая ситуацию, сплюнуть себе на ладонь. Он замер. — Лестат, — прошептал он. — Ники, — прошептал я в ответ с оттенком озорства, поглаживая его своими влажными пальцами и пытаясь расположить его поудобнее. — Лестат, ты же не серьёзно? — он присел на корточки и посмотрел на меня сверху вниз. Казалось, он слегка испугался. — Конечно серьёзно, — я приподнялся, чтобы поцеловать его, одновременно пытаясь отпустить его обратно на себя. — Всё в порядке, Ники. Просто расслабься, — когда он отказался двигаться, я откинулся назад со вздохом и немалым разочарованием. — Бесполезно притворяться, что ты этого не хочешь, — я прижался к нему бёдрами. — Избавь нас обоих от лишних хлопот и оставь моральные соображения на завтра, а? Тогда ты всегда сможешь попросить прощения, — я улыбнулся. — В самом красивом соборе Франции, не меньше! Как только эти слова слетели с моих губ, я, конечно, понял, что вляпался в пресловутую историю. Выражение его лица помрачнело, и он отвёл взгляд. — О, нет, не слушай меня, — я снова встал и убрал волосы с его лица, поцеловав в лоб. — Я с трудом понимаю, что говорю, у меня в голове все путается, когда я с тобой, — я немного отстранился от него, опустился на колени и начал покрывать поцелуями его кожу через вырез рубашки. — Забудь, что я вообще что-то сказал, и мы продолжим с того места, на котором остановились, — я опрокинул его на спину и, задрав его рубашку на животе, провел пальцами по темным волосам, которые вели от пупка к члену. — Кое-что проверенное временем, — я оставил несколько нежных касаний губами вдоль его длины. — Так тебе лучше, Ники? — Лестат, — он удержал меня, когда я начал накрывать его член своим ртом. — Лестат, — это был вздох, когда он произнёс моё имя второй раз. Он покачал головой и отвернулся, поправляя рубашку. — Нам нужно немного поспать. У нас впереди много работы. — И как ты собираешься заснуть в таком состоянии, в котором находишься? — я прижался к нему поближе и снова просунул руку под подол его рубашки. — По крайней мере, позволь мне сначала помочь тебе с этим. Тогда, поверь мне, ты будешь спать так же крепко, как... Его рука крепко сжала моё запястье. — Хватит, Лестат! — в его голосе прозвучала суровость, к которой я не привык. Я неуверенно рассмеялся. — Ну же, Ники, я только... — Просто оставь всё как есть, — он отвернулся и натянул на плечи мой бархатный плащ из волчьей шкуры, который служил нам одеялом. — Ложись спать, Лестат. С нарастающим ужасом я понял, что он не шутит. Я вздохнул и лёг на спину, испытывая отвращение к себе за то, что испортил такой приятный вечер. Я дал ему немного времени, надеясь, что он повернётся и извинится, будто бы он не понял, что на него нашло, должно быть, это говорит голод, неужели ты не простишь меня? Так, на чём мы остановились? Не повезло. Я положил руку ему на плечо и поцеловал его. — Спокойной ночи, Ники. — ...Спокойной ночи. Он скинул мою руку и поплотнее закутался в плащ. Я задул свечу, перевернулся на живот и попытался устроиться поудобнее. Моя подушка была слишком комковатой, как бы я ни старался придать ей форму. Наш матрас был набит соломой, которая щекотала и колола там, где касалась кожи. Это, по крайней мере, ускорило уход моего главного источника дискомфорта и рассеянности. Тем не менее, я совсем не так представлял себе нашу первую ночь в отдельной комнате. Сон не шёл долго, а когда наконец пришел, был прерывистым и поверхностным. Кажется, я проснулся в четвёртый или пятый раз, когда открыл глаза от тусклого света, проникающего сквозь ставни. Я застонал и перевернулся на другой бок, накрыв голову подушкой. Мгновение спустя Ники пошевелился и придвинулся ко мне поближе, обняв меня одной рукой. Я улыбнулся про себя и только начал снова засыпать, как меня разбудили всё более настойчивые движения его бёдер. Я повернулся к нему лицом, намереваясь разбудить нежными поцелуями и ласками. Я едва успел пошевелиться, когда его рука легла на моё бедро и вернула меня в исходное положение. — Николас! Проснись, — рассмеялся я. — Погляди, до чего ты довёл себя? Я же говорил тебе, что мог бы... Быстрым движением, которое, без сомнения, было осознанным, он потянул мою рубашку вверх. Внезапный контакт кожи с кожей заставил меня замолчать. Я задохнулся. — Ники? — это всё, что я смог выдавить. Прикосновение его щетины к моей шее вызвало у меня приятный шок, когда он прошептал мне на ухо: — Ты был прав, Лестат, — и прижался своим членом к моей заднице; он был таким твёрдым, что, должно быть, было почти больно. — Я хочу, — нотка едва сдерживаемого желания в его голосе вызвала такой прилив крови у меня между ног, что у меня закружилась голова. — Боже, Ники... Он отпустил моё бедро. Последовала пауза, во время которой позади меня произошли небольшие движений. Затем снова давление его члена, скользкого от слюны, на этот раз ищущего входа, и его горячее дыхание на моем ухе. — Ты... — Да! Да, Ники, пожалуйста, — выдохнул я. Он подался вперёд, я помог ему найти удобный угол проникновения, и он проскользнул внутрь. Я сделал глубокий вдох и схватил его за руку. Он прерывисто выдохнул и подался чуть глубже. Моё имя сорвалось с его губ, как ругательство, и он начал двигаться во мне. Я вскрикнул, схватился за подушку и впился в неё зубами. Я почувствовал укол боли и понял, что он двигался слишком быстро, но вскоре меня охватило и наслаждение. На деле, я опередил боль так быстро, что внезапно осознал, что нахожусь на грани, и едва успел взять себя в руки, прежде чем она настигла меня. Я потерял всякий смысл того, что мог бы сказать, если бы для этого вообще были слова. Всё было в экстазе, и каждый раз, когда он входил в меня, приносил с собой еще одну небольшую волну, пока я не выдохся, но всё ещё жаждал его. Как раз в тот момент, когда я подумал, что сойду с ума, если это будет продолжаться ещё немного, его темп ускорился, стал прерывистым, и он издал такой страстный звук, что всё моё тело напряглось в ответной судороге удовольствия. Он прикусил моё плечо, чтобы заглушить свои стоны, когда кончал. Наше затрудненное дыхание постепенно сменилось тихой утренней тишиной. Городская тишина, которую я слышу впервые; тишина в нашей комнате, подчёркнутая затаенной активностью пробуждающегося Парижа вокруг нас. Я с улыбкой слушал, как первые повозки катятся по булыжной мостовой, и далёкие голоса, разговаривающие в успокаивающем ритме. Ники крепче обнял меня. Он прижался губами к моей шее сзади и глубоко вдохнул, словно наслаждаясь моим запахом. Я накрыл его руку своей, поднёс его пальцы к своим губам, чтобы поцеловать тыльную сторону. Его левая рука, та самая, на которую я так любил смотреть, когда она скользила по струнам его скрипки. — Я люблю тебя, — прошептал я. На этот раз я не прибегал к легкомыслию, чтобы смягчить чувства, как это часто бывало со мной. — Я люблю тебя, Лестат, — прошептал он в ответ. — Я твой. И в этот момент, словно по сигналу, зазвонили колокола собора. — Ах, вот видишь, так и должно быть! Сам город празднует нашу любовь, Ники. Он рассмеялся. — По-моему, он хочет сказать, что нам давно пора вставать с постели. Он начал подниматься. Я удержал его. — Нет, еще немного, пожалуйста, — я сказал это с большим чувством, чем намеревался, и почувствовал, как краска заливает моё лицо. Он со вздохом сдался. — Хорошо, Лестат. Еще несколько минут, но потом нам действительно нужно одеться. Я крепко прижал его к себе и почувствовал полное удовлетворение. Колокола прозвонили новый час, прежде чем мы поднялись навстречу новому дню.